Пять Дней Скорби

День первый.

Из-за домов появилось солнце. Я не отрывал взгляда от пылающего диска. Глаза мои оставались сухими. Маска гасила яркость лучей и я мог спокойно смотреть прямо на светило, чей восход знаменовал начало моей новой жизни.

Позади осталась первая моя одинокая ночь. Я провел ее стоя у окна в своей съемной комнате в общежитии. Меня никто не беспокоил, как будто чувствовали, что что-то произошло. Хотя, если быть честным, я никогда не был социально активной личностью. Да и в принципе в Канкордии не принято вторгаться в личное пространство. Разве что, если человек вам близок или является родственником. В мое личное пространство больше было некому вторгаться. Теперь я абсолютно точно остался один. Эта мысль как кокон из десятка ватных одеял отделяла меня от окружающей действительности, гасила и без того отрегулированные до социальной приемлемости звуки, цвета, лица.

Я не помню, как добрался до Покоя Прощания. Но пришел вовремя.

Мамино тело, укрытое белой тканью, лежало на небольшом постаменте. На лице, как всегда, маска. На маске ровное, ничего не отражающее выражение. Мастер Прощания, занимающийся церемонией, спросил, не хочу ли я добавить смысла. Может быть вместо бесстрастного лица, стоит выбрать легкую грусть, печальную улыбку или даже предвосхищение чего-то нового. Я отказался. Какой в этом смысл? Мамы больше нет. И это фальшивое выражение на маске не будет иметь ничего общего с ней.

На Церемонию Прощания пришло на удивление много людей. А я-то всегда считал маму затворницей, повернутой на прошлом. Но здесь были и сотрудники из Архива Древностей, в котором она работала. Несколько приятелей со времен обучения. Пара подруг, с которыми она встречалась на досуге. Даже продавец из соседнего магазина.

Один за другим, они подходили для прощания к маме, потом ко мне (от тела на постаменте я отличался разве что вертикальным положением). На их масках застыли печальные выражения, по щекам некоторых ползли редкие слезы. Интересно, как они узнали про Церемонию? Правда ли они настолько скорбят? Или специально потратили несколько лишних минут перед зеркалом, подбирая наиболее подходящую личину?

Я сам с утра выставил на маске эмоцию «Принятие утраты». Думаю, оно достаточно социально оправдано и лучше всего подходит к данной ситуации. «Непереносимое страдание» или «Слезы горечи», возможно, полнее бы отразили мое состояние, но демонстрировать их чужим людям я посчитал слишком театральным. Как гласит одна из основных догм нашего социума: «во всем должна быть умеренность, социально-ответственная личность должна держать себя в дозволенных границах эмоционального диапазона, чтобы не нарушать эмоциональную стабильность окружающих». Вот я и не хочу поставить этих людей в неловкое положение выражением своих эмоций. Такое допустимо только с самыми близкими. А их у меня теперь нет.

Церемония окончилась. Последнее Пламя поглотило то, что еще вчера было моей мамой. На маске все также было «Принятие утраты». Под маской все так же были сухие глаза.

В маминой, а теперь, видимо, уже моей квартире было тихо и светло. Несмотря на затянувшуюся церемонию, солнце еще не село. Его лучи освещали с детства знакомую, но теперь абсолютно чужую обстановку. Как будто я проник в чей-то дом без спроса. Как будто вторгся в чье-то личное пространство, в чью-то жизнь и нарушил в ней порядок и равномерное течение.

Но мое вторжение не было первым. Пока шла Церемония, в мамину квартиру наведались ребята из отдела Изъятия предметов личного значения. Они забирают и утилизируют те принадлежавшие умершему вещи, которые можно назвать памятными. Все, что может вызвать эмоции у родственников ушедшего, дестабилизировать их. Если говорить на чистоту, то Саранча, как втихаря называют сотрудников этой службы между собой молодежь, выносит все кроме предметов хозяйственного назначения: мебели, посуды, постельного белья.

У мамы было много личных вещей. Можно даже сказать, что она коллекционировала предметы, вызывающие эмоции, хранящие воспоминания. Ее квартира мне иногда напоминала музей ушедших эпох со сборищем разного пыльного хлама. На полках стояли бумажные книги, вместо удобной электронной читалки. На стенах висели нарисованные карандашами и красками картинки. В стеклянных баночках были собраны разные мелочи вроде камешков, клочков бумаги и засохших цветов (мама говорила, что это законсервированные воспоминания о дорогих ей днях и событиях). На кресле у окна лежал плед, как она утверждала, ручной вязки. Удивительно, но только сейчас, когда этих вещей не было на своих местах, я осознал, насколько особенной и индивидуальной была мамина квартира. И что именно эти «пропыленные экспонаты» создавали ту самую атмосферу безопасности и уюта.

Раньше я приходил сюда домой, а сейчас вошел в обычное помещение. Стены, пол, потолок. Мебель стоит на своих местах, качаются те же голубые занавески. Но маминой души во всем этом просто нет.

Я отодвинул стул, сел за стол. Уткнулся лицом в ладони. Ну, как лицом - маской. Она полностью повторяла мои черты и ощущалась как вторая кожа. Да она таковой и была. Неотъемлемая часть каждого индивида в нашем обществе. Социальная личина, обращенная к миру и другим гражданам. Как ты не мог показаться в обществе без трусов, так же ты не мог показаться в нем без маски. Шутка, конечно, никто не станет проверять наличие нижнего белья. А вот отсутствие маски увидят сразу все. Открытое лицо, неприкрытые и неотретушированные чувства — одна из главных угроз нашего бытия. Помните - «умеренность во всем»! Везде, где есть еще люди, или куда они могут чисто теоретически беспрепятственно зайти, ты обязан носить маску с подобающей эмоцией на ней. Лишь дома, в кругу самых близких, можно было показывать лицо, открыто (на сколько каждый способен) веселиться или горевать, не боясь получить штраф или еще что похуже.

Раньше для меня таким местом была мамина квартира. Она не любила маски. Говорила, что прячась за выхолощенными эмоциями люди забывают о настоящих чувствах. Перестают удивляться, радоваться, грустить. Теряют себя. Дома она всегда ходила без маски. Не боялась при мне плакать или смеяться до слез. Учила меня любоваться рассветом, проникаться музыкой, наслаждаться вкусами.

В детстве я не любил ходить в маске, она мешала, душила, не давала смотреть. Каждый раз, собираясь в детский сад, я устраивал истерики. А в саду пытался стянуть маску, когда рассказывал что-то воспитателю или играл с друзьями. Маме пришлось даже раскошелиться на специальную модель с умными застежками. Что ж, думаю, эта покупка позволила ей избежать немало штрафов.

Будучи подростком, я настолько сросся с маской, что перестал снимать даже дома. О, в те годы я знатно раздражал маму по сто раз в час меняя эмоция на лице. Или загружая новые паки, которые отражали то, что было ей непонятно. Мама никогда не следила за техническими новинками. Она работала в архиве, где помимо электронных носителей еще хранились, вы только представьте, множественные бумажные источники информации. И почему-то именно эта старая переработанная древесина ее очаровывала больше любых технических новшеств. Она любила свою работу. Если откуда-то им для изучения привозили новые экземпляры бумаги, она летела в Архив как на крыльях. С ее маски не сходило выражение «Большого счастья» или «Крайне открытой радости». И под маской она тоже улыбалась до ушей. А ее глаза от этой широкой улыбки превращались почти в щелочки, но все равно сияли.

Мама...

Я резко вынырнул из воспоминаний. Маска на лице, как в детстве, стискивала, не давала сделать вдох. Сорвал, бросил на стол. Уронил голову на руки. Изнутри что-то давило и распирало, странное чувство. Понял, что очень хочу выставить на маске «Град слез». Сделал. Со стороны наблюдал, как по почти прозрачному лицу потекли ручейки интерактивной влаги. Пощупал свои щеки — сухие. Но вроде бы стало легче. Выставил на маске «Открытую радость». Рот на «моем» лице растянулся в улыбке, глаза чуть сощурились, наморщился нос. Опять прикоснулся к живому — рот закрыт, губы плотно сжаты, нос ровный и немного прохладный. То, что было внутри, никуда не ушло.

Лег на мамину кровать. Когда-то давно, когда я еще был маленьким, мы часто валялись вместе с ней, рассказывали друг другу разное, делились мечтами, планами. Иногда вместе засыпали. Когда сон накрывал первой маму, я страшно собой гордился. Вот она спит, как обычно, положив ладонь под щеку, я еще нет. Я круче взрослого. И теперь могу решать все сам! Значит, могу вылезти из-под оделяла и заняться, чем захочу. Главное, не очень шуметь. Или, наоборот, могу остаться, постепенно погружаясь в сон, приноравливаясь к темпу маминого дыхания.

Сюда же, к ней, на кровать, я прибегал, когда мне снились кошмары. Иногда мое вторжение под одеяло будило ее, иногда нет. В любом случае ее близость, тепло тела сглаживали детский ужас. И прежде, чем снова отправиться в царство Морфея, я потихоньку брал в свою ладошку ее мизинец. Мизинец той руки, на которой она спала. Это прикосновение держало меня как якорь, не давая снова скатиться в страшный сон. Теплый воздух на выдохе согревал, убаюкивал, помогал расслабиться.

Но вот я лежу на маминой кровати один. Холодное покрывало, ледяная подушка. Залезть бы внутрь, свить гнездышко, уснуть. Но я в уличной одежде. Нельзя в таком в кровать. Мама хорошо воспитала меня. Мне физически не комфортно от одной мысли, что я вот в этих брюках и пиджаке полезу под одеяло, лягу на простынь и усну. Порядочные люди спят в пижамах или даже голышом, но не в траурных костюмах. Однако сил раздеться просто нет. Не могу себя заставить встать. Ворочаюсь на кровати, пытаясь все же заползти в спасительное, покойное нутро. Покойное...то-то и оно. Наконец мне удается оказаться не сверху, а между. Между чем и чем я не понимаю, но это и не важно. Сверху меня укрывает какая-то ткань, а значит, должно стать теплее, должно стать спокойнее. Я же в маминой кровати. Здесь у ее сына просто не может быть кошмаров.

Подушка все еще пахнет ее шампунем. Или мне это только кажется. Согреться не получается. Меня начинает знобить. Подтягиваю ноги к себе, округляю спину, пытаюсь спрятаться, завернуться в клубок, чтобы стать меньше, незаметнее. Не помогает. На душе все так же скверно. Дыхание лезет наружу рвано и сипло. Интересно, это раньше называлось «плакать»? Или я уже ближе к предсмертным хрипам, что описывались в одной книге с маминой работы. Не знаю, не важно. Я просто хочу, чтобы этот кошмар закончился. Я же лежу в маминой кровати, на маминой подушке, под ее одеялом. Надо заснуть. Когда снова засыпаешь, сон меняется, и кошмар уже не так страшен. Но как заснуть, когда нет ее мизинца, ее дыхания на моей ладони. Я подсовываю ладонь под щеку. Второй рукой сам себя хватаю за мизинец. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Пытаюсь успокоиться и дышать ровнее, медленно выдыхая через рот. Теплый воздух касается ладони. Ласкает ее, согревает. Спустя какое-то время я наконец-то засыпаю.

День второй.

Второй рассвет без мамы я проспал. На самом деле день уже подходил к середине, когда я выпутался из своего кокона. Самочувствие было прескверным. В голове что-то гудело, мысли разбегались. Глаза жгло. В горле пересохло. Видимо, так ощущается скорбь. Решил посмотреть, как это выглядит на лице. Из зеркала на меня смотрел весьма непрезентабельный тип. Волосы всклокочены, глаза припухли и покраснели, рот кривится, на подбородке щетина. Вынужден признать, что в маске я намного привлекательнее и приличнее. К тому же понятнее. Глядя на свое отражение я сам не могу понять, что я чувствую, и как бы описал свои эмоции. Маска бы прикрыла это, продемонстрировав миру лживый, но понятный образ. Но сегодня обойдусь.

Каждому гражданину Канкордии, пережившему утрату, положены пять Дней Скорби на восстановление. Человеческая психика нестабильна. И горе от потери близкого легко дестабилизирует личность. А та в свою очередь может пагубно повлиять на тех, с кем общается, те на следующих и так далее. Эффект домино. Чтобы этого избежать, первые несколько дней предписывается провести в покое и, желательно, изоляции. Спать, кушать, искать равновесие. И лишь потом возвращаться к повседневной жизни.

Несмотря на то, что чувствую я себя не лучшим образом, меня тянет чем-нибудь заняться. Если я буду целый день сидеть или лежать, мне кажется, я выгорю изнутри. Просто весь закончусь. Мозгу и рукам нужна деятельность. Поэтому я решаю организовать свой переезд. Мое общежитие всего в десяти минутах пешком. Сейчас там должно быть почти пусто, поэтому я вряд ли доставлю кому-то неудобства. Вещей у меня немного, думаю, они все влезут в мамин рабочий чемодан. Вон он, стоит в углу спальни. Эээ, чемодан? Странно, почему его не забрала Саранча. Подхожу ближе и вижу записку с печатью, приклеенную к ручке: «Вернуть работодателю на адрес такой-то». Ну ясно, им просто было лень возится с казенной вещью. Но так даже лучше. Сегодня использую его для переезда, а завтра отнесу в Архив.

Я почти сделал шаг за порог, как всю комнату наполнил монотонный и довольно неприятный звук. Маска, я совсем забыл о ней. Она все также лежала на столе. Звук шел из нее. Это была предупреждающая сирена. Вернулся, взял маску, выставил на ней «Не готов к коммуникации». Интересно, как срабатывает маска? От стола до входной двери расстояние меньше, чем от стола до кровати. Но, когда я передвигался по квартире, маска молчала. Стоило прикоснуться к входной двери и она взвыла. За этими размышлениями я и покинул квартиру.

Места в чемодане, к моему удивлению не хватило, и пришлось ходить два раза. Во время второго возвращения я неловко спустил чемодан с лестницы, почти уронил. Внутри него появился какой-то подозрительный шум. Очень надеюсь, что ничего не сломалось. Было бы неудобно возвращать неисправную вещь. Надо будет проверить. Может поломку легко починить или это стучит что-то из моих вещей.

В квартире первым делом избавляюсь от маски. Удивительно, почему мне вдруг снова стало в ней не комфортно. Я ношу ее больше двадцати лет. Я виртуозно подбираю эмоции к любой ситуации. Мне нравится закачивать новые скины и выражения лиц. Или лучше в прошедшем времени? Нравилось… Думаю, об этом пока рано судить. Возможно, утрата мамы просто выбила меня из колеи привычной жизни. Не зря же дают Дни Скорби.

Так, что с чемоданом? Выгружаю вещи, трясу чемодан. Внутри бухает еще громче, чем до этого. Начинаю вертеть его так и эдак, пытаясь выявить поломку. Снаружи вроде все в порядке. Ощупываю изнутри. Мягкая обивка проседает под пальцами, пока я не нащупываю что-то прямоугольное и твердое. Придерживаю находку и чуть встряхиваю чемодан, стука нет. Вот он — источник. Интересно, это что-то отвалилось или же… Внезапная догадка вспыхивает в голове: или мама что-то спрятала внутри, зная, что вещи, принадлежащие работе, личными не считаются и не изымаются.

Жаркая волна паники прокатила по телу. Что там может быть спрятано, и легально ли это? Не узнаю, пока не придумаю, как достать. Первой мыслью было разрезать обивку, но потом могут возникнуть вопросы. Вряд ли можно зашить ткань так, чтобы следов совсем не осталось. Нужен другой способ. В конце концов, как-то же мама это туда засунула. А вдруг это была не она? Ох, слишком много вопросов и через чур много эмоций, которые бурлят во мне, перемешиваются как в готовом взорваться сосуде. Но остановиться я уже не могу.

Спустя два часа я был полностью вымотан, а чемодан так и остался неприступной крепостью. Надо отдохнуть, переключиться. Мама говорила, что иногда решения находят нас сами, когда мы меньше всего их ждем. Я покатил чемодан на его место в спальне. И случайно краем глаза заметил, что ковровое покрытие промято колесиками не только в углу, но и около рабочего стола. Интересно… Подвожу чемодан к столу, ровняю колеса по отпечаткам. Негромкий щелчок звучит почти оглушающе. Я открыл тайник.

Задняя стенка чемодана отскочила с одного бока как крышка и прилипла к торцевой поверхности стола. Пытаюсь ее оторвать и чувствую довольно сильное сопротивление. Видимо, это какой-то магнитный механизм. Довольно мощный. Восхищенно качаю головой — это же надо было додуматься до такого!

Аккуратно сую руку в нутро потайного отделения. Начинаю извлекать на свет содержимое: пара блокнотов, пухлый конверт и листок бумаги, сложенный пополам. На листке маминым почерком выведено мое имя: Кристиан. Не Крис, как оно обычно сокращалось, не Тин, как она звала меня в детстве. А вот так холодно и официально — Кристиан. А может быть, так она пыталась мне показать, что разговор пойдет о серьезных вещах? Пока не открою записку, не узнаю. Но до чего же трясутся руки и грохочет кровь в ушах. Мне кажется, я никогда в жизни не был настолько эмоционально нестабилен и противоречив, как за последние пару дней. Надеюсь, это не болезнь и со временем пройдет. Может в маминых словах я найду утешение.

Открываю лист. Строчки бегут волнами, выдавая то ли волнение, то ли небрежность. Округлые буквы с вытянутыми вверх петлями будто стараются улететь со своих мест. Мама всегда так писала: неровно, но воздушно и красиво.

«Дорогой мой Кристиан,

Прости, что я больше не с тобой.

Я знаю, ты сейчас чувствуешь себя одиноким и потерянным. Но, как бы ужасно это не звучало, именно боль даст тебе силы для важного решения.

Не подавляй свои эмоции. Грусть и радость, сомнения и уверенность — всё это части тебя. Если ты научишься слышать и принимать себя, ты найдёшь свой путь.

Запомни, маски — это зло. Общество, в котором мы живем, построено на лжи, на подчинении и масках, которые мы носим. Нас направляют и нами управляют. Те, кого мы зовем Лидерами, пытаются превратить людей в послушное стадо без эмоций, жалоб, желаний. И у них это получается.

Но я не хочу тебе такой судьбы. Ты не обязан быть тем, кем тебе говорят быть.

Есть люди, которые готовы бороться за право каