Золотой локомотив

Файон вошел в комнату, зажег газовые лампы и, усевшись за дубовый стол в своем кабинете, вернулся к оставленным записям. Кот-автоматон уткнулся в его голень и замурчал с легким металлическим скрежетом.

– Да смажу я тебя, смажу, – Файон похлопал его по деревянной вставке на голове и углубился в чтение. Уже некоторое количество лет он, приходя с работы, погружался в историю железной дороги, но не находил там ничего нового – казалось, все давно придумано другими. Раз за разом он пролистывал труды лучших изобретателей, подаривших миру паромеханическую мельницу и гидравлический экскаватор, но ответ не находился.

Газеты утром сообщали, что еще одна попытка поднять очередной «паролет» в воздух не удалась.

«Еще бы, – усмехнулся Файон про себя, читая эту новость, – этот идиот Марион даже дирижабль в воздух поднять не в состоянии, не то что, прости Владыка, „паролет“». Название-то какое».

Глаза Файона скользили по буквам, но он будто бы не понимал их значения – его мысли витали где-то так далеко, куда даже поезда не заезжали. Спустя несколько попыток сосредоточиться он отложил книгу, встал с кресла и подошел к окну. На улице начищенные до блеска автоматоны-фонарщики зажигали уличное освещение, которое приятно разгоняло сгустившийся за день смог, и заодно напоминали, что все жители города под присмотром.

Отдыхайте в умиротворении после дневных трудов, будто убеждали они этими нехитрыми ежевечерними действиями – автоматоны Владыки на страже тьмы, автоматоны-коты на страже крысиной угрозы в каждом доме (хоть и с переменным успехом, крысы нет-нет да проскакивали по темным переулкам. Мотивации автокотам все-таки не хватало, но Его дымность, верховный Пародруид обещал молиться о доработке).

Гейлхейм погружался в уютные осенние сумерки, и в этом ощущалось нечто умиротворяющее. Файон невольно залюбовался мощеными улицами и мягким светом фонарей. Где-то вдалеке стремительно темнеющее вечернее небо коптила фабрика паромобилей – с недавнего времени личный транспорт стал так популярен, что они работали даже ночью. Файону такой подарил отец на окончание СТИМУ ^[1], но чаще агрегат стоял в гараже – интереснее пройтись по улицам Гейлхейма. Где еще увидишь, как городской автокот, по наущению какого-нибудь школьника, вцепляется в прическу преисполненной важности дамочки в корсете и турнюре. Да, в принципе, много где – благо, железная дорога доступна каждому, но Файон всем сердцем любил улицы родного города.

Он вернулся к своим книгам, но глаза отказывались воспринимать текст.

Модные, хоть и очень неудобные с точки зрения подключения к системе газоснабжения, гудометр прогудел двенадцатый раз, и Файон, сочтя, что лучшим решением сейчас будет отправится в кровать, отложил атлас проектов водяного оружия.

Он позвал слугу, и тот помог молодому господину переодеться в ночную рубашку до колена, потушил газовые рожки на стенах. Файон натянул ночной колпак и лег в постель.

Кот-автоматон, проследовав за ним из кабинета, устроился на банкетке у изножья кровати и прикрыл глаза-фонарики, переходя в режим негромкого и стабильного ночного мурчания – он всегда так делал, когда видел на хозяине спальный комплект одежды.

Сон не шел. Файон вертелся в постели, крутил подушку, но прохладные участки ее быстро закончились. Злясь на бессонницу, стащил с головы колпак и отшвырнул его в угол. В голову лезли дневные мысли – о том, что следует достать с дальних полок все-таки справочник по пушкарскому делу – вдруг порох натолкнет его на новую идею? Но затея отправиться к Небесным островам на ядре не внушала оптимизма, а в подзвездную гладь постреляли из пушек уже все кому не лень еще лет тридцать назад – ядра застревали, как ложка в желе, чтобы упасть потом где-то далеко за городом.

Файон продолжал ворочаться, прокручивая в голове последние события. Недавние испытания улучшенного автожира не показали обещанных результатов, и воспоминания о неудаче, отброшенные при свете дня, вернулись к нему под покровом ночи. Мысли сами собой обращались к Владыке. Файон в него, конечно, верил, но не так истово, как другие хранители железной дороги – скорее, для проформы, отгоняя от себя подозрительную неуверенность, но никогда и не с кем это не обсуждал. Когда дроттар собственного божества рассуждает, что его главного Владыки, возможно, не существует – это, как минимум, странно, а, как максимум, пахнет парафемой, если слух об этом докатится до верховной парократии. Нельзя сомневаться.

Злые мысли туманили разум.

Но если Владыка существует, почему он не может благословить кого-то из своих служителей и подарить озарение? Он же даровал людям железную дорогу, без которой они сейчас не представляли своего существования. Он, в конце концов, принес народу оживление металла – есть же разнообразные автоматоны, выполняющие огромное количество черной работы. Неужели его, Файона, предприятие не заслуживает божественного внимания?

Мерзкой жижей где-то внутри разливались зависть и безотчетный страх к еще неосуществленному прорыву – может, подъем к Небесным островам и благословен Владыкой пара, но к нему, Файону, это не имеет никакого отношения?

Немым укором на тумбочке у кровати, выхваченные уличным светом фонаря сквозь щель между шторами, лежали дневники дедушки Файона, Сиридина – храброго мечтателя, поднимавшегося под самое небо Гейлхейма и обнаружившего небесную поверхность. Файон в детстве не выпускал из руки эти потемневшие от времени тетради – и читал, перечитывал, и каждый раз захлебывался от восторга, представляя дедушку отважным капитаном дирижабля, вылезающим на поверхность воздушного судна. В его фантазиях дед смело ощупывал надземный купол руками, балансируя на волосок от падения и смеясь в лицо и встречному ветру, и смерти заодно.

Дед в дневниках, конечно, привирал – наблюдения за поверхностью неба велись куда более безопасным образом (если считать безопасной попытку потыкать в небо кочергой через верхний иллюминатор ^[2], но словом владеть умел. Стоило Файону открыть толстую рукопись – и уже заправленный дирижабль взмывал ввысь в надежде достичь Небесных островов, темнеющих там, за прозрачной небесной гладью. В детстве он всегда хотел быть как дедушка – таким же бесстрашным исследователем, неутомимым изыскателем. Да чего таить уголь в белом мешке, сейчас тоже – двадцать лет не истерли это желание.

К трем гудкам Файон выбился из сил. Недостижимая мечта, казалось, глумливо смеялась над ним из темноты, и под это хихиканье бессонница наконец отступила.

Ему снилась железная дорога, и золотой локомотив уходил по ее рельсам в небо.

***

Утро в Гейлхейме практически всегда начиналось одинаково. На мощеные улицы высыпали спешащие на заводы и фабрики рабочие; горожане толкались, стремясь влезть в узкие дилижансы; проезжали редкие пока паромобили, но складывалось ощущение, что с каждым днем их становится все больше. Пекари выставляли булочки на витрины кондитерских, разбавляя промышленную вонь запахом свежего хлеба из приоткрытых дверей; на улицах мальчишки-газетчики, размахивая свежеотпечатанной прессой, выкрикивали громкие во всех смыслах заголовки. На город беззвучно наползал несколько рассеявшийся за ночь смог из вновь чадящих в разных частях города труб.

Но сегодня по Гейлхему тихо и неотвратимо кое-что кралось. Сначала довольно медленно, от крысы к крысе, потом от крыс к городским автокотам (тем, кого еще не успели прихватить домой предприимчивые горожане, хоть Мехсейм и издал указ о запрете присваивания городских автокотов, хищение не остановилось), от автокотов, очевидно, к их самозваным хозяевам посредством семафорства глазами фонариками. Или все объяснялось проще – младшие паротехники из прошлого выпуска СТИМУ еще не научились прикусывать язык вовремя. По городу полз слух.

Как бы то ни было, с семафорством или без – сплетня набирала скорость, и к вечеру опоясала город как трубы пневмопочты.

У кого-то в доме, в канализации, обнаружились новорожденные крысята. А все прекрасно знали, что это значит – крысы никогда не выносят из своих подземных логовищ крысят, слишком много автокотов на улицах и в домах. Такого не случалось с того самого момента, когда Владыка пара даровал городу благословение автоматонов и крохотные крысята завелись, по утверждению парократии, в уборной Мехсейма, а за несколько лет до этого новорожденные крысы обосновались в трубе под раковиной главного инженера, запустившего первый пассажирский поезд – приметы, как известно, не врут.

На Гейлхейм надвигалось чудо, и его было уже не остановить.

Файон ранним утром, ни о чем не подозревая – автокоты даже не начинали пока семафорить, в своем синем комбинезоне дроттара с золотыми лампасами и в синей же шляпе-котелке, с деловым портфелем в руках приближался к Мехсейму, но путь его лежал не в величественное здание по улице Латунной, дом 1, а к аркаде рядом с ним – для канцелярии и бухгалтерии Хранителей железной дороги. Мехсейм на первый взгляд внушал благоговейный ужас – огромная постройка с путанной сетью колонн и переходов сбоку, спереди, на втором этаже – и это только снаружи, почетным автокараулом у огромных, окованных железом дверей, металлическими включениями в стенах. Три башни нависали над улицей; бронзовые статуи, постоянно перемещавшиеся по вделанным в крышу рельсам, символизировали, по заверениям парократии, неотвратимость движения вперед; огромный паровой гудометр вверху донжона на каждый гудок выдавал вверх мощную струю пара с влажным свистом. Колоннаду слева от Мехсейма, оббитую медью и алюминиевым листом в одному Владыке известном порядке, венчал огромный паровой двигатель – не действующий, к счастью, иначе кто знает, сколько угля бы потребовалось на такой котел.

На второй взгляд Мехсейм вызывал один вопрос – зачем? Зачем тратить топливо на эти движущиеся фигуры и пар на каждый гудок? А металлические вставки в стенах? Из-за них летом жарче, зимой холоднее. Но он был риторическим.

Файон видел этот безумный конструктор поехавшего маховиком архитектора ежедневно, и он со временем перестал шокировать, поэтому этим утром мужчина равнодушно прошел мимо и отправился прямиком через холл аркады – куда более скромной, практически сарай в сравнении с соседом, побелили в прошлом году, отремонтировали крышу и поправили бронзовое крыльцо, и хватит – сразу в свой кабинет. Кабинетом это сложно было назвать, скорее, небольшая комната (но все-таки с дверью), заваленная кучей бумаг – отчетами паротехников и отклоненными заявками на патенты для новых изобретений. Все умельцы обязаны регистрировать свои новшества в Мехсейме, обязательно до их эксплуатации по назначению, но Файон неизменно задавался вопросом – для чего хранить, смог побери, отклоненные заявки на патенты – но спросить вслух не решался. Ни к чему привлекать лишнее внимание. Работа в Мехсейме считалась престижной для отпрыска богатой семьи, хоть и ужасно скучной по сути и непрезентабельной на вид, но нужно продержаться хотя бы лет пять – и либо повышение ближе к паровенству, либо отставка и, как подобает благородному человеку, «воспоминания о служении» за стаканом виски. Файона больше прельщал второй вариант.

Он повесил шляпу на вбитый в дверь крючок, сел за стол и тяжело вздохнул. Оглядел гору вчерашних отчетов, вздохнул снова и принялся разбирать бумаги.

Починка флюгера, ремонт котла в сыроварне, прочистка канализационной трубы…

Файон, пробежав лист глазами, уже планировал отложить его в сторону, в стопку «проверено, мер не принимаю», как вдруг его привлекли новорожденные крысы. Те самые новорожденные крысы, обнаружившиеся в трубе под раковиной у некоего Д. Хьюза, слух о которых только несся по закоулкам и закуткам, и Файон прекрасно знал, что эта находка значит.

