Декаданс

Воспоминания пропитаны запахом сирени. Ли опрокинула её на пол, когда бежала, опрокинула на лакированный каштановый пол. Усеянный брызгами и россыпью лепестков, меж лужиц и осколков стекла, он именно тогда раскрыл для Герберта свой глубинный цвет. Орнамент сирени, упавшей в самый тёмный коричневый тон, проступал сквозь дымовую завесу двора. Герберт жёг листву уснувшего на зиму сада, костёр трещал и струями бился вверх, застилая ступени, порог и пол коридора. Костёр трещал, а сирень наивно валялась на полу и пахла маем.

- Неужели она моя! Она моя! – думал Герберт.

И крутил шершавый винт приёмника на запястье, где сквозь треск эфира слышался пульс Ли. Он глухо звучал и мешался с шипением костра, но был так жив, так боек, что Гебу казалось, будто он находится внутри самой девушки. Теперь он знал, где именно она спряталась, водил пальцем по мигающей зелёной точке радара. Его самообладания хватало лишь на это, и он чувствовал, как потеет, при мысли остаться рядом с Ли, живой и настоящей.

На чёрном экране радара плыли зелёные линии, они дрогнули, когда уловили её приближение, но Герберт почувствовал это раньше. Девушка сжалась до миллиметровой зелёной точки света, и сердце её забилось слышнее, а Геб знал, что она придёт заранее.

Ли выскользнула в коридорный проём, и парень выключил приёмник. Он опасался непрошенных чёрных волн, которые так липли к девушке, и могли нагрянуть, когда им вздумается, но всё равно отключил его. Быть может, он и волны также учует, прежде чем они отыщут их, отыщут Ли – свою добычу.

Геб не стал тушить угли, чтобы тепло отгоняло чёрный фон за деревянную ограду сада. Ли шла прямиком за ним, практически вплотную, смущаясь, она прятала глаза, но не отставала. Пара плыла в самую глубину сада, где множество сливовых деревьев, вопреки объятиям холода, роняли на землю сочные плоды; от их стволов тянулись густые нити проводов, то разбредаясь в разные стороны, то сплетаясь в жирные пучки, вдоль которых таял лёд.

Герберт первым полез по лестнице, труба, её заключавшая, устремлялась вверх, внутри пахло пластиком и жжёной проводкой, из-за освещения покатые стенки казались зелёными, но Ли не особо осматривалась, только иногда одёргивала руки от перекладин.

- Будь осторожна, лестница накаляется неравномерно, поэтому двигайся медленнее, тогда получится перехватывать горячие – предупредил Геб заранее у входа.

Лестница нагревалась не специально, её поверхность опутывала ещё одна цветастая сеть проводки, питавшей генератор оранжереи, где росла сирень. Раньше Герберта не беспокоило такое побочное явление, он играючи одергивал ладони, не задумываясь и не сетуя, но сейчас ежеминутно поджимал губы и, когда Ли тревожно вздохнула, парень оглянулся к ней вниз с хмурым видом.

- Я не хотела разбивать вазу, случайно вышло – пробормотала она незамедлительно после столкновения с его недовольным взглядом.

Герберт промолчал. Глядя в очередную перекладину перед собой, он ещё сильнее сдвинул брови, переживая, что девушка неверно истолковала его недоброжелательную физиономию.

Добравшись до кабины, они наконец смогли сесть и отдохнуть, пока махина лифта услужливо тащила их вверх.

Молчание не тяготило Ли, но настораживало Геба, пытающегося расслабить мышцы лица и угадать настроение спутницы. И он не слабо сожалел, что не существует прибора такого уровня, по крайней мере, пока не существует. В уме он уже приступил к его разработке и гонял схемы, меняя мысленно чертежи, и потому время их совместного нахождения рядом пролетело со скоростью света. Парень понял, что волнение улеглось, когда перестал ощущать, что потеет в присутствии Ли. Как и всегда мозговой штурм творил с ним чудеса.

