Истории дяди Вадё

Имея такое намерение, легкомысленно ли я поступил? Или, что я предпринимаю, по плоти предпринимаю, так что у меня то «да, да», то «нет, нет»?

2Кор 1:17

Дядя Вадё говорил мне, что чужая душа — потёмки. Я доверял ему: он прожил на свете почти двести лет и понимал теперь то, что другие не способны понять.

Сейчас дядя Вадё стоял передо мной, перекрывая выход к единственной двери из избы. У него был напряжённый взгляд. Худые узловатые пальцы сцепились замком.

— Не спеши, Хадко, перед дорогой нужно уметь взять паузу — сказал он.

— Он уйдёт слишком далеко, — возразил я. — Я не успею.

— Минута может решить многое. Но я предлагаю тебе взять минуту не на отдых, а на обдумывание.

— Что тут думать? Он расскажет им про чёрную кровь.

— Ты упёрт, как твой отец,

— Пусти.

Я попытался обойти его, но дядя Вадё остановил меня. Пальцы колко вцепились в плечо, и я чувствовал, как от его ладоней тянет ледяным.

— Я просто хочу быть уверенным, — сказал дядя Вадё. — Что ты знаешь, на что идёшь. Я хочу быть уверен, что ты в этом уверен. Ситуация может сложиться так, что придётся действовать жёстко. Жёстко и без оглядки на загробную жизнь.

— Ты спрашиваешь, готов ли я остановить его во что бы то ни было?

— Нет. Я спрашиваю, готов ли ты убить, если потребуется?

Я положил руку на ледяную руку дяди Вадё и снял её с плеча.

Мне надо было спешить. От этого зависело слишком многое. Возможно — жизнь всей деревни. Но я спешил не из-за этого. Честь моего отца — вот что гнало меня. Дядя сожалел, что я перенял от отца такую восприимчивость в вопросах чести и имени.

Я не сожалел.

И иное упало на добрую землю и дало плод, который взошел и вырос, и принесло иное тридцать, иное шестьдесят, и иное сто.

Мк 4:8

Я засыпал под истории дяди Вадё лет до семи.. Он воспитывал меня после смерти отца. Как глава деревни, он взял на себя эту ответственность. Целые дни я проводил с матерью, родственниками и друзьями, но по вечерам приходил дядя Вадё, чтобы рассказывать мне истории.

Он не пропустил ни одного вечера, несмотря на проблемы деревни, которые были явно важнее моих ожиданий.

— Вымысел потому важнее реальности, что несёт смысл, — говорил он.

— В моих рассказах тебе нужно искать не красоту, но понимание, — добавлял он.

— Лучше историй учит только жизнь, — заключал он. — Но ты не поймёшь, чему она учит, если не видишь в ней истории.

Я помню его совсем таким же, как сейчас — высоким, худым, абсолютно лысым и сжимающим пальцы в замке. Как будто за семнадцать лет со дня моего рождения он не постарел ни на один день.

Мама говорила, что ему скоро исполнится двести лет, а родился он в тот день, когда с неба буря падающих звёзд обрушивалась на Землю. Ребята, с которыми мы учились, шептались, что он был ребёнком, когда извергались вулканы, а люди учились ходить по лавовым полям.

Сатако хохотал, не веря ни единому их слову. Он говорил, что все вокруг врут, а дяде Вадё нет и семидесяти. Нам с Сатако тогда было лет по девять. Мне стало так обидно за дядю и его честь, что я кинулся драться. Сатако победил мгновенно и безоговорочно — одним хлёстким ударом лишил меня сознания.

Истории дяди Вадё были интереснее жизни. Они были непохожи друг на друга, но в них всегда было место мысли. Я пересказываю их себе, когда мне больно или одиноко — они зашивают душевные прорехи быстрой ниткой. Неидеально, с изъянами, но надёжно.

Когда меня привели в чувство и под смех Сатако приволокли домой, я хотел умереть от позора, но вместо этого начал вспоминать истории дяди.

Сначала я вспомнил свою любимую. Она была о мужчине, который хотел для своей деревни лучшего будущего. Страну сотрясали революции и войны — властители и правители дум менялись раз в полгода-год. Конечно, нашей далёкой северной деревеньки это не касалось. До поры до времени. Много лет назад пришли мужчины: верхом на лошадях, в телогрейках, от них пахло оружейным маслом и анисом. Они смотрели исподлобья, а в их голосах власть обнималась со смертью. Они требовали накрыть стол для новых правителей, они требовали доставить им лучших женщин, они собирали дань. Они продемонстрировали силу своего оружия, чтобы дать понять — они не шутят.

Указав на женщин, которых им хочется видеть у себя, воины заняли дом дяди Вадё. Деревенского совета не потребовалось. Один мужчина — самый крепкий и самый мужественный — зашёл внутрь с двумя короткими ножами. В тесном пространстве у воинов не было шансов. Не было слышно ни крика, ни стона, только ветер рвал клочья дыма, выходящего из трубы.

Только одному из нападавших удалось уйти — он выпрыгнул в окно и вскочил на своего коня, прорвавшись в снежную степь. Он кричал о мести. И он отомстил. Спустя два месяца в деревню пришли сотни воинов. Драться против них означало умереть. Тот самый мужчина сбросил оба ножа и склонил голову, прося о пощаде для остальных. Его увезли не слишком далеко — выстрел разорвал степь, когда ещё не было полуночи.

— Это о том, что у всего есть последствия? — спрашивал я.

— Не совсем так, — поправил дядя Вадё. — Это о том, что нужно уметь принимать последствия.

Стараясь отделаться от оплеух Сатако, я вспомнил ещё одну историю — о восстании. Северные народы не очень близки, боятся кровных связей даже с соседними селениями, но после очередной революции в деревню пришли люди из соседних племён. Они просили о помощи. Они мечтали объединиться, чтобы обособиться. Чтобы весь север стал одной — отдельной от всех — страной. Внутри которой мы могли бы зажить так, как считаем нужным — сами по себе. Глава деревни отказал. Он сказал так:

— Когда ты побеждаешь Минлея, создающего ветер, твоя судьба предрешена — ты сам станешь Минлеем, создающем ветер. Рано или поздно.

Они не послушались и отправились воевать.

Через деревню вновь прошли войска, отправляясь убивать тех, кто восстал против них. В тот раз в живых остались только те, кто успел спрятаться. Глава деревни потерял жену и дочь. Когда выжившие мужчины попросили отправиться мстить — он разрешил им делать всё, что угодно. Но сам остался у себя. Он нёс горечь утраты всю жизнь и не было дня, чтобы он не вспоминал о родных. Все последующие долгие годы он потратил только на одно — на улучшение жизни всех тех, кто остался жив.

— Это история про тебя, дядя Вадё?

— Это история не про человека, а про продолжение его пути.

— Но почему он не отомстил? Почему не умер сам, чтобы не мучиться всю жизнь?

— Тебе ещё следует подумать над этим рассказом. Он о том, что ответственность важнее ошибок.

Потом я вспомнил историю вечного невозвращения — о мальчике, который пытался найти свой дом, но всё бродил по призрачному лесу Крон вокруг деревень. Слева и справа были только снег и деревья, а над головой скручивалось в воронку бирюзовое сияние — пазори. Было светло от сияния, но мальчик всё равно не мог найти путь. К нему пришёл дух Харри, которым пугали детей всех народов севера. Он попытался договориться с маленьким путником. Харри обещал указать выход, если мальчик отдаст ему душу своего врага Нецке. Мальчик отказался и ещё долго бродил по лесу, пытаясь найти выход. Он едва не замёрз, когда услышал, что его окликают. Он пошёл на зов. Оказалось, что Нецке организовал поиски своего врага.

— Зачем искать своего врага, дядя Вадё? — спросил я.

— Ты наверняка поймёшь, когда вырастешь. Если коротко — плох тот враг, которого ты не победил самостоятельно. Это значит, что вражда навсегда останется в тебе.

Истории привели меня в чувство. Задирчивый Сатако был не таким уж и плохим — по сравнению с теми сгнившими душами, которые населяли истории дяди Вадё.

Я пообещал себе быть сдержанным, но я не справился.

ибо закон производит гнев, потому что, где нет закона, нет и преступления.

Рим 4:15

Сатако всем нравился, кроме меня. Он умел ставить всё под сомнение, умел доказывать правоту, умел бить не только кулаками, но и на уровнях, которые далеки от телесных.

Нам было лет по двенадцать, ребята на перекрёстке устроили снежную бойню. Я шёл туда, смело подставив лицо ветру. Я наступал на снег медленно, как бы перекатываясь с силой с пятки на носок, чтобы услышать приятный хруст, чтобы обернуться на следы.

Нас с Сатако поставили в одну команду. Задача была простая — добраться до нюма соперников и первым перехватить его.

Снег свистел над степью, и было очень хорошо, смешно и свежо. Как бывает только в детстве.

Мы с Сатако прорвались к нюму соперников первыми. Он хотел схватить покрытие первым, чтобы ликовать. Я не хотел позволить ему сделать это. Наверное, я ещё помнил о той драке, которая закончилась одним ударом.

Я оттолкнул Сатако и сам схватился за нюм. В этот-то момент меня и сбили с ног соперники. Мы остались ни с чем.

— Ты идиот. Мы проиграли из-за тебя!

Мне было нечего сказать. Мы и впрямь проиграли из-за моего тщеславия.

— Слышишь, ты! На меня смотри! Какого нга ты полез вперёд?

Я опустил взгляд и мне было страшно увидеть ярость в глазах Сатако.

— Ради таких, как ты, духи предков хранят нас от войны? А? Да я бы такого, как ты — сдал южанам без спросу. Понял?

На этот раз я не бросился на него, потому что чувствовал свою неправоту. Я держал себя в руках. Не удержался сам Сатако. Он ударил меня в плечо:

— Так и будешь молчать? Позорник, нытик.

На этот раз наша драка продлилась дольше. Говорят, я продержался почти минуту.

Вечером гнев закипал во мне с такой силой, что становилось тяжело дышать. Мне хотелось мстить немедленно.

Я вспомнил историю дяди Вадё о рыбаке, который отпускал всех рыб обратно в озеро. Едва выловив добычу, он отправлял её обратно. Над ним смеялись и мужчины, и женщины, но он стойко терпел все колкости. Когда случилась новая война, и большие машины поехали по льду через озеро, снова пытаясь покорить север, рыбак топором и пёшней раздолбил лунку и нырнул в неё сам. Он обратился к рыбам, которых спас, и те смогли помочь. Не прошло и часа, как лёд под машинами треснул, и вода поглотила их вместе с новыми завоевателями.

Рыбака выловили и отогрели. Никто больше не смеялся над ним, когда он вновь принялся отпускать улов.

— Эту точно понял. Она о том, что нужно помогать всем живым существам. Тогда они отплатят тебе.

— Почти. Только здесь всё-таки о том, что чужая душа — потёмки.

— В смысле?

— То, что делают другие и зачем, тебе неподвластно. Надо принимать это. И уметь прощать их внутри себя.

История отогрела меня, но наша история с Сатако не закончилась на этом.

и когда проливалась кровь Стефана, свидетеля Твоего, я там стоял, одобрял убиение его и стерег одежды побивавших его.

Деян 22:20

Это началось несколько месяцев назад.

Сатако спутался с Неко из соседней деревни. Ребята говорили, что они бегают встречаться в призрачный лес Крон. Она была не нашей крови — девочки из тех мест сильно совсем не походили на нас. Низкий рост, широкие лица, опущенные вниз уголки глаз, безбровые — они отличались от нас также, как любой северянин отличается от южанина.

Ребята начали смеяться над ним. Любиться с женщиной чужой крови было не в наших обычаях. Полукровок, в случае чего, договаривались не рожать, решали сразу травить плод.

Сатако стойко терпел любые насмешки, а я не принимал ничью сторону, помня историю дяди Вадё.

Злость ребят усиливалась, потому что они не чувствовали отпора. Они начали вспоминать, что семья Сатако не так давно у нас. Почему, например, никто не помнит его прадеда, а знают только деда? Когда он пришёл и откуда? Они начали шептаться, что семья Сатако заслана к нам специально, чтобы выведать новости для очередных царей. Они вспоминили, что отец Сатако постоянно гонцом отправляется к городам — возможно, чтобы передавать информацию? Чтобы продать нас всех?

Я не принимал ничью сторону, но я начинал верить им. Что, если так? Что, если никакой любви у него нет, а в лес он отправляется, чтобы рассказать о быте деревне? Чтобы нас в очередной раз попытались истребить.

Сатако вышел из своего дома и поплёлся в сторону хижины, которую использовали для обучения. Даже если не хотел ходить, всё равно — больше идти было некуда. Вся деревня как на ладони.

Ребята, завидев его, начали новые насмешки. Правда, что у эти лянок шесть пальцев на руках? А что у них там? Зашито с детства? До замужества? Когда собираешься? Проводим всей деревней, не пожалеем. Тем более — все они ходят к царю. Ходят продать нашу землю за чёрную кровь, что сочится из земли. Они продают нас за кровь земли, и ты продашь?

Он молчал, повесив голову. Я подошёл со спины и спросил:

— Почему ты не отвечаешь им?

Он обернулся и улыбнулся. Как будто только этого вопроса и ждал:

— Потому что всё, что они говорят — правда. Я собираюсь сдать каждого из вас, поганцев, потому что вам неведома любовь. В жизни без любви вам одна награда — смерть. Каждому. За гнилые ваши души.

На него налетели всей толпой, я стоял поодаль и не вмешивался.

Когда они остановились, Сатако улыбался, глядя на меня:

— Вижу тебя насквозь. Строишь из себя чистого, негреховного? Никогда тебе не стать своим отцом. Ты погубишь всех, потому что тебя воспитывал не он, а сказочник, который давно выжил из ума.

К семнадцати я обрёл кое-какую выдержку. Выслушав Сатако, я даже не плюнул в его сторону.

Я пошёл к дяде Вадё, потому что понял — пришла пора задать вопрос. На все мои расспрашивания об отце мама отнекивалась, а дядя говорил, что пока рано. Но теперь время пришло.

Дядя Вадё стоял у порога своей избы и счищал снег со ступеней.

— Расскажи мне про отца.

— По твоему тону я слышу — пора.

— Я тоже это слышу.

Он промолчал. Спустился со ступеней. Встал передо мной. В его зрачках отражался солнечный диск. Дядя Вадё мог смотреть на солнце, не щурясь.

— Я рассказывал тебе историю про твоего отца много раз. Это он вошёл с двумя ножами в избу к людям, которые прискакали сюда, чтобы нести зло.

Новость сбивает с ног иной раз сильнее кулака. Я сел на снег, зачерпнул пригорошню, обтёр лицо. Чувствовал, как горят щёки и колотится сердце.

— Почему… почему ты сразу не сказал, что это про него?

— Я хотел, чтобы пришло время, когда это знание станет для тебя действительно важным. Действительно. Важным. Жизненно. Оно пришло.

Я поднялся и пошёл в сторону своего дома. Пытался вспомнить хоть одну историю дяди Вадё, чтобы взять себя в руки, но видел перед глазами только одно — как в полной тишине ветер рвал клочья дыма, выходящего из трубы.

и убил Иакова, брата Иоаннова, мечом.

Деян 12:2

Через несколько месяцев дяде Вадё сообщили, что с юга на север отправились отряды. Это были источники, которые никогда не ошибались.

— Всё повторяется, — сказал он.

— Но это же должно когда-то прекратиться, — смалодушничал я.

— Сама история так устроена, друг мой. Всё повторится вновь и вновь. До тех пор, пока будут жить люди.

Дядя Вадё собрал всех мужчин и юношей в городе. Приказал готовиться к обороне.

На эту встречу не пришёл только один молодой человек — Сатако.

