Ар-ка-ди!

Холодным ненастным ноябрьским вечером, уже под сумерки, подъезжал я к безымянной почтовой станции, строения которой смутно белели в сырой темноте. Ямщик мой, коренастый малый с густой бородой, росшей как-то набок, осадил мокрых лошадей перед шлагбаумом и ворча, спрыгнул в лужу. Окна станции были освещены, но на дворе никого не было. Под окнами стояла чья-то видавшая виды бричка без лошадей. Ямщик, чавкая сапогами по непролазной грязи, отворил шлагбаум, грузно взобрался на облучок, и мы въехали на двор. От измученной тройки, протащившей нанятый мною тарантас по разбитому тракту вёрст сорок, валил пар. Мой возница в насквозь промокшем армяке принялся распрягать лошадей, сердито толкая пристяжную кулаком.

Я вошел в чистую половину, насилу открыв разбухшую старую дверь. Довольно просторная комната была скудно освещена тремя чадящими сальными свечами, испускавшими тот самый прогорклый привычный запах казенных мест. Язычки пламени вздрогнули от сырого осеннего воздуха, выхватив из темноты мутный портрет государя на стене. Посередине комнаты стоял тяжелый как слон стол, покрытый бумажной скатертью, со множеством дыр, прожжённых, видимо, сигарами скучающих путников. В левом углу я заметил огромного штабс-капитана, который лежал навзничь на лавке, подложив пудовые руки под голову, и храпел басом. Он был пьян – к вони дешевых свечей примешивался явственный винный дух. Я оглянулся и найдя ржавый гвоздь в стене, повесил на него свой плащ. Сев на лавку как можно поодаль от спящего Гулливера, я оперся о стену и закрыл глаза. Все тело мое ныло от сырости и долгой дороги. Очень хотелось горячего чаю, но мне не хотелось вставать и идти искать смотрителя. Стучащий в окна дождь навевал скуку – ту самую дорожную и беспросветную скуку, которой мучается, без сомнения, каждый, кто имел несчастье ездить на перекладных по неохватным просторам нашего отечества.

Я уже начал задремывать, когда дверь в черную половину медленно отворилась, и в приоткрытую дверь просунулась седая голова с реденькой бородкой. Голова испуганно стрельнула глазками в сторону штабс-капитана и затем повернулась ко мне.

- Спит? – шепотом спросила голова.

- Спит, - ответил я.

Голова принадлежала тщедушному тельцу смотрителя, который, косясь на угол, на цыпочках подошел ко мне.

- Прошу не гневаться, ваше благородие, - продолжал старик шепотом, попутно стараясь запахнуть свой затертый форменный сюртук с одною лишь пуговицею. – Не приметил как вы приехали. А тут еще супружница моя занемогла некстати, хожу за ней как няня, ей богу. И дороги развезло, третий день льет, дохтур наш уездный не поедет, я уж знаю…

- Капитан, небось, грозен оказался? – перебил я его.

- Ужас как грозен, батюшка, ваше благородие! Как приехали, изволили кричать и браниться, что лошадей мол, нет, тыкали мне в лицо кульерской подорожной, Сибирью грозили. А кулаки-то, кулаки у них! Больше головы моей!

- А что, лошади не скоро будут?

Старик всплеснул худыми ручками.

- И-и-и, батюшка! Я посылаю к старосте, гони, мол, обывательских, на станции шабаш! А он, иуда, прячет животину крестьянскую, понятное дело. А как супружница моя захворала…

- Чаю не прикажешь ли?

- Сию минуту, ваше благородие! Чуть только разогрею малость. Извольте вашу подорожную, батюшка. Патикулярная у вас?

Старик на цыпочках убежал к себе, скрипнув дверью. Я достал папиросу и закурил от свечки на столе. Из ямщицкой послышались ворчание моего ямщика и высокий недовольный голос смотрителя.

- Простите, сударь. Вы не могли бы потушить папиросу? А то мне тяжело дышать.

Я вздрогнул и оглянулся на голос. Оказалось, что в комнате мы были со штабс-капитаном не одни. Из-за шкафа, стоявшего у двери, поднялся стройный человек лет тридцати, одетый в поношенный, но опрятный сюртук и шерстяные брюки. Аккуратная бородка и слегка закрученные усы придавали ему вид то ли губернского доктора, то ли уездного учителя.

