Лифт

“Синяя уставшая комната”, как когда-то называла вечернюю квартиру его мама. Он аккуратно снимает обувь. Машинально. Двигается на диван. Синий потолок. Стены разъезжаются в тишине.

Вместо него в комнате сидели отрывки разговора с отцом по телефону. Неловкие и всё ещё незалеченные, кособокие. С выпавшими из них важными частями.

Голубая печаль сгустилась в углу комнаты. Над Книгой.

Подчёркнутая фраза и мелкая подпись “прилагательное поставлено специально”. Конечно оно поставлено специально. Это же литература. Но он продолжает читать книгу и заученные сероватые фразы. Оставленные вжимающимся карандашом. Следами его матери.

В них не лежало поздравлений с повышением. Или каких-то утешений после неудач, тёплых объятий безопасности. Но у него была целая книга сплетённых мыслей его матери, и какого-то Платонова.

Он возвращался к ней каждые несколько недель. Что-то тянуло его в этот уголок скорби, к заученному диалогу с призраком. Его мать любила книги. Отец говорил, что до этого она любила совершенно другую и что Платонов появился у неё внезапно. Она обменяла Ту самую книгу в Библиотеке.

И после этого её отвезли в больницу. Откуда она больше не вернулась.

Отец частично обвинял этого Платонова в смерти мамы. Говорил, с Той книгой пропал и стержень, державший жизнь его матери. Она перестала бороться именно после того дня.

Теперь же Платонов сидел в его руках. Он выжидал в углах. Чтобы зацепиться за него голубой печалью оконченного рабочего дня. Заполнить пустоту тёплыми сероватыми линиями. Которые вползали в его голову. Обкручивались терновником. Кусали виски, пока из них не вытекали остатки хорошего дня. Заменяя их печалью.

Руки впёрлись ногтями в зажёванную обложку.

Платонов съел не только его мать, но и все те голубые пустые вечера. Вырвал и его жизнь.

Окно открылось с жадным вздохом. Запуская вечерние песни птиц внутрь. Выгоняя тупо садняющую пустоту. Кусты снизу вспорхнули крыльями упавшей книги.

Комната отхлынула все звуки.

Книга случайно выпала. Да же? Он ёрзал рукавами джинсовки по пальцам. Зелень оплёванных стен давила на виски. В них колыхалась боль. Вскочившая от лязганья дряхлого лифта. Который всё никак не заменят. Ржавая коробка разинула беззубые впалые челюсти и проглотила его в желтоватое свечение. Подрагивание. Именно он-то, по словами его отца, и отобрал Ту книгу и душу его матери.

Теперь же Платонов высасывал его. Может, и хорошо, что книга выпала? Никто больше не выжидал его в углу квартиры. А ещё…

Дверцы разъехались, проскрипев в его уши. Облупленные двери отшатнулись в холодный вечер.

Он остановился под своими окнами.

Кусты снизу уже вернули бодрое положение. От книги не осталось и следа. Но он упрямо пригнулся. Закопался в листве.

– А ну-ка встал оттуда!

Недовольство гаркнуло старческим голосом откуда-то сзади.

Там, приперев морщинистой рукой покосившийся бок, стоял Геннадий Какой-тович, жил этот дед в одной из сорока квартир его дома. Говорят, что он сумасшедший.

– А, Вадик, не узнал, – охнул старик, увидев, кто сидит в кустах, – но ты это промысло забрось, у нас так Стёпку повязали. Хороший мальчуган, да вот захотел лёгкие деньги-то раздобыть.

И понеслось у него. Про какого-то никогда не существовашего в этом доме Стёпку и его семью, тоже никогда не заезжавшую в дом. Пустая болтовня. Каждое слово которой сменялось иглой в виске. Тени чернели. Набирались злостью. Пальцы сжимались и разжимались. Застревая с глухим скрежетом между положениями. Серые фразы его матери проткнутым шариком метались в его голове. Их уже было не найти. Только воссоздать.

Захудалый книжный мигал перегоревшими лампочками. В тёмно-синих пятнах деревьев и машин. Магазин озарялся возгласами темноволосой девочки с ярко-красной прядью – она жила на пятом этаже. С семьёй. Которая сейчас радостно склонилась над какими-то пустыми картинками. В пустой книжке.

Платонов перескочил с полки в его руки. Они чесались заученными фразами и их мягкими завитушками. Теплотой карандашных линий. Которые мигом вернутся на свежие страницы. Он восстановит очертания следов его матери.

Быстрее, пока картинки в его голове не расстаяли серой жижей. Да где же этот лифт?

В жёлтом сиянии белые старницы походили на того Платонова. Вот только без потёртостей. Да и корешок больно раскрывался.

Он с усилием оторвался от книги. Свет не мигал. Лифт казался почти что новым. Неужели помыли? Но ведь швабра с ведром и Тамарой проходится только по утрам. Полустёртые цифры на кнопках проявились с новой свежей силой.