Он спешно переписал адрес вызова специалиста, схватил свою шляпу и портфель, сообщил секретарю в холле, что у него то ли поднялся живот, то ли скрутило температуру, и помчался бегом на улицу Гейзер.

Если Гейлхейм ждало чудо – хотел город того или нет, то Файона настойчиво звала мечта.

***

Спустя каких-то полтора гудка в переполненном дилижансе (надо было взять из гаража паромобиль), миновав очередную забастовку работников парамобильного завода (опять они что-то выкрикивали про двенадцатигудковые смены, скоро совсем работать перестанут) и небольшую пробежку пешком, вспотевший, несмотря на осеннюю прохладу, от нетерпения и физических усилий Файон стоял перед хлипкой дверью дома восемнадцать на улице Гейзер.

Небольшой одноэтажный домик на окраине не производил никакого особенного впечатления: утлое, серое жилье, коих достаточно в этом районе. Интерес вызывали разве что три чадящие дымом трубы, торчащие из крыши – все остальные дома обходились одной.

Файон стащил шляпу, отер пот со лба и, взявшись за дверной молоток в форме шестерни, решительно постучал – казалось, тонкая дверь не выдержит его напора.

Ответа не последовало.

Он постучал еще, и еще, и снова, теряя остатки спокойствия – неужели успели перехватить? Но тут в доме послышался металлический шум, и спустя несколько мгновений дверь распахнулась.

На пороге стоял рыжий, веснушчатый молодой человек – вчерашний мальчишка – небольшого роста, в кожаном фартуке и измазанной машинным маслом рубахе. Оторванный, очевидно, от важных изобретательских дел, он даже не снял перчатки.

Файон воодушевился и, выпрямившись так, будто ему в позвоночник вогнали кусок рельса, учтиво склонил голову:

– Добрый день! Меня зовут Файон Маккена, я Хранитель железной дороги, департамент паромеханической энергетики. Вы господин Хьюз?

Молодой человек неуверенно кивнул, будто сомневаясь, господин он Хьюз или возможны варианты.

Файон воодушевился еще больше и широко улыбнулся.

– Я к вам по, – он понизил голос, – крысиному вопросу.

Бледный юноша побледнел до цвета извести.

– Да, конечно, – еле слышно отозвался он.

– Да вы не переживайте так, – мужчина махнул рукой, – это личный визит. Могу войти?

Молодой человек, не сводя с него глаз, посторонился, пропуская Файона в дом.

– Расскажите, с чего бы у вас взялись новорожденные крысята? Есть какие-то предпосылки?

Юноша прикрыл входную дверь и замялся.

– Да не то что бы есть предпосылки… Но если будет что-то стоящее, я обязательно об этом сообщу в Мехсейм, будьте уверены!

– Да я не с карательной операцией, будьте спокойны, – Файон прошел дальше, осматриваясь по пути.

Обстановка была бедной, но более-менее ухоженной – не считая вездесущей пыли, можно даже называть дом чистым. Прихожая перетекала в кухню-гостиную с ободранными креслами и стареньким диваном, откуда вело три двери – из дальней, единственной открытой, тянуло газом и ощущалось плывшее по верху помещения тепло, подогревая остывший в остальном доме воздух.

– Там ваша лаборатория? – Файон указал в дальний угол и, не дожидаясь приглашения, широким шагом бесцеремонно прошел к интересующей двери.

Просторное помещение – похоже, самая большая комната в доме. Здесь стояли реторы, миниатюрная модель парового двигателя – всего-то килограмм двести весом, с небольшим котлом, таким разве что пряжу ленивой хозяйки в клубок сматывать. Тут же размещался котел больше, тысячи трубок разных форм и размеров, небольшая горелка. Он прошел дальше, сильнее пахнуло углем – целый мешок лежал на полу в углу, там же, где и грубый инструмент – кувалды, молотки, зубила. Правильно – в хозяйстве все пригодится. На дальнем краю верстака, где лежали более-менее приличного вида чертежи и отрывки внезапных идей, записанные на каких-то огрызках и ошметках бумаги, стояла центрифуга.

Внимание Файона привлекли странного вида кусочки на верстаке, напоминающие уголь – если бы в уголь вселилась радуга.

– А что это? – он указал на небольшую горку из разноцветных камешков.

– Это… – молодой человек закусил губу, взгляд забегал по стенам лаборатории. – Просто эксперименты с окрашиванием породы…

– И на кой ляд нужно красить породу? – Файон поднял брови и вопросительно на него посмотрел.

Юноша не нашелся, что ответить, полминуты пробыл в ступоре, соскребая, очевидно, со стенок котла своей души все имевшееся там мужество, и решил начать ответную атаку:

– А почему вы вообще врываетесь ко мне в лабораторию и начинаете какие-то неясные расспросы? У вас есть разрешение? – воскликнул он, стаскивая перчатки и бросая их на верстак. – Может, у меня хобби такое? И вообще, откуда вы взялись тут с каким-то неофициальным визитом? Я вроде никого не приглашал. Да вы даже не спросили, как меня зовут, не подали руки, в конце концов.

Он занял глухую оборону, скрестил руки на груди и насупился.

– Вы так молоды, не имели опыта взаимодействия с Хранителями, да? – Файон усмехнулся. – Вряд ли вы бы разговаривали со мной в подобном ключе, если бы хоть раз общались с нашим братом больше трех минут. Повезло вам, я не злопамятный.

В глазах инженера снова мелькнул страх.

– Меня, как я уже сказал, зовут Файон. А вас?

– Дуан, – буркнул в ответ молодой человек.

– Отлично, Дуан, будем знакомы, – Файон шагнул к нему и протянул руку. Дуан помедлил немного и пожал ее.

– Теперь о цели неофициального визита… – Файон присел на облезлый стул и положил шляпу на колени. – Скажите, Дуан, у вас есть мечта?

***

После краткого изложения ситуации – обошлись всего-то пересказом первых трех дневников деда и обрисовкой последних двух лет пытливых изысканий, Дуан вроде бы наконец-то расслабился и поверил, что нежданный посетитель преследует не его, а свои личные цели.

– Так значит, вы размышляете, как пробить небесную твердь, которая не совсем твердь?

– Именно так, – Файон кивнул. – Она, скорее, как плотное желе – очень плотное, надо сказать, но все-таки желе.

– Значит, вам нужно что-то достаточно тяжелое, чтобы его массы хватило для этого… – Дуан задумчиво потер узкий подбородок.

– И никто не знает, какой толщины поверхность. Может статься, что твердь толщиной во многие мили, – заметил мужчина в ответ. – Но мы все равно не в состоянии поднять нечто достаточно тяжелое так высоко, и при этом это нечто должно продолжать двигаться вперед, а не просто там застрять.

– Ну почему же. Может, и поднимем, – взгляд молодого человека смотрел в пустоту, и, кажется, еще немного и можно будет услышать, как щелкают одна за одной и отбрасываются в сторону идеи у него в мозгу. – Но толщина тверди…

– Да, задача сложная, – Файон вздохнул. – Почти невозможная, я бы сказал. Но я не сдаюсь и ищу свежие умы вроде вашего: одна голова хорошо, а две лучше. Может, расскажете, что у вас получилось? Новорожденные крысята просто так ни у кого в доме не появляются.

– У меня есть идея, – Дуан вскочил на ноги, отсвет озарения отразился на его лице, глаза засияли почти нездоровым блеском помешанного.

Юноша подскочил к верстаку, Файон поднялся за ним.

– Смотрите.

Он отломил крохотный, с ноготок, кусочек своего раскрашенного угля и сжег его в топке парового двигателя. Котел вскипел через минуту, и двигатель пришел в движение.

– Скажите, впечатляет, да?

Файон не знал, что сказать. Впечатляет – казалось словом неподходящим. Ошеломительно, потрясающе – все не то.

Если такой эффект достигается от кусочка в полдюйма, то что же будет от целого мешка?

– А как вам это удалось? – с трудом выговорил Файон, ошеломленно опускаясь на стул. Ноги отказывались его держать, коленки вообще предательски подогнулись.

– Знаете киллиат, камушек для дешевых украшений?

Файон кивнул, все еще не сводя глаз с бешено крутящегося вала.

– Так вот, я экспериментировал с кислотами. И в один момент браслет из этого самого киллиата, видимо, перетерся, и бусина выкатилась из прорехи на рубашке. Естественно, прямо в кислоту.

Файон снова машинально кивнул, не в силах отвести взгляд от все еще работающего на маленьком угольке двигателя.

– Если коротко, то оно там шипело, пенилось, все такое, не буду утомлять подробностями, а потом на дне остался малюсенький шарик. Рука дрогнула, он закатился куда то, я и не нашел. А потом, – он сделал драматическую паузу, – шарик оказался в топке вместе с углем. Результат сами видите.

Результат превосходил все ожидания – вал парового двигателя вращался на протяжении всего рассказа Дуана.

– Скажите, – голос Файона охрип от волнения, и он кашлянул. – А зачем вы вызывали паротехника? Вы же сам механик и, видимо, химик?

– А, – Дуан отмахнулся. – Я просто крыс боюсь. Особенно новорожденных. Как заглянул в трубу – чуть в обморок не упал. Это единственное, что вы хотите спросить?

Файон непонимающе на него взглянул, все еще до глубины души пораженный зрелищем – другие вопросы сдуло из головы воздухом работающего двигателя.

– Что?

– Ну, вы могли бы спросить, как мы будем подниматься к небесной тверди. А я бы вам ответил, что мы построим поезд.

– Поезд?

– Ну да. Локомотив, который поднимется в небо. Вот это вызов! Деньги у вас, надеюсь, есть?

– Что?

– Мероприятие обещает быть недешевым, говорю.

Перед глазами Файона мелькнул образ из вчерашнего сна. Греза имела шанс превратиться в быль.

В тот же день отчет обратил в пепел домашний камин, паротехник найден и вознагражден за потерю репутации, ведь он на самом деле выдумал крысят ради красного словца.

Слух, не подогреваемый ни новыми подробностями, ни старыми напоминаниями, потух, как пламя в топке.

***

Погожим майским днем, выходным для работников департамента паромеханической энергетики, солнце пригревало спину, раскаляя ткань сюртука. Жгучий шар висел в безоблачном небе крупным яичным желтком. Небесная твердь угадывалась в вышине, невидимо-прозрачная, и за ее поверхностью невыносимой ясностью, с недосягаемостью вожделенного трофея, как кубок для гонщика, как долгожданное издание для писателя, парили Небесные острова. Здесь, за городом, еще остались деревья, прекрасные в этот день скромностью волнующейся невесты в своем розовом и белом убранстве – пахло лучше, чем в любом парфюмерном магазине Гейлхейма, особенно в сравнении с городской дымовой завесой и темным туманом. Жужжали пчелки, бодро сновавшие от соцветия к соцветию, глаза могли приятно отдохнуть на зеленом, с вкраплениями узора полевых цветов ковре под ногами.

Но только не глаза Файона, слишком занятые для наслаждения погодой и смотревшие то в огромный чертеж в своих руках, то на начавшуюся месяц назад, как только сошел снег, стройку.

Отец, будь он жив, увидев, как он проматывает семейное состояние, закопал бы его на этом самом куске принадлежащей их роду земли, под одной из прекрасных яблонь в цвету.

Часть переманенных с завода паромобилей рабочих (хвала отвратительным условиям труда!) уже прокладывала рельсы, еще одна бригада вкапывала в землю огромные металлические столбы, заказанные на сталелитейном заводе и поднимаемые вертикально с помощью парокрана.

По задумке Дуана, нужно было построить трамплин для разгона – и Файон пока не представлял, как это будет, но работа шла, и бумажные чертежи и наброски потихоньку претворялись в жизнь.

В некотором отдалении самая большая часть нанятых рабочих и механиков занималась постройкой самого локомотива – хотя, судя по виденным Файоном чертежам, на общеизвестный каждому жителю Гейлхейма локомотив это походило все меньше.

Полгода проектировки, ругани с Дуаном (один раз почти дошло до драки, когда они спорили о форме носа устройства) они сделали локомотив чем-то средним между дирижаблем, автожиром, и, собственно, поездом. Файон Дуану, конечно, платил, но инженер, видимо, не боялся остаться без работы – слишком хорошо понимал заинтересованность Файона в их предприятии и гнул свою линию как мог. Роскошь, доступная только незаменимым специалистам.

Файон взял со стоящего рядом столика другие чертежи, более подробно раскрывающие устройство локомотива (Локолета? Паромотива? Файон затруднялся с названием. Только не паролет!), и отправился сверяться.

Сконструированные Дуаном за эту зиму двигатели уже стояли здесь, скрытые чехлом и стоящие под навесом – ждали своего гудка, но до него, по прикидкам Файона, было еще далеко.

Пока имелся голый скелет, который ждала механизация, установка крыльев и наращивание проклятого носа.

Дуан вылез откуда-то из кустов.

– Доброго дня, Файон!

– И тебе, – хмуро ответил тот, опять вперившись глазами в чертежи. – Ты уверен, что полости под крылья должны быть здесь? Мне думалось, что они должны быть ближе к носу. Разрезать воздух, нет?

– Ты вообще все забыл об аэродинамике? – хмыкнул Дуан. – Мы всю зиму обсуждали, как это должно быть, и ты одобрил каждую букву на этом чертеже.

– Кроме этого, смог его побери, проклятого Владыкой носа.

– Нос должен быть обтекаемым!

– Нос должен быть острым, я до сих пор так считаю. Мы можем не пробить твердь.

– Нам поможет ускорение, иначе зачем нам второй двигатель? А с твоим длинным острым носом мы даже не взлетим, или он отломится по пути. Тоже мне, рыба-игла.

– Да я даже представить не могу, чтобы второй двигатель каким-то чудом нам помог. Мы с такой массой вообще не долетим и рухнем на Гейлхейм.

– Если упадем прямо на Мехсейм, это будет сочтено бунтом против Владыки пара, – неуместно, нервно засмеялся Дуан.

Файон хмуро взглянул на него.

– Постараемся контролировать наше коллективное самоубийство, – он помрачнел еще больше – болезненный сгусток тьмы в беззаботном и нежном ароматном саду.

– Все будет нормально. Я понимаю, ты переживаешь, но надо собраться. Не ровен гудок, тебя прям тут удар хватит, – Дуан усмехнулся, но получилось вымученно.

– Я вообще не понимаю, почему ты такой спокойный? – простонал Файон.

– Потому что кто-то из нас должен быть спокойным. У тебя явно не получается, – серьезно посмотрел на него инженер.

Файон прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

– Да благословит нас Владыка.

– Вот и правильно, вдох-выдох, как я тебе говорил. Уж не знаю, благословил ли Владыка нашу работу, учитывая, что мы так и не сходили куда следует, – он понизил голос, – с тем, с чем следует, но ты все равно подыши, подыши.

***

Файона всего дважды вызывали в главное здание Мехсейма: когда его принимали на работу и когда он подписывал согласие на перевод с железной дороги в департамент паровой энергетики.

Третий раз случился незапланированно и ощущался легким испугом. Файон на всякий случай предупредил Дуана, отправив письмо пневмопочтой и надеясь, что оно к нему дойдет.

Файон шел по изукрашенным бронзовыми статуями автоматонов (статуями ли?) коридорам, мимо витражных окон и латунных газовых рожков с художественным литьем и с плохо скрываемым страхом на ходу вертел в руках шляпу. Шея и щеки его наливались красным, сердце билось где-то в горле. Вызов к начальству без повода всегда нервное мероприятие, а уж когда есть что скрывать – и подавно вызывающее ужас. Особенно, если ты дроттар, уже несколько месяцев идущий к цели не во имя, как предписывает всем Владыка, а в обход своего собственного бога.

Файон постучал. Через несколько ударов сердца два автоматона у дверей активировались и, синхронно развернувшись в четверть оборота, распахнули их перед ним. Мужчина торопливо надел, снова снял шляпу в знак почтения, и вошел в обшитый дубовыми панелями кабинет.

Смуглый мужчина с моноклем в правом глазу, лет пятидесяти на вид, с ухоженной бородой и зачесанными назад седыми волосами, в фиолетовом твидовом комбинезоне высшего паровенства, сидел за огромным столом красного дерева и что-то записывал. На столе тикал нервный маятник. Или нервозно здесь чувствовал себя только Файон, которому даже успокаивающий мерный стук маятника казался зловещим и напряженным?

– Господин Маккена? – поднял голову мужчина и смерил Файона оценивающим взглядом.

– Да, Ваше Паропревосходительство, – Файон поклонился в пояс, как того требовал этикет, сглотнул и постарался взять себя в руки. – Прибыл по вашему приказанию.

– Очень хорошо, – он захлопнул блокнот, вытащил из глаза монокль и указал Файону на стул, стоящий в двух-трех шагах от его стола. – Присаживайтесь.

Файон суетливо кивнул и присел в кресло по другую сторону стола – менее помпезное, чем без малого трон, на котором восседал его собеседник.

– Скажите мне, господин Маккена, а что это за стройка у вас на семейном участке? Никак, что-то изобретаете?

У Файона похолодело сердце, желудок будто кто-то стиснул стальной рукой. Если кто-то узнает об их с Дуаном киллиатном угле – пиши пропало. Сначала открытие запатентуют предварительно, потом его должен благословить Владыка, а это занимает годы, учитывая очереди и тот факт, что сейчас каждый третий мнит себя Джоном, храни его Владыка, Фитчем, да и Владыка, судя по заверениям Его дымности Верховного пародруида, не имеет четкого расписания – Божество всегда немного в хаосе. А уж после благословения и получения патента Мехсейм сам решит, куда направить полученное новшество – и это будет явно не локомотив в небе.

– Да что вы! – Файон натянуто рассмеялся, надеясь, что эта принужденность не слишком заметна (но да, видна невооруженным глазом). Так, хозяйственные постройки. Может, ферму все-таки заведу, да в аренду сдам. Дело такое.

– Ну да, семейный участок, еще и яблоневые сады, – понимающе улыбнулся Его Паропревосходительство. – А вырубать-то зачем? И рельсы прокладывать?

– А я хочу заявку подать, потом, как строительство будет закончено, на снабжение железной дорогой фермы. И урожай будет куда удобнее вывозить.

– Прям поездом, с фермы? – уточнил мужчина.

– Ну да! – Файон принял решение врать и позориться до конца. – Но я это еще не продумал. Может, просто развлечения для получится.

– Рельсы через яблоневый сад? Для развлечения?

– А вы где-то еще подобное видели, Ваше Паропревосходительство?

Они замолчали.

– Не видел, ваша правда, господин Маккена. Я бы хотел посетить вашу ферму.

– Но… там стройка, грязь, сами понимаете…

– Отказ не принимается.

***

Через несколько гудков крайне напряженной поездки в личном паромобиле Его Паропревосходительство Главы Хранителей, Файон пялился на расчищенное поле как домашний автокот на новую дверь. Откуда здесь, черт побери, взялся сарай и котлован? Металлические сваи по-прежнему торчали из земли – но какого смога между ними натянулись веревки и сушилось белье?

– Здравствуйте, господин Маккена, – поклонился ему Дуан. – Как видите, стройка продвигается. Скоро будем заливать фундамент, как видите, котлован готовится. На следующей неделе планируем собирать курятник.

– Господин Маккена, это ваш бригадир?

– Да, это прораб стройки. Прошу вас, – он обратился к Дуану, – давайте поговорим позже.

Тот кивнул и отскочил обратно к рабочим, на бегу выкрикивая какие-то указания.

– Значит, ферма? – спросил куда-то в воздух Глава Хранителей, прохаживаясь по территории. – С курятником.

– Как я вам и говорил.

Он заглянул в один угол, в другой – и ничего интересного не нашел. Кроме проклятых рельс. Очередной слух оказался ложью?

– Так, а рельсы все-таки зачем?

– Для развлечения, я же вам говорил.

– Это стиль такой, стиль, – вставил снова невесть откуда взявшийся Дуан. – Рейл-тек, страшно модный.

Глава Хранителей смерил их внимательным и несколько недобрым взглядом.

– Ладно. Будьте аккуратнее здесь. С модными новшествами.

Его Паропревосходительство уехал, выбросив в воздух облако вонючего дыма.

– Как тебе удалось? – откашливаясь, спросил Файон.

– Неприлично много денег. Хорошо, что ты выделил мне бюджет на месяц вперед.

***

Каждый любящий родитель до последней капли крови готов сражаться за благополучие своего ребенка. Файон не явился исключением и поднял все связи своей семьи, чтобы защитить свое детище.

Наследство стремительно таяло – но его воздушный локомотив рос. К августу строительство почти завершилось, и посреди участка от края до края сияли новенькие рельсы. Часть яблоневого сада пришлось вырубить – но это малая толика ресурсов, принесенная в жертву мечте.

За окнами маревом сгущался душный и тяжелый, как пистолет, августовский полдень. Файон сидел в своем кабинете и потел – но жара была не при чем. Холодные капли стекали по спине, и рубашка очень скоро стала неприятно сырой, но этот факт он не удостоил вниманием. На столе перед ним лежала скромная картонная папка – из тех, в которые складывают наименее важные документы, которые могут понадобится примерно никогда, но внешность обманчива.

Файон ознакомился с содержимым примерно четверть гудка назад и с тех пор не шевелился, и, кажется, даже не моргал. Завязки папки в его глазах стали ядовитыми змеями, а сама она – светлый прямоугольник – чудилась надгробием на его могиле. В голове не возникало ни одной приемлемой, да и хоть сколько-нибудь значимой мысли – еще немного и завоет сквозняк из одного уха в другое.

Мир вокруг шатался и грозился разлететься, как сам Файон, по ощущениям, из взрослого, самостоятельного мужчины, разрывался на сотни маленьких, отчаянно вопящих Файонов.

Когда он в темных подвалах, граничащих с коллекторами, после нежданного визита на его стройку просил раскопать за кругленькую сумму компромат на Его Паропревосходительство, он даже в самых смелых своих ожиданиях не доходил до таких масштабов.

Предполагались, возможно, махинации с имуществом, или, может, с заработной платой дроттаров, или с добычей ископаемых, например.

Но не жизнь во лжи. Даже если бы пианола прямо сейчас свалилась ему на голову – это и то было бы менее нежданно.

Он в сотый раз прокручивал в голове прочитанное и не возникало нужды брать снова в руки откинутую от себя подальше, будто бы она обернулась в ладонях бешеным зверьком, норовившим откусить ему палец-другой, папку.

Перед невидящим, уставившимся в пустоту взглядом в случайном порядке мелькали только что прочтенные строки.

…вещество под названием «Харттайн» открыто в…

… свойство – оживление металлической материи и установка несложной совокупности действий…

…химик сгинул в подвалах Мехсейма…

…патент отклонен…

…первая партия автоматонов на харттайне – 1000 штук…

…паровой двигатель открыт в…

…инженер исчез без следа вместе с семьей…

…свидетели утверждают, что никакого инженера не было, а если и был, то все равно не был…

… паровой двигатель присвоен мужчиной, известным в дальнейшем как первый Его дымность…

…выдан за благословение Владыки…

…запуск первой железной дороги через два года…

…культ Владыки распространяется…

По всему выходило, что никакого благословения Владыки в этом, по всей видимости, проклятом месте не наблюдалось отродясь.