- Простите великодушно, если напугал вас. – Он протянул свою мягкую руку. – Свирин Аркадий Петрович.

Я назвал себя.

- После чахотки бывает задыхаюсь, особенно если воздух нечист и несвеж.

- Понимаю, - ответствовал я. – Право слово, вы так незаметно и тихо расположились, что я и не думал, что кроме нас с этим сонным богатырем тут кто-то есть.

- А я нарочно у окошка сел, там, видите ли, щелка есть, оттуда свежий воздух чуть поддувает.

- Давно ждете?

- Третий день, - ответил он с улыбкой.

Я присвистнул.

- Я думаю, не ранее капитана уедете. У него срочная, курьерская.

- Видимо так. Разрешите? – Он сел на лавку напротив меня.

Несмотря на третий день ожидания в этой богом забытой станции, мой новый знакомец не выглядел ни раздраженным, ни усталым. Казалось, будто он только пришел на какой-нибудь веселый праздник и с восторженным предвкушением ждет начала. В светло-карих глазах его мне почудилась какая-то легкая мудрость и нежная умиротворенность. Смотря в тусклые окна станции на бесконечный унылый дождь, он улыбался и тонкими красивыми губами, и всем своим существом.

- Погодка нынче не ярмарочная, - заметил я с целью поддержать начавшуюся беседу. – Скукота.

- Что Бог послал, тому и порадуемся, - сказал Аркадий Петрович, взглядывая мне прямо в глаза и нежно улыбаясь.

Дверь скрипнула, и в комнату забежала босая девчушка лет четырёх в одном легком платьице. Она искоса взглянула на меня, подбежала к Аркадию Петровичу и молча обняла его ноги. Тот обнял ее и поцеловал в светлую растрепанную макушку. На лавке заворочался и закашлял капитан. Девочка юркнула назад, в смотрительскую.

- Эй, чернильная душа! Лошади где, семя крапивное? Живо мне лошадей!

Штабс-капитан приподнялся на локте, обвел мутным взглядом комнату и заметил нас.

- Где этот разбойник четырнадцатого класса, черт его дери?!

- Лошадей еще нет, - отвечал ему Аркадий Петрович неожиданно твердым и холодным голосом. – Можете спать дальше.

- А ну подать сюда старого хрыча! Сейчас я ему в шнуровую книгу всю его подноготную закатаю. Подлец! По курьерской надобности спешу, а не на воды лечиться.

Штабс-капитан, шатаясь, поднялся во весь свой громадный рост и направился в смотрительскую. Но тут Аркадий Петрович сделал три шага и встал между ним и дверью.

- Сядьте, сударь. Вам давеча сказали, что лошадей нет даже у старосты. Нечего попусту поднимать шум.

- А ты кто такой? Прочь с дороги!

Аркадий Петрович посмотрел прямо в глаза капитану снизу вверх и негромко сказал:

- Если вы не прекратите бесчинствовать, я застрелю вас.

- Что-с?!! Да я тебя!..

Капитан потянул полусаблю из ножен, но тут вдруг распахнулась дверь из черной половины, и старик смотритель кинулся между ними.

- Господи, ваше благородие! Не надо, прошу вас!

Он схватил за руки капитана и задрав голову кверху, зашептал ему:

- Батюшка… Христом богом… это ж его превосходительства покойника генерала Свирина сыночек… не поздоровится никому… на коленях прошу вас… ради всего святого…

- А черт с вами со всеми! – Штабс-капитан сунул оружие в ножны, со злостью пнул входную дверь и вышел вон.

Аркадий Петрович, немного бледный, сел опять на свою лавку и улыбнулся мне.

- А вы не из робкого десятка, - сказал я. Мое сердце стучало часто, будто я сам участвовал в потасовке.

- Пожалуйте чайку, - сказал старик, ставя самовар на стол. – Я сейчас вам налью, еще булочки и сушки принесу.

- Спасибо, Илья Ильич, не беспокойтесь. Я сам, - сказал Аркадий Петрович смотрителю ласково. – Вы идите к жене, вы ей нужнее.