А та, лишняя кнопка – покрытая вековым налётом грязи, как нечищенные годами зубы – блестела. По краям горела красноватым свечением.

Она мягко просела под его пальцами. Послушно вжалась в панель. И упруго вернулась обратно. Как те кусты, проглотившие Платонова.

А лифт всё ехал. Без тряски и скрежета. Всё больше пугая его. Должен же он когда-нибудь остановится. Ему надо успеть записать все те серые улыбки и восклики. Поучения и размышления. А они с каждой минутой всё рядели и рядели. Истончаясь как его волосы на лбу, выпадая.

Зачем он только нажал на эту кнопку.

Кабина врезалась во что-то. Его тряхнуло. И высыпало на этаж.

Незнакомо чистый и светлый.

Окна лестницы всматривались в какой-то золотой туман. Тяжёлый как сахарная вата. Переваливавшийся на розовато-серые ступени добрым свечением. Вытаскивая болезненность из стен цвета морской болезни. Теперь они свежо дышали мятой и лугами.

Справа и слева от него вздрогнули и раскрылись стройные стеклянные двери. Из проёма – выраставшего от самого пола до потолка – приятно тянуло теплом. Вылезавшим к нему под ноги пушистым и мурчащим дружелюбием.

– Добрый день, молодой человек, будьте добры…– выплывшая из чьего-то рта фраза повисла. В объятьях громадного пространства.

В темноту потолка взлетели жёлтые шары. Приглядевшись, он различил тоненькие шнуры, на которых мерно покачивались эти светильники. Даже стоя у входа, он ощущал жар, расходящийся от них.

Разноформатные и разномасштабные кресла пёстрых расцветок обживали квадратный паркет. Они подобно диким животным, то сбивались в кучки, то стояли поодаль, то обступали маленькие круглые водопои – столики. В центре которых вырастали чудные хрустальные вазы с каким-то наполнением.

Вся мебель окружалась красочными обоями с геометрическим рисунком: длинные горизонтали с вертикальными полосками. Ширина каждой из полосок…

Это были не обои, а аномально ровно забитые стеллажи. Ряды книг поднимались выше золотых солнц, уходили в темноту. Уносили за собой потолок, а вместе с ним и что-то жуткое и страшное из его нутра. Что-то пригибавшее его к земле, а сейчас пропавшее. Словно всё это время он неправильно дышал, не воздухом, а чем-то гадким и вредным. А теперь его лёгкие раскрылись наполную. Голова закружилась улыбкой и закинулась ещё выше. К недосягаемой светом черноте. Никак не пугающей, а вкрадчивой и терпеливой. Мерцающей звёздами. Как когда-то в каком-то прошлом. Когда они ездили… на дачу? Или на озеро? Куда-то загород, наверное. “Вот здесь Орион, гнавшийся всю свою жизнь за монстрами. Никто так и не узнал, где и как он умер. Просто в один момент он пропал, а затем появился одной ночью вот там. Звёзды забрали его себе. Как и Кассиопею, которая…”

– Будьте добры, оставьте вещи на вешалке, – снова дошёл до него голос. От человека за стойкой.

– Тут вы можете налить себе чай или кофе, а там уборные, – голос из рта незнакомца вытекал расплывчато. Он казался каким-то неопределённым пятном без точных характеристик скорости говорения или тембра, расползавшимся во все стороны. Оседая пылью на шкафах. С которыми сливалось и лицо мужчины. Да и вся его фигура. Он будто отказывался быть воспринятым, упрямо растекаясь водой из пригоршни. Сквозь всевозможные щели пальцев. Только не пальцев, а -

– Странное место, – хрипло гаркнул кто-то за спиной. Голова вскинулась к звуку, чтобы увидеть какого-то мужчину, постарше его. Упирающегося в бок рукой. Что-то знакомое было в этой фигуре, вот только мысли расплывались как… как кто-то, кого он видел? Или может быть не видел? Но это не так и важно.

– Главное, что хорошее, – ответил он ему. Слова машинально расслабились улыбкой. К которой присоединился каркающий смешок. Прощёлкавший в его ушах мягким жжением. Радостью. Они всмотрелись друг в друга. Морщины всё яснее проявляли себя на лице человека. От глаз разбегались линии-лучики, углубляясь в светлое мягкое, как нагретый летним солнцем пластилин лицо.

Они кивнули друг другу.

И каждый пошёл дальше исследовать пространство.

В его глаза раз за разом врезались лица. Вырываясь в нему из всего окружения. Свежими глазами, короткими фразами, перетекающими в крылатое, повисшее в золотом воздухе спокойствие.

Стеллажи всё не кончались. Паркет лавировал между ними змейкой лабиринта. Сводя его с новыми людьми или сводя новых людей с ним. Какая-то старушка с яркой красной прядью среди копны чёрно-серебристых кудрей даже выдал ему печеньку. Хоть она и была вытащена из многочисленных ваз, однако хрустящая сладость держала тепло ладоней человека. Полностью меняя вкус. Наполняя его ценностью.

Так он и бродил: пожёвывая печеньки, наливая то чай, то воду, кивая людям, уходя всё глубже и глубже в разрастающуюся библиотеку.

Пока впереди не мелькнуло окно. С тем же золотистым туманом.

Отражающимся о столик.

Рядом с которым в бархатно-синем кресле восседала девушка. Серые глаза плавно проследили его шаги. Поднялись к лицу. Впёрлись неуютно остро. Протыкающе выискивая. Сквозняком голубой комнаты. Он насупил брови, выталкивая ими странный образ. Чуждый тихому золоту ламп и липким шоколадным крошкам печенья.

Похожая озадаченность осела и в лице девушки.

– Никак не могу понять, время застыло в рассвете или закате, – она снова повернулась в окну. Распахнутое, оно проливалось дождевой свежестью. Предгрозовым трепетом. Скошенной травой. Едва проснувшейся от первого весеннего дождя липой. Вот только чёрные тени снова вылезли из его памяти.

– Хорошо, что время не двигается, – образ синих стен пугал его. Своей чужеродностью. Вырванностью из чужой жизни.

– А я люблю эту синюю уставшую комнату, – вздохнула девушка. Пальцы её сжались в лежавшую на коленях книгу. Вот только они будто сжали его виски. Но недостаточно сильно, чтобы выдавить из них То важное. Промелькнувшее и вспорхнувшее вечерними кустами. Теперь это важное застряло где-то в темноте. А оно было самым ценным. И нужным. И -

– Ой, а что это у вас за книжка? – звук её речи выскочил вверх, к звёздам потолка, чтобы потом опуститься вокруг его плеч. Плотным одеялом. Нагревающим его кожу вокруг глаз.

– Котлован, Платонова, а у вас? – слова зашатались в его адамовом яблоке.

– “Пикник на обочине” братьев Стругацких, – улыбнулась она, – в который раз перечитываю, а оно всё глубже уходит. И всё время у них то вперёд скачет, то будто бы назад вытягивается, мучительно так, а потом… ой, извините, совсем вас заговорила.

Девушка снова отвернулась в золотой туман окна.

А он молчал. Все эти свист, подскоки, прыткие оглядывания слов уже когда-то встречались в его жизни. Вот только теперь он не могу вспомнить ни единый отрывок из неё. Что-то поддушивало его мысли. Но ему не было плохо, напротив – он готов был стоять тут всё то время.

– Сколько бы вы не “заговаривали”, время-то не идёт, – присел он в кресло напротив. Странная дрожь улеглась, оставила его в покое, вернула то лёгкое и светлое дыхание.

– Может объективно и да, но я вижу как бегают ваши глаза.

– Куда бегают?

– То по окружению, то пропадая в мыслях, – тонкие сухие пальцы тяжело пробарабанили по книге, – а тут мысли застревают мухами в золотой паутине.

– Вам тут не нравится?

– Тут приятно, но меня ждут снаружи, – между её тёмных бровей возникла складка. Осторожно поднялись серые глаза, – ты же спрашивал как выбраться?

– Если понадобится выход – спрошу у кого-нибудь.

Оба замолкли. Квадратики паркета мигали светлыми полосами досок. Рыжевато скользил блеск дерева по столику. Ему было некуда соскочить. Он бродил вперёд-назад.

– Но я не то что бы хотел вернуться, наверное. Тут куда бы не пришёл – везде есть собеседник.

– Да, тут целая Александрийская библиотека, собеседников и не пересчитать, – артистично развела руками женщина, – а вот книга мне твоя приглянулась. Всегда хотела почитать Котлован, хочешь обменяться?

Что-то странное блеснуло в её улыбке, но его руки уже обхватили к потрёпанную обложку Пикника.

– Боюсь только, что от Стругацких в моей книге совсем ничего не осталось, – поёрзала плечами женщина, не торопясь взять его Платонова.

Потом она всё-таки вытянула ладонь за книгой. Он же бережно гладил трещины на мягкой обложке Пикника.

И что-то в нём замерло.

Котлован пересёк стол. Задрожал в его пальцах.

Сухие руки опустились вокруг его вытянутой. Утешая рождающуюся снова и снова дрожь. Укладывая её в свою потрескавшуюся кожу. Холодную, но до невозможности тёплую. Жгущую до приятности. Сливающуюся с его кожей. Как единое целое.

– Я не могу тебя тут оставить одного, – её шёпот синим сквозняком разворошил золото библиотеки. Затем её руки опустились на книгу, поднимая её с ладони-

Он был в темноте. Скупой на понятные очертания. Холод ночи просочился под джинсовку.

Ключ вползает в замок.

Поворот.

Дверь открыта.

Серые глаза. Мягко обвитые вокруг его предплечья руки. Потрескавшиеся. Сухие.

Он отбрасывает дверь в квартиру. Утопающе хватается за включатель. Свет раскрывает жёлтые исписанные страницы.

Пальцы сжимают знакомый серый почерк. Знакомое серое тепло.