Файон, наконец, стряхнул с себя оцепенение и вскочил на ноги. Если все это – творение рук человеческих, то парократия, установленная Мехсеймом, получается…

Его размышления прервал стук в дверь, которая сразу же открылась, будто ее толкнули с ноги, и с громким стуком отлетела в стену. В проеме стоял Дуан – неизменно перепачканный маслом, рыжие волосы всклокочены, руки уперты в бока – осталось только ногу поставить на тело воображаемого поверженного чудища. Лицо инженера сияло, как начищенный бок их локомотива – тот выглядел уже готовым ко всему, когда Файон вчера посещал стройку.

Дуан не поздоровался, не попытался соблюсти приличия – Файон к этому давно привык за этот долгий год работы, и ему даже нравилось.

Инженер сказал только одно слово, и оно будто звонко отскочило от пола, сорвавшись его губ, и подкатилось к Файону.

– Завтра.

***

Он сверкал на фоне красных, налившихся соком плодов так, что слепило глаза, стремительный и прекрасный даже замерший на одном месте.

Впереди через несколько километров постепенно вверх трамплином уходили рельсы, поднимавшиеся, с опорой на вкопанные колонны и металлическую же подложку, на добрых полсотни метров над землей. Они стремились в небо, и эту их цель Файон разделял полностью.

Локомотив – хотя, честно говоря, именно локомотив грузового поезда он напоминал уже меньше, чем Файону представлялось, приготовился к первому и, вполне вероятно, единственному путешествию. В крышу вделали сложенный купол воздушного шара и под ним же газовую горелку – последнее дополнение, но особых надежд Файон не питал, ни один воздушный шар не удержит в воздухе такую массу. Максимум, на который можно рассчитывать – успеть попрощаться и напоследок горестно вздохнуть о том, что мечта обвела его вокруг пальца.

Внизу, над колесами, ближе к задней части махины, виднелись прорези для крыльев, которые, по замыслу Дуана, должны быть выдвинуты, когда закончится трамплин.

Несколько труб для отведения дыма из топок двух котлов торчали, как наросты за ушами мифического дракона; латунные бока с латунными же дверями в кабину пилота-машиниста плавно перетекали в усиленный бронзой нос и переливались в солнечных лучах, как металлическая чешуя.

Обтекаемый нос воздушного локомотива слегка заострили – Файон все-таки протащил эту идею, хоть и в измененном виде.

Локомотив сделали длиннее, чем классический железнодорожный агрегат, чтобы запас преобразованного киллиата поместился – никто не знает, выдержит ли сцепка с вагоном проход через небесную твердь. Что уж говорить, никто не знал выдержит ли это само (Судно? Механизм? Аппарат?) устройство.

Внутри в немой готовности заняли, утвержденные чертежами и мозговыми штурмами Файона и Дуана, местадва, пока дремлющих, холодных котла. Один предполагалось запустить сразу, второй после отрыва от трамплина, для ускорения.

Файон еще раз прикидывал, все ли они учли. Хотелось помолиться – но молиться теперь было некому.

Владыка Пара оказался дутым Мехсеймом стеклянным петушком на ярмарке, но разочарование в незримом покровителе Гейлхейма случилось немного некстати – слишком нервным и щекочуще-жутким ему казался последний шаг на пути к исполнению невозможной мечты.

Еще сложнее верилось в тот факт, что это они с Дуаном придумали и целой командой все-таки построили нечто, что способно изменить привычный мир – и теперь осталось только, наконец, проверить.

Слепо поклоняться Владыке было куда как проще.

Стоявший рядом Дуан смущенно кашлянул.

– Знаешь, что, Файон, я почему-то сейчас боюсь крысят как никогда.

– Тут же нет ни одной, – Файон скосил на него глаза, оторвавшись от их «зверя».

– Я знаю. А перед глазами эти детеныши крыс, – покачал головой инженер

– У тебя синдром самозванца. Я давно понял.

– У тебя тогда тоже, – обиженно фыркнул Дуан.

– Нет. Я просто оторван от реальности, – хмыкнул он в ответ. – Ты подготовился на случай, если…

– Да. Отправил матери все от тебя полученное.

Файон снова тяжело и прерывисто воздохнул. Подобная предусмотрительность инженера уверенности не добавляла.

В этот момент из-за яблоневых деревьев, недалеко от места, где трамплин сильно набирал высоту, вышли автостражи Мехсейма с боеприпасами и личная парогвардия Главы хранителей в своей темно-синей с серебром военной форме.

– Господин Маккена, вы арестованы! – громко объявил предводитель парогвардии. – Поднимите руки вверх и не сопротивляйтесь.

Глаза Дуана полезли на лоб. Глаза Файона, как он чувствовал, тоже.

Руки он поднять даже не подумал.

– Просьба подчиниться требованию! – поднял голос выше предводитель стражи, отчего прозвучал как-то по-девичьи. – Вы же понимаете, что это не просьба?

– И что ты думаешь? – быстро и горячо зашептал Дуан.

– Думаю, просьба это или нет, – ошеломленно ответил Файон и, схватив его за рукав, рванул к локомотиву. – Бежим!

И они побежали. Земля под ногами горела в переносном смысле и взрывалась от пуль в буквальном, и чудом казался тот факт, что личная гвардия Хранителя сплошь косорукие мазилы.

Благо, бежать недалеко. Дуан рванул дверь, и они с Файоном оказались внутри. Здесь пахло металлом, переработанным киллиатом, немного резиной и еще как будто бы чистым пламенем – но печь пока не работала. Файон захлопнул за собой прорезиненную дверь. Дуан уже уселся на место машиниста и спешно проверял, все ли на местах.

– Придется твоей светлости поработать кочегаром!

Файон в ответ молча рванул рукава рубашки наверх так, что по полу запрыгали пуговицы, и отправил сразу несколько кусков киллиата в одну из топок, закинул несколько щепок, после чего поджег и быстро, как мог, закрыл заслонку.

Гвардия Хранителя приближалась, оставалось уже пара десятков шагов до локомотива, несколько пуль попали в латунную дверь, оставив вмятины, как вдруг вода вскипела, и локомотив двинулся вперед, со стуком набирая скорость, минуя десятки деревьев с налитыми красным плодами.