- Да, что вы, милый вы мой! Я теперь, как говорится, по гроб жизни, батюшка, вам буду…

- Вы очень хороший и добрый человек, Илья Ильич. Я всегда буду помнить вашу заботу.

Бедный старик от избытка чувств прослезился.

Через некоторое время, когда все страсти улеглись, мы остались вдвоем. Штабс-капитана всё не было.

- Вы, должно быть, давно знаете старика? – спросил я.

- Третий день, - отвечал Аркадий Петрович со своей неизменной улыбкой. – Все мы люди, несмотря на чин и звание. Все имеют право на человеческое обращение и уважение. Даже лошади, собаки и кошки. Я и крестьян своих всех отпустил.

- Как это отпустили? Вольную дали?

- Да.

- А сколько у вас их было?

- Пять тысяч душ.

- Пять тысяч! Поразительно! И всем вольную?

- Всем. И имение свое продал и деньги всем поровну роздал. Долго судился с Опекунским советом, до государя дело дошло. Но добился своего.

- Да вы просто герой нашего времени, Аркадий Петрович!

- Да как только не называли меня, - засмеялся он. – И социалистом, и якобинцем, Фурье начитавшимся. Да только я ни то, ни другое.

- Позвольте ж узнать, а что вас сподвигло на столь удивительный шаг?

- Вы действительно хотите знать?

- Очень хочу. Это ж сенсация нашего века! Все газеты России о вас должны трубить.

- Скоро будут. Не все еще прознали. Но вы сами напросились, вот и слушайте. Между прочим, вы будете первым, кто услышит о моем приключении.

Он налил мне и себе чаю в потрескавшиеся чашки.

- Два года назад, в середине июля охотился я в Р-ской губернии. Помню, был особо жаркий день, дичи не было, и мы с моей собакой Пулькой понуро брели по пыльной дороге, бежавшей меж обширных пшеничных полей. Над хлебами мерцало марево, солнце стояло в зените. Вода у меня давно кончилась, жажда мучила нас обоих, и мы направились в ближайшую рощицу в поисках ручья или родника. Наконец, спустя час нашли мы небольшой овраг с родничком и вдоволь напились студеной воды. Здесь было не так жарко, и я решил передохнуть. Я лег под раскидистым деревом и меня сморил сон. Проснулся я от оглушительных раскатов грома. Погода вдруг переменилась, и пошел дождь. Я натянул на голову свою охотничью куртку и заснул опять.

Не знаю, сколько я проспал, - меня разбудила моя Пулька, принявшаяся вдруг весело лаять и прыгать вокруг меня. Я поднялся и оглянулся. Помню очень отчетливо, что меня немного удивила некая перемена, случившаяся с тем оврагом, в который мы забрели несколько часов назад – не знаю, как толком вам объяснить, но мне явственно показалось, что трава, бывшая прежде желтоватой и выгоревшей, стала изумрудно-зеленой, деревья будто оделись новою листвою, а сам воздух стал прозрачнее и… вкуснее, если можно так выразиться. Было смутное чувство, будто я попал в сказочный лес из старинных русских сказок – с бабами ягами, лешими и мухоморами в аршин высотою. Все краски вокруг стали… как бы насыщеннее, ярче и богаче. Вокруг порхали разноцветные бабочки, моя собака, прежде еле плетущаяся, теперь гонялась за ними с оглушительным лаем. Я собрал свой нехитрый скарб, окликнул Пульку и пошел дальше с целью выйти на дорогу, которая должна была вывести меня к имению моего знакомого помещика, отставного полковника.

Повсюду в траве я наблюдал яркие и красивые цветы, которых ранее не видел, а может просто не замечал. Солнце больше не пекло, меня обдувал легкий прохладный ветерок. И странное дело, знаете ли, - чем дольше я шагал, тем больше сил и легкости ощущал в своем теле.

Роща должна была по моим расчетам уже кончиться, когда я вышел на берег обширного пруда, поросшего по берегам осокою и камышом. Над его голубым чистым зеркалом склонила свои ветви плакучая ива. Под ивою сидел малец лет семи или восьми и удил рыбу.

- Скажи-ка, приятель, как нам выйти на Белёвское?