Шахта упиралась в широкое помещение, открываясь люком в полу. Когда они вылезли под его просторные своды, Герберт принялся за затворы. Три мощных железных круга, толщиной с ширину ладони, слой за слоем накрыли друг друга. После завершающего щелчка парень обернулся, в тот самый момент плечи Ли облегчённо опустились, она обмякла на пол.

«Теперь не страшно» - подумала она.

Герберт, забыв о смущении, подхватил её и отнёс на матрац. Выглядывая из-под пледа и множества подушек, которыми Геб её обложил, девушка наблюдала за его движениями – руки берут чайник, вода льётся куда-то вниз, появляется чашка, а потом увеличивается, увеличивается, приближаясь к ней, размывается, растекается, превращаясь в пятна, которые внезапно проглатывает темнота.

***

Её руки дрожали, её руки хотелось рассматривать, особенно предплечье левой руки. От запястья до локтя у Ли тянулся металлический шов, а сбоку, словно родинка под самой подушкой ладони, темнела кнопка.

Шов интересовал Герберта не меньше, чем девушку интересовала его оранжерея сирени с встроенным автоматом для монет.

Парень ежедневно доставал монеты, цвета песчаника, из бугристого кожаного кошелька и опускал их в ржавую расщелину автомата, откуда они падали в стеклянный баллон. Стукнувшись о его дно, монеты с шипением плавились, и в одну сторону утекала тёмная смолянистая грязь, а в другую золотистая жидкость. Благодаря ей сирень могла расти.

Монеты таяли, Ли говорила:

- Мне повезло, что именно ты нашёл меня. Я видела столько безумия, столько гадости, столько… - запнулась она. – когда волны накрывали. Люди вокруг сходили с ума, а я… Мне хотелось только спрятаться.

- Помочь остальным, значит, самоуничтожиться.

- Знаю, волны этого и хотят, в этом их суть – самоуничтожение. И всё же… Мне повезло, ты сумел помочь и …

- Остался в живых? Ли, я техноверт, это моя стихия, моя кровь. Я думаю за машину, а она продолжает меня, поэтому я изучаю отрицательные волны, их негатив в физическом плане, без конца тестирую новые приборы. Иногда они срабатывают, как в этот раз, иногда нет. Подобных мне единицы, ты ведь знаешь? Цивилизация откинулась в каменный век, мы стали бесценны, стали дефицитны.

- Знаю, - она сглотнула. – За обычными людьми охотятся волны, а техновертов выслеживают обычные люди. Хотя нет, не обычные, а те, что захотели…декаданса.

- Декаданса? – улыбнулся он. – Как изящно ты назвала полёт человечества в тартарары! Вот только я этим умникам не по зубам, сложно найти того, кто обладает такими знаниями.

Ли притихла, она собирала пальцем капли испарины на кружке с горячим кофе, стоящим у ног:

- Людям сложно найти, а волнам нет. Топят всех без разбору, я видела это. Им все равно кто ты.

Герберт не хотел напоминать ей, что именно из-за таких мыслей она и оказывается столь лакомой добычей для волн. От неё же издалека фонит упадком.

- Может им и всё равно, однако, шансов выжить у меня всё-таки больше, чем у кого-либо другого.

На самом деле Герберт никогда не хотел связываться с машинами, с техникой. Он не замечал в них ничего прекрасного, абсолютно, но его мнение подкосило одно обстоятельство. Старая тема отцов и детей. Его папа настоял на техническом образовании, он был одержим этой идеей. Он много путешествовал, бывал на секретных раскопках, без конца доказывал лживость истории, ноу-хау цивилизаций древности.

- Отец боялся, что случись катастрофа, не останется носителей знаний, и люди канут в тмутараканское неондертальство с дырками вместо горшков.

- Удивительно, как он догадался.

- Просто совпало – допил свой кофе Герберт. – Такое могло произойти и на пару веков позже.

- Что ж, тогда бы мы не встретились – сказала Ли, и парню не хватило смелости рассказать, что он давно её знает, и давным-давно за ней охотится.

***

Скрытный, запертый, спрятавшийся поглубже, Герберт и сам ожидал от себя признания, но сейчас нерешительность казалась для него близким другом, спасающим от активных действий.