— Проследите за ним, — приказал дядя Вадё.

— Я так и знал, что с ним нечисто, — сказал один из наших сверсников. — Он продаст нас этим скотам за лянскую потаскушку.

На следующий день за Сатако проследили. Он отправился ещё глубже на север, в обход озера, к месту, где чёрная кровь сочится из земли. Там он набрал целый сосуд дьявольской жидкости. Осмотрелся по сторонам и, не увидев слежки со стороны снежных сопок, побежал обратно.

— Южане охотятся за чёрной кровью, — дядя Вадё смотрел в сторону, он всё ещё не верил, что это возможно.

— Он сдаст им места, и от всей нашей истории, от всех ваших историй останется пшик.

— Надо думать. Пока некуда спешить.

Ещё через день ко мне пришёл сосед — мой ровесник. Он был запыхан, испуган и объяснил:

— Сатако видел. Идёт в сторону призрачного леса Крон. С пожитками. Спешит. Явно спешит.

— Так что ты его не остановил?

В его взгляде я увидел испуг и сомнения. Он не ответил и ушёл. Я же принялся собираться в путь. Мне надо было спешить. От этого зависело слишком многое. Возможно — жизнь всей деревни. Но я спешил не из-за этого. Честь моего отца — вот что гнало меня.

Сейчас дядя стоял передо мной, перекрывая выход к единственной двери.

— Ты спрашиваешь, готов ли я остановить его во что бы то ни было?

— Нет. Я спрашиваю, готов ли ты убить, если потребуется?

Я положил руку на ледяную руку дяди Вадё и снял её с плеча.

— Сформулирую вопрос иначе. Готов ли ты будешь простить себя, если свершишь непоправимое?

— Да, — соврал я.

В пути я пытался вспоминать истории дяди Вадё. Чтобы унять сомнения, чтобы заглушить душевную дрожь. Ветер поднялся сильнее обычного и, чтобы двигаться вперёд, приходилось прилагать усилия. Усилия тела здесь оказались не так важны, намного сложнее было убедить себя идти.

Я шёл к призрачному лесу Крон и вспоминал историю про могучего демоноборца. Он в одиночку обезглавил непобедимого демона Харри. Принёс клочок волос с его головы. Он стал героем, и он ни в чём не нуждался — несколько лет люди отдавали ему всё, что он захочет. В знак благодарности. Но через три года демон Харри напал на охотников, забрав всю добычу. Могучий демоноборец оказался лжецом. Его не обезглавили, но доставили на санях в самый центр призрачного леса с пропитанием всего на день.

— Это о воздаянии?

— Ты всё ближе и ближе. Это о разочаровании и последующем воздаянии.

Я вошёл в призрачный лес Крон спустя несколько часов пути. Сатако нигде не было видно. Следов его я разглядеть не смог — ветер работал не на моей стороне. Здесь, в лесу, он стих, и идти стало легче. Я прислушивался к звукам, но слышал только сам лес: перешёптывались духи в верхушках, падали снежные пласты с веток, кричала вдалеке птица.

Я вспомнил историю о тишине. Как на одну деревню наслали проклятье тишины. Никто не мог говорить, никто не мог слышать и звука. Люди научились жить с ней. Они общались жестами. Однажды к ним пришёл путник, который тоже умел изъясняться жестами. Он предложил выменять тишину на землю. Он даст всем вновь возможность говорить и слушать. И распустит во все стороны света. Каждый пойдёт, куда захочет. Он же получит их землю. Мол, сильно ему нравятся здешние леса и озёра.

Люди не согласились, потому что корни важнее веток. Так они сказали путнику. Тот ушёл и вернулся с отрядом громил. Они требовали покинуть землю. Местные воины бились в тишине и умиротворении. Убив путника, они лишились проклятья. Именно он наслал на них тишину, чтобы провернуть свой план.

Громилы бежали, поняв, что не победят. Люди в деревне обрадовались свободе, но не самому освобождению от проклятья. Выкрученная громкость раздражала их и делала гневливыми. Они умоляли верховных жрецов о тишине, но те отказывались — на плечах людей было убийство.