Мальчишка поднялся навстречу мне. Я был поражен его нарядом – на нем было что-то вроде свободно струящейся туники нежно-бирюзового цвета, расшитого разноцветными цветами и птицами. На золотистых волосах его я заметил серебряный венок тончайшей работы. Загорелые руки мальчика были обвиты затейливыми шнурками, а на ногах его я разглядел искусно сплетенные сандалии, сделанные будто из тонких веточек с листьями. Он не стал кланяться как делают все крестьяне при виде барина, не стушевался и смотрел на меня ясным приветливым взглядом. Весь его облик был опрятен и чист не в пример грязным и грубым одеждам деревенских мальчишек, которые почти круглый год одеты в засаленные холщовые рубахи без порток и бегают босые до первых холодов.

- Рад тебе, светлый человек! – ответил маленький рыбак звонким, чистым как колокольчик, голосом. Он произвел странный жест – приложил обе ладошки ко лбу и потом поднял их раскрытыми в небо. Затем он смело подошел ко мне, взял меня за обе руки и улыбнулся такой счастливой и приятной улыбкой, какой я не видывал за всю свою жизнь.

- Ты устал, - сказал он мне, склонив голову слегка набок.

У меня промелькнула догадка – уж не местный ли это деревенский дурачок? Я уверен, и вы бы так подумали, если повстречали бы такое необычное дитя.

- Не скажешь ли, далеко ли отсюда до Белёвского поместья? – повторил я свой вопрос как можно ласковее.

- Белёвское поместье? – проговорил он, будто пробовал что-то сладкое на вкус. – Не знаю такого. Но названье красивое! «По-ме-стье»

- А где ты живешь, голубчик?

- Здесь, светлый человек.

- А как называется твоя деревня?

- Деревня? Это значит - на дереве?

«Ну точно, блаженный», решил я про себя.

- Я вижу, ты издалека пришел, - улыбнулся мой новый знакомый. – Удивительная на тебе окутка.

Он потрогал мой запылившийся охотничий костюм.

- Как кора дерева твоя окутка.

Он вдруг взял меня снова за руку и повел за собой.

- Пойдем в наш Круг. Скоро все будут собираться на огнёвку!

Я пошел за ним, весьма заинтригованный и самим мальчиком и непонятной «огнёвкой». Раздумывая о сей загадке, я совсем забыл про свою собаку. Я позвал ее, и Пулька вылетела из ближайших кустов, забавно подскакивая.

- Лай! Какой хороший лаечка! – засмеялся мой провожатый, бросил мою руку и побежал к собаке. Они принялись играть и прыгать вместе, будто знали друг друга много лет.

- Пойдем, светлый человек! – крикнул мне малец из-за деревьев. – Догоняй!

Я ускорил шаг, стараясь не потерять из виду диковинную тунику и вспыхивавший на солнце веночек. Роща вдруг кончилась, и взору моему предстала поразительная картина. Представьте себе множество деревьев, стоящих в один стройный ряд на одинаковом расстоянии друг от друга. Галерея их стволов закруглялась направо и налево, образовывая, должно быть, один огромный круг. Сами же стволы имели тонкую узорчатую кору, украшенную множеством вьющихся растений неизвестного мне вида. Верх этого исполинского частокола венчала конусом удивительная кровля, на всем пространстве которой росла свежая изумрудная трава. Сотни ярких цветов всевозможных оттенков выглядывали из нее. Вокруг этого природного храма был разбит цветущий и благоухающий сад с чистыми песчаными дорожками. Я встал недвижно, не в силах сделать и шага. Откуда было взяться среди русских полей с их убогими деревеньками, покосившимися крестьянскими избами, перезаложенными имениями разорившихся помещиков такому фантастическому строению? Что за люди построили такое диво и зачем?

Вдруг из галереи появились несколько фигур в пестрых туниках и направились ко мне. Издали я различил двух мужчин и четырех женщин. Они шли спокойно, не торопясь, их воздушные одеяния развевались на ветру. Когда они подошли, я увидел на них похожие одежды и украшения, что были на маленьком рыбаке. Оба мужчины отличались высоким ростом, на одном была белая туника с изображениями солнца, луны и звезд, на другом – лиловая с затейливыми узорами. Женщины имели наряды желтые, алые, светло-зеленые и голубые, также украшенные многоцветными рисунками различных растений. Все приветствовали меня тем же необычным жестом – приложили ладони к голове и величественно простерли их вверх. Я слегка поклонился.