– Давай еще! – крикнул Дуан, хватаясь за ближайшую ручку дверцы для опоры.

– А не рванет? – обеспокоенно ответил Файон, перекрикивая взревевшую пламенем печь.

– Не должно, – ответил Дуан, но уверенности в его голосе не ощущалось.

Воздушный локомотив набирал ход, и они уже оторвались от земли и теперь мчались по рельсам на опорах трамплина.

Файон быстро глянул через маленькое стекло в узкой дверце. Стражи остались внизу, и теперь они его больше не волновали. Шли драгоценные минуты, к которым он стремился столько, сколько себя помнил – и он не даст какой-то парогвардии украсть их у него.

Они достигли уже середины трамплина, яблони остались далеко внизу.

– Файон, второй котел! – воплем напомнил Дуан, подготавливая механизм к выпуску крыльев.

Тот бросился ко второй топке и отправил туда даже больше, чем, как они с Дуаном рассчитывали, нужно на данном этапе. Второй котел заревел через два удара сердца, и локомотив рванулся так, что они покатились по полу, прямиком к двигателям, но умудрились удержаться. Дуан, осторожно примостившись на корточках на перегородке, отделявшей двигатели от кабины, потирал ушибленную голову.

Аппарат накренялся под все большим углом.

Файон с трудом, стирая локти о пол и стойки с измерительными приборами, дотянулся до рычага выпуска крыльев, и они громким хлопающим скрежетом, как лезвие вылетает из перочинного ножа, выскочили по бокам.

Трамплин закончился.

Они продолжали набирать высоту.

Дуан, придя в себя, подтянулся ко второму креслу и не без труда уселся, примотав себя ремнем. Файон привязал себя к креслу веревкой – намереваясь, если надо будет, скатиться к котлам, а после подняться по ней, как альпинист по канату.

Инерция несла их вверх еще какое-то время, и Файон в узкое окошко видел, как приближаются очертания небесных островов – как перевернутые горы, зависшие в небесах.

Локомотив становился неуправляемым, маневры крыльями не помогали.

Дуан начинал нервничать и предпринимать все более хаотичные шаги – судя по всему, чтобы делать хоть что-то.

Оставалась еще надежда, что они достигнут тверди до того, как начнут терять высоту.

Файон вздохнул. Снова хотел помолиться – но отмел эту идею с той же причиной. В углу, чудом оставшаяся на месте, лежала кочерга, и, глядя на нее, он вспомнил о человеке, который верил. В себя, и в него тоже, и в этом совершенно точно не было никаких сомнений – он наверняка даже не удивился бы тому, где и как сейчас оказался его внук.

Он подполз к котлам в очередной раз, и высыпал бо́льшую часть запаса киллиата, что у них имелся.

Рев раздался оглушительный, как будто в ярость пришел какой-то древний, дикий зверь, хтоническое чудовище, разбуженный от тысячелетнего сна монстр.

Файон зажмурился, ожидая, что вот сейчас-то он точно разорвется на тысячи маленьких Файонов.

Но этого не произошло.

А через несколько тяжелых мгновений, утонувших в металлическом рокоте и паровом гуле, локомотив бронзовым носом встретился с небесной твердью.

И она поддалась.

Нос таранил будто бы замерзшее, очень твердое по консистенции желе не без труда, как холодный, еще и тупой нож пилит холодное масло, но все-таки пилит!

– Хорошо, – очень тихо заметил Файон, открыв глаза и наблюдая, как мелькает за стеклом обрывочная поверхность тверди, – что не сделали острый нос.

– Но хорошо, что заострили плавный, – так же тихо отозвался Дуан.

В кабине незримо сгустилась напряженная тишина. Прошел гудок, судя по карманным часам Файона. Прошел второй. Перспектива завязнуть здесь, как мухи в янтаре, становилась все более реалистичной – и никакой воздушный шар в крыше никому не поможет, если воздух закончится быстрее.

***

– Обратная гравитация! – восхищенно воскликнул Дуан, когда через еще гудок их локомотив ощутимо быстрее потянуло вверх.

Файон устал переживать. Он потер рукой лоб и откинулся на спинку кресла.

– Удача умных не выбирает, – пробормотал он, и тут у него сперло дыхание.

Локомотив плавно и медленно покидал свою желейную ловушку, пройдя ее, наконец насквозь.

Здесь, в облаках висел не один, и не два острова.

Вдалеке парили другие воздушные (Поселения? Замки? Города!), и Файон потер глаза раз, другой, но видение не исчезало.

– Либо у нас получилось, – констатировал Дуан, вертя головой во все стороны. – Либо мы оба сошли с ума, и у нас массовые галлюцинации.

– Мы не могли сойти с ума одновременно, – ошеломленно покачал головой Файон, отчего-то уверенный в данной теории. – У нас получилось. Мы подняли поезд к небесным островам.

– Это что, какие-то сумасшедшие? – донеслось до Файона, и к ним приблизилась воздушная лодка. То есть буквально – деревянная лодочка, на каких катались по прудам в Гейлхейме, только перемещавшаяся прямо по воздуху.

– Они что, смогли пробить барьер? – другой голос, уже куда более удивленный.

К ним постучали в дверное окошко.

– Здравствуйте! Хм… Даже и не знаю, что спросить-то у вас, таких внезапных. Давайте ваши документы!

Примечания:

[1] Современное Технологическое Изобретательски-Механическое Училище – элитное учебное заведение для отпрысков высокопоставленных семей, откуда чаще всего выпускаются уже с приглашением поступить в услужение Владыке пара – и сразу Хранителем железной дороги, без утомительного подъема от младшего подмастерья паротехника.

[2] Не спрашивайте, откуда в дирижабле кочерга – с кочергой любому уважающему себя жителю Гейлхейма спокойнее, чем без нее – это своего рода талисман, а такое нервное событие, как экспедиция к небесной тверди требует, чтобы кочерга имелась решительно у каждого члена исследовательской группы.