Оглядывая угловатый, неуклюжий силуэт Ли, немного мальчишеский, особенно в области нижней челюсти, в том самом широком, тупом, лишённом всякой женственности углу, касающемся шеи, он раздражался. Парень то и дело цеплялся взглядом за лицо девушки и мысленно стукался в неопровержимый тупик – это не она, Герберт не такой её себе представлял.

Теперь даже её речи не казались ему чем-то особенным, лишь иногда эти тихие, совсем не бурные реки её слов мерцали, вспыхивали искрами, и Геб словно вылавливал золотую рыбку – драгоценное, шальное слово, выпущенное её разумом на свободу.

Ли успела надышаться густых тёмных паров, кружащих в радиусе отрицательных волн, поэтому часто кашляла и прочищала горло, что постепенно приближало градус раздражения парня к критической отметке.

- Почему ты такая обычная? – хотел он спросить Ли. А девушка и не догадывалась об этом.

Герберт даже стал сомневаться в её подлинности. Её ли он искал минувшие два года, её ли представлял на облаке собственного воображения, хранящую в себе тонны остроумия и очаровательной меткости чувств, вырывающихся, бушующих, оживляющих пространство одним своим дыханием.

А Ли горячно прочищала горло и периодически сморкалась в его раритетную, покрытую ржавчиной раковину.

Геб не хотел врать девушке, что ему нужно уйти для перезапуска неоновых вышек по периметру сада, поэтому терпел её и ожидал действительного, насущного перезапуска системы, позволившей ему наконец-то покинуть свою берлогу, ставшую общей. Уже спускаясь в лифте, он стал тереть лицо, глаза, потом прижался лбом к одной из металлических стен и выдохнул.

***

Вместе с облаком пыли к потолку вознеслось протяжное «Фуух!», когда люк закрылся и Ли облегчённо рухнула на матрац.

Свет от электрической лампы озарял пылинки так, что они казались разноцветными, и Ли водила по воздуху руками, разгоняя их. Потом её левая рука остановилась, и девушка нажала на кнопку. С лёгким шелестом из продольного отверстия, соединяющего запястье и локоть, выехал тонкий экран; внутри руки он сворачивался в рулон, обвивая титановую кость.

Ли смотрела на экран снизу вверх и что-то печатала на нём правой рукой. Затем она перевернулась, села и, вытащив аккуратный трёхгранный стилус матового чёрного цвета, принялась сосредоточенно записывать нечто. Спустя десять минут на экране образовалась изначальная пустота, а Ли грызла кончик стилуса, сияющий прозрачным стеклянным алмазом.

Девушка всё чаще оглядывалась на квадратный ящик, мигающий красными цифрами, в той части комнаты, где находилась аппаратная, заполненная разнообразной электроникой. Цифры, отражаясь в её глазах, падали на экран, где последняя запись датировалась тремя сутками ранее. Тогда она была ещё за стенами этого убежища, и тогда она могла в любую минуту умереть, и тогда она сочиняла.

Время брело в своём темпе, Ли продолжала поглядывать на него почти не отрываясь, а если и отводила взгляд, то лишь на закрытый трёхстворчатый массив входного люка. Пальцы сжимали стилус, нависший над экраном, готовый броситься к записям без раздумий.

Пожевав губу, Ли нажала кнопку. Слишком много времени прошло, и Герберт вот-вот примется откручивать вентиля. Она так долго ждала его ухода; присутствие посторонних мешало ей творить, писать, даже мыслить творчески. Ей досталось так немного времени, и оно уже исчерпало свои запасы.

Девушка оглядела потолки, зеленоватые стены, раковину из прошлого столетия. Здесь было безопасно, особенно непробиваемые крышки люка кричали об этом, здесь она могла выжить. Но, как оказалось, творить здесь она не могла.

- Проклятье – прошептала она и глотнула кофе.

В дальнем конце помещения за стеклом росла сирень, и сейчас её орошала водой многошлюзовая лейка-автомат, прикрученная под потолком. Горячее покрытие пола вокруг кадок в оранжерее поднимало воду в пар, оседающий на стёкла, листву. Это выглядело красиво, Ли подошла и уткнулась лбом в стекло, рассматривая поднимающийся пар и густые плетни сирени. Взгляд пополз вверх к круглой плоской лейке и ненадолго остановился. Этого мгновения хватило, чтобы заметить прямоугольное углубление над ней.

Ли вошла в оранжерею. Сначала девушка прощупала трубы, они показались ей прочными, тогда она залезла на одну из них и принялась тянуться к нише, попадая под резвые потоки водных струй. Ли потянула за кончик красной книги, торчавшей из углубления, и, чтобы окончательно её не замочить, сунула под рубашку. Выбегая из цветника, она чувствовала прислоненную к животу прохладу влажного прямоугольника.

Девушка отёрла книгу тканью простыни, под пальцами оказался знакомый печатный оттиск на обложке, в виде тонкой ветви сирени, залитой золотом краски. Ли совсем забыла, как любила раньше сиреневые цветы, напоминающие ей чёрно-белый школьный костюмчик и ночную эйфорию выпускного бала. Она написала эту книгу десять лет назад, самой первой и казавшейся ей чудесным паромщиком, сумевшим переправить её из тоскливых трущоб обыденности к пёстрому причалу творчества. Эта книга, пускающая в её мозгу коренья, обрастающая листьями и стеблями, тащила Ли к бумаге и толкала, толкала её к действиям, к маленькому молоточку, раскалывающему жемчужные орешки её фантазий.

Ли не слышала разбухающего в воздухе шума, он нарастал постепенно и, уже подкатываясь к металлическому ободу люка со стороны лифтовой кабины, нечеловечески взвизгнул. Книга выпала, девушка споткнулась об неё, рванувшись бежать. Она увидела распахнутую обложку и порванное содержание, она осознала, что деваться ей некуда, волны пришли тем самым единственным путём – путём её отхода.

От визга каждая из трёх крышек подрагивала, и вибрация рассыпалась по полу, касаясь ступней Ли. Нижняя рухнула в кабину лифта, от средней слышалось шипение – она плавилась. Волна вот-вот должна была отнять последний сдерживающий щит.

Ли подхватила книгу и заперлась в оранжерее. Умытое и упаренное водой, там всё ещё блестело и хлюпало под ногами. Девушка спряталась за дальней широкой кадкой, в которой разрослась пышная копна сирени, и присела на книгу.

Послышался треск, и квадратные стёкла оранжереи рассекли многочисленные стрелки трещин. Ещё чуть-чуть, и куски стекла, сдерживающие инородный гул, наконец звонко разлетелись.

Волна напоминала крупную чёрную гусеницу, состоящую из густого плотного дыма, и её недра издавали знакомые Ли монотонные звуки, словно некто застрявший под водой, просит о помощи. Она волокла своё жирное тело по следам Ли, а та, зажмурившись, только слышала приближение, не решаясь смотреть сгустку тьмы в глотку, не имеющую дна.

***

Герберт не хотел разуверять Ли в безопасности своего обиталища. О том, что трёхъярусная металлическая пробка входа, лишь иллюзия защиты, он также решил замолчать. Беспокойство её мыслей усилило бы неравномерный импульс, а его сбивчивость и разбалансировка манили бы стаи волн сильнее, чем будь Ли успокоена. Но даже он до конца не осознавал, не мог представить, как скоропалительно волны доберутся до неё, и что они в принципе сумеют совершить нападение. Словно не было всех этих лет, и Геб забылся в сказке, которая потонула в паническом угаре, когда он увидел на запястье бьющийся в конвульсиях красный огонёк пульсирующей лампочки тревоги.

Лестница торчала из трубы, ведущей в аппаратную, примерно на середине её разорвало, и Герберт глухо тыкался лопатками и ногами в стены трубы, упираясь и пытаясь взобраться по её гофрированной поверхности.

Когда Геб достиг оставшийся кусок лестницы и пролез по ней, его встретила пробитая насквозь кабина. Её дно, её потолок вышибло, и в зияющей дыре парень разглядел разодранный контур другой дыры, открывшей беззащитное нутро его комнаты.

Безусловно, за кромкой этого отверстия притаилась темная ползучая тварь, Герберту казалось, что она уже стучится в его мысли, пробуя пошатнуть сам остов его самосознания. Оступись он хоть немного в размышлениях, поймайся на уловку, как волна поглотит и растворит его в себе. Он добровольно даст ей себя переварить, но так не узнает об этом до самой финальной секунды. Наверняка, волна пряталась там, наверху, хотя приёмник молчал, и зелёные линии не замечали ни жизненной точки Ли, ни волнообразной кривой, которая за ней пришла.

Герберта встречали пустота и хаос. Перешагивая застывшие потёки металла, осколки баллона и витрин оранжереи, полы, не успевшие высохнуть после полива, он путался в мыслях, боясь осознавать произошедшее.

Геб молча сел за пульт аппаратной, подсоединил кабели и запустил видео. Камеры рассказывали толково и наглядно, Герберт следил за тем, как девушка вытаскивает свою книгу из его тайника, как вздрагивает, бежит за дальнюю кадку, видео беспристрастно показывало всклокоченную темную бестию, выбивающую люк. Экран внезапно погас, а черед считанные секунды ожил.

Парень не моргал и не шевелился, наблюдая, постепенное исчезновение тела Ли в продолговатом жерле дыма. Глаза девушки были закрыты, она уже находилась в небытии, по ту сторону, пока волна её расщепляла. И расщепила без остатка.

Герберт видел себя в мутном погасшем экране, кроме него там отражались огни аппаратной, вскрытая банка кофе и несколько бутылок с просроченной газировкой, угол матраца позади, дыра в полу. Себе в глаза Герберт не смотрел.

Как вдруг монитор вынудил его заглянуть в своё отражение – в области дисплея, где находились его глаза, всплыло миниатюрное окошко:

«Сгенерировать ещё видео?» - гласило оно.

Геб замер, а после минуты размышлений кинулся к камерам, точнее к тому, что от них осталось. Схватив уже бесполезные куски техники, парень снова занялся видео. Нейросеть сгенерировала ещё пару штук видеороликов с вероятным на её взгляд развитием событием после того мига, когда камеры обратились в мусор.

И теперь Герберт решил ещё раз осмотреть оранжерею. Сырая и перепачканная грязью, с разбитыми витринами и оборванными цветами, она напоминала домашнюю собаку, которая вдоволь порезвилась на прогулке после дождя.

Когда Геб подошёл к самому развесистому кусту, ему показалось, что он услышал вздох. А потом Ли сказала:

- Я что живая?

Парень бросился в самую сердцевину куста, и там, посреди стволов в непонятной позе, скорчившись и щурясь сидела Ли.

- Ты жива, ты жива! Ли! Как ты выжила? Что случилось?

Она слабо отвечала:

- Не знаю, она была уже в пяти шагах, когда я отключилась. Книга упала, и я отключилась.

Герберт проследил за её взглядом, и увидел распростёртую, с порванными страницами книгу, валявшуюся неподалёку.

- Геб, почему ты не сказал, что читал мои книги? Что знаешь меня? – уже более твёрдым голосом произнесла девушка.

- Я… я опасался твоей реакции, вдруг ты подумаешь, что я выслеживал тебя.

- Почему вдруг я должна так подумать?

- Потому что я действительно выслеживал тебя, и делал это очень долго, долго и настойчиво.

Впервые за последние дни Ли расхохоталась.

- Зачем?

- Ты мне понравилась.

- Ты хотел сказать, понравились мои книги?

- Раньше я думал, что это одно и то же – ответил Геб.

Ли задумалась, было видно, что она пытается сделать выбор. Наконец, еле живая Ли, испачканная, мокрая и растрепанная попросила:

- Можешь сейчас оставить меня одну?

Их взгляды встретились, и Герберт теперь уже всё понял.

Заваривая чайник и краем глаза наблюдая за тем, как Ли раскрывает экранник, а затем начинает быстро строчить по нему стилусом, Геб размышлял о том, что именно этого он и хотел. И неважно, что Ли сидит в кусту сирени, посреди комнаты дымится дыра, камеры разбиты, а автомат для сирени сломан. Дело лишь в том, что, когда она снова принялась сочинять, дышать стало легче.