- Рады тебе, светлый человек! – сказал, улыбаясь мужчина в белой одежде. На вид ему было лет сорок, опрятная его длинная борода лежала волнами на могучей груди. Долгие его волосы ниспадали по саженным плечам, лоб был перехвачен узорчатой тесемкой.

- Здравствуйте, - ответствовал я. В своем пыльном архалуке, суконных штанах и разбитых охотничьих сапогах я почувствовал себя особо уродливым и грязным против изысканных, но в то же время простых облачений этих изумительных людей.

- Скажите, пожалуйста, люди добрые, в какие места я забрел?

- Места у нас самые обыкновенные, - сказала одна из женщин просто и приветливо, глядя мне в глаза без жеманства и кокетства, какими нас обыкновенно встречают молодые барышни при знакомстве. – А ты, должно быть, из дальних Кругов пришёл?

Я смущенно одернул свою куртку грязно-бурого цвета.

- Я, видите ли, охотился неподалёку, эти места хорошо знаю. Но не ведал, что в этих краях есть столь …. э-э-э … красивые храмы как ваш.

- Это наш Круг, - сказал второй мужчина, совсем юный, стройный и статный. – Пойдем, светлый человек, ты выглядишь усталым.

Мы вошли под сень их удивительного жилища. Внутри оно выглядело еще более чудесным. Повсюду виднелись высокие колонны из дерева с вырезанными на них фигурками. Колонны поддерживали крышу, плавно поднимавшуюся к центру. Я поднял взгляд кверху. Внутреннюю ее сторону оплетали тысячи живых веток, закручиваясь друг о друга. Это был истинный лесной дом, будто сама природа вырастила его для жилья этих добрых людей. Некоторые столбы-стволы они обернули тканью, служившей стенами для многоугольных уютных комнат. Меня привели в самую середину сего сооружения, где под центральной, самой высокой частью крыши на деревянном полу расположился очень обширный круглый стол в форме кольца. Посредине кольца была небольшая площадка, на которую падал столб солнечного света из отверстия в центре крыши. Одна из женщин в зеленой тунике и с венком из простых полевых цветков на голове повела рукой в сторону стола.

- Присаживайся, светлый человек. Поешь с нами.

Я был действительно очень голоден и присел за стол. Передо мной стояла прекрасной работы деревянная и глиняная посуда, сделанная… нет не то слово, уместнее сказать – созданная с большим искусством, а главное с любовью. Еда была проста – каши, пироги, бобы и рыба, но, поверите ли, в самых изысканных ресторанах Петербурга не едал я ничего волшебнее!

- Мое прозвание – Симей, - сказал старший в белом. – Рядом со мной мой брат Корога.

Женщины представились. Их имена звучали также чудно – Зедея, Дарана, Хвея и Вятая. Хотя женщины были разного возраста и роста, все они показались мне особенно прекрасными. Каждая была красива по-своему, но более всего пленяли их глаза, полные простой доброты и веселого ума (если можно так выразиться). За столом не было слуг и лакеев, подобострастно заглядывавших в рот генералу, и в то же время всё, что окружало меня сияло чистотой, опрятностью и изобилием, не в пример скудости и нищеты, что наблюдал я часто в крестьянском быту.

Когда я назвал себя, они принялись повторять мое имя точно так же, как рыбачок по слогам проговаривал слово «поместье»

- Ар-ка-ди, - произнесла снова самая юная девчушка лет примерно двадцати по имени (или «прозванию» как говорили они) Хвея. – Очень красивое имя.

Пока я ел, да и после того (забегая вперед) никто не расспрашивал меня о том, откуда я пришел, чем живу и почему так странно одет. А вот мне было безумно лююопытно всё вокруг. Кто они, как живут и работают, есть ли у них начальство, налоги и барщина, каково жалованье и какой они веры? Как их общество живет и процветает среди нашей мрачной действительности? Я с жадностью прислушивался к их негромкому разговору за ужином. Мои новые знакомые говорили о простых вещах: о смешных и милых деталях какой-то игры, в которую они играли вчера, о предстоящем празднике уборки хлеба, о том, каких рыб поймал мой давешний знакомый мальчуган, и о «забавной лаечке», что забежала недавно в их «круг». Всё рассказывалось с улыбкой и смехом, и с такой искренней любовью и добротой, каких в наше жестокое время и не услышишь и не почувствуешь ни в церкви, ни в обществе, ни даже в родной семье.

Вдруг вдалеке послышались веселые голоса.

- О! Это наши идут с поля! – весело сказала Хвея, вскакивая с места. – Ты останешься с нами на огнёвку?

- С удовольствием, - отвечал я, глядя в ее чудесные ореховые глаза.

- Тогда бежим! – воскликнула она, смеясь, схватила меня вдруг за руку и повлекла сквозь анфилады столбов на улицу.

Около ста местных жителей собирались вокруг большого костра, бросавшего искры в потемневшее вечернее небо. Слышались веселые возгласы, разговоры и счастливый смех людей, закончивших работу. Вокруг бегали взапуски десятки детишек всех возрастов, играя в догонялки и прятки, но никто из взрослых не одергивал их, не шипел и не кричал, призывая к порядку и дисциплине. Вдруг все голоса и шум смолкли. Чистый и переливчатый женский голос начал песню. Понемногу ее стали подхватывать остальные. Она неслась над притихшими людьми, над пляшущим костром, над верхушками деревьев, уже погрузившихся в ночную темноту. О чем была эта песня? Это были самые хорошие и прекрасные слова на земле – о родных людях, о бескрайних полях, о том, как хорошо жить в этом мире. Не было в ней ни слова о несчастной любви, о страданиях невестки в чужой семье или о тяжелой доле батрака в далеких краях, чем обычно полны наши русские песни. Мало я припомню песен на Руси, где говорилось бы о ежедневном счастье жить и испытывать радость от самой жизни. Вот так вот, сударь. Я не утомил вас своим длинным повествованием? Нет? Ну тогда слушайте дальше.

После песни кто-то ударил в бубен, заиграли дудки и народ пустился в пляс. Эти люди танцевали так же от души и сердца, как до этого пели свою счастливую песню. Более всех я любовался Хвеей, которая отплясывала пуще других, и ее голубая туника кружила вокруг костра словно бабочка. Моя Пулька носилась как щенок и звонко лаяла, чувствуя общее веселье. Я сидел на траве и вместе с ними хлопал в ладоши в такт быстрой музыке, когда вдруг Хвея подскочила ко мне, ухватила меня за обе руки и потащила в круг пляшущих. Меня заразило беспечное настроение этих удивительных людей, и я тоже стал выделывать коленца и пустился вприсядку. Это вызвало бурный восторг. Они стали бить в ладоши еще сильней и кричали мое имя по слогам. Мне на миг показалось, что я вновь очутился в кругу старых любимых друзей после столетней разлуки! Мне вдруг почудилось, что я так же беззаботно плясал когда-то очень давно, тысячи лет назад, в давно ушедшем детстве. Внезапные и неожиданные слезы полились из глаз моих. Хвея утирала их теплыми ладошками и кричала: «Плачь, плачь! И смейся!»

Вдруг она снова взяла меня за руку и увлекла прочь от костра.

- Побежали на озеро, купаться! – закричала Хвея и залилась смехом.

Мы неслись рука об руку по мягкой траве к темной воде, блестевшей мириадами отблесков в лунном свете. Хвея, к моему огромному изумлению, на бегу сбросила свою тунику, и совершенно нагая бросилась в воду.

- Ар-ка-ди! Прыгай!

Я замялся, смущенный такой неожиданной откровенностью и простотой. Но в этом ее жесте не было ни на йоту никакой пошлости и грязи! Я нерешительно снял одежду и вошел в воду. Хвея принялась брызгаться, заливисто хохоча. Заразившись ее весельем, я тоже засмеялся. Мы подняли тучу брызг, лягушки испуганно шарахались в стороны.

Вдруг она быстро подошла ко мне, разводя руками воду, обвила мою шею руками и прикоснулась губами к моим губам.

- Ты мой, - сказала она, глядя в мои глаза. – Я тебя выбираю.

Мы бродили всю ночь по этой уснувшей волшебной стране, разговаривая, купаясь и просто валяясь в теплой мягкой траве. Всего лишь через несколько часов после знакомства я уже не представлял жизни своей без Хвеи. Она завладела моим сердцем и разумом как-то легко, без жеманства, манерничанья и ложного кокетства, чему научаются наши барышни чуть ли не с детства. Это вам знакомо, я думаю. Я задавал ей мильоны вопросов о ее мире и обществе, и она отвечала с готовностью и удовольствием, показав незаурядный ум и обширные познания.

Оказалось, что Хвея и ее соплеменники никогда не слышали ничего о «деревнях», «помещиках» и о «Российской Империи». Они называют свою землю «наша земля», а отдельные поселения, вроде того, где жила Хвея, «нашим Кругом». Таких Кругов, по словам девушки, было бессчетное количество по всей земле. Соседи из ближайших Кругов к ним приходят часто, и бывает, что остаются жить надолго. Вообще, можно придти в любой Круг и остаться в нем жить и работать, везде тебя примут с радостью и гостеприимством. Некоторые так и делают – путешествуют всю жизнь, живя в Кругах то или иное время. Более всего меня поразило, что в этом мире нет денег. Вся община трудится вместе, делясь друг с другом буквально всем. Например – садовод встает утром рано каждый божий день и трудится, ухаживая за садами Круга по зову сердца и любви к своему призванию. Он непрерывно совершенствуется в мастерстве, перенимает опыт коллег, расширяет свои знания, экспериментирует для одной единственной цели – принести пользу и радость другим. И так делает каждый член общества! Сапожник, кузнец, пекарь, швея и так далее. Никто не довлеет над работником, не взыскивает недоимок и штрафов, не гонит взашей при любой провинности. Все трудятся, от мала до велика, выполняя свою посильную работу с радостью и удовольствием. И нет здесь ни праздных владельцев сотен подневольных душ, ни забитых непосильным трудом крестьян, уже по рождению своему становящихся чьей-то собственностью подобно скоту. Поэтому среди жителей нет ссор, обид и драк. Нет у них начальства и судов, полиции и войск. При постройке жилищ, амбаров и прочих строений они работают всей общиной, всем Кругом и при любой работе поют свои чудесные песни…

Тут Аркадий Петрович умолк, задумчиво глядя в темное окно, за которым продолжал моросить ноябрьский дождь. Я тоже молчал, пораженный его удивительной историей.

- Однако уже третий час ночи, - сказал он, взглядывая на свои карманные часы. – Спать давно пора. Вы, я вижу, устали меня слушать.

- Вы не сказали как вернулись обратно, Аркадий Петрович.

Он печально вздохнул и помолчал с минуту.

- Прекрасная моя возлюбленная еще много мне поведала необычайного об устройстве их общества в ту незабываемую ночь. Я мог бы рассказывать о нем целую неделю. А вот о Хвее… И сказать больше нечего кроме того, что я до сих пор ее люблю… Прежде чем мы уснули перед самым рассветом, Хвея сняла с шеи простой плетеный шнурок с блестящим розовым камушком с отверстием посредине и надела на меня.

- Мы теперь едины, Ар-ка-ди, - сказала она и поцеловала меня.

- Отныне мы навсегда вместе! – с жаром ответил я. – Я люблю тебя все сердцем, милая Хвея и хочу разделить всю жизнь с тобою!

- Конечно, милый, - прошептала она, гладя мои волосы. – Конечно. А теперь спи.

Аркадий Петрович затушил пальцами чадящую свечку и налил себе чаю из остывшего самовара.

- А когда я проснулся, то обнаружил себя в том самом овраге, где мы с Пулькой и уснули. Вот так вот.

Я вышел наружу покурить, а когда вернулся, Аркадий Петрович уже лежал на лавке, укрывшись походным одеялом.

- Простите за такой бестактный вопрос, Аркадий Петрович. Но вам не приходило в голову, что вам всё это могло присниться?

- Я, как человек современный, с так называемым практическим складом ума, тоже так думаю.

Потом он сунул руку за пазуху и что-то достал.

- Проснувшись в своем злополучном овраге, я обнаружил на шее своей вот это.

На его ладони лежал розовый камушек с отверстием посредине, сквозь которое был продет простой плетеный шнурок.