Многие бежали. Десятки сошли с ума. Некоторые спились. Другие покончили с собой. Только единицы смогли выжить и спокойно существовать.

— Угадай, как они справились? — спросил дядя Вадё.

— Наверное, тут что-то про тишину.

— Конкретнее.

— Про тишину внутреннюю, но не внешнюю, — предположил я.

— Теперь я вижу, что ты научился находить смыслы.

Я шёл ещё долго. Минуты и часы потеряли значение. Я не мог их различить. Всё внешнее потеряло значение.

Пропали звуки леса, тишина истории передалась мне.

Ноги не слушались. Мне требовалось всё новое и новое внутреннее усилие, чтобы идти. Я начинал вспоминать истории: про раскопанное под снегом лавовое поле, которое сочится чёрной кровью, про заговорённый дуб Чхе, который отвечает на любой вопрос, про музыканта, который пел так, что расступались облака, а ветер затихал. Я помнил начала, но не мог вспомнить, чем они кончаются.

Я смог прийти в себя только когда увидел в просветах между деревьев фигуру Сатако. Он бежал, оглядываясь на меня. Он слышал меня. Теперь — видел.

Здесь требовалось новое усилие. Я снова вспомнил историю отца. И то, как он без страха входил в избу, полную врагов с грохочущими ружьями, имея при себе всего два ножа. У меня был один. Но мне хватит и его.

Представив могучую демоническую фигуру отца, я обрёл новые силы. Побежал быстрее и нагнал Сатако. Нагнал человека, который решил нас предать.

Я сбил его с ног.

— Отпусти.

— Не уйдёшь. Я отдам тебя на общий суд. И казню сам. Своей рукой.

— Отцепись. Какой суд? В своём уме?

— А то ты не знаешь.

Он вырвался из моих объятий и опять побежал. Я вскочил и ринулся к нему снова.

Впереди послышался хруст. Там стоял человек.

— Так вот кому ты продаёшь землю, на которой вырос.

— Не неси чушь.

Он дёрнулся, и я вцепился в рукав Сатако. Во второй руке уже был заготовлен нож.

Человек издалека начал приближаться. Бежал. Нужно было не допустить, чтобы он получил подтверждение о залежах чёрной крови.

Я был вынужден действовать. Жёстко, как и сказал дядя Вадё.

Сатако ударил меня наотмашь, он был умелый боец. Я повалился на землю, но успел подцепить его ногой. Он споткнулся и рухнул лицом в снег. Нож вошёл в его шею быстро. Кровь брызнула на белое.

Потом раздался женский крик.

Я сидел оглушённый. Фигура предателя приближалась. Чем ближе она становилась, тем яснее становилась — это девушка.

Из кармана мёртвого Сатако выглядывала маленькая ёмкость. Стеклянная.

Я выудил её и пригляделся. На ней было накарябано неумелым почерком:

“Неко. Люблю”.

Женский крик повторился, и я убежал, уже не пытаясь заглушить непрекращающееся сердцебиение в висках.

и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление.

Евр 9:12

Я сижу в лесу Крон и смотрю на бирюзовое сияние — пазори.

Я никогда не вернусь домой, потому что не смогу жить с таким позором. Пытаюсь придумывать всё новые и новые истории, но все они заканчиваются одним — женским криком. Ветер разорвал дым в клочья, и там теперь темно. Историй больше нет. Теперь у меня не получается найти в них смысл. Наверное, смыслом любой рассказ можно наполнить только в том случае, если сам его имеешь. Из пустого сосуда нечем наполнить что-то вовне.

Я решаю отправиться навстречу надвигающимся отрядам царя в одиночку. Впереди полыхает сияние. Рано или поздно я выйду на них и попробую сделать что-то — сбить их с пути, забрать хотя бы одного, дать неверную наводку. Надо же в этих чёрных безднах попробовать отыскать отблеск пазори.

Дядя Вадё был прав, что чужая душа — потёмки. Да и своя — не меньше. Поэтому я иду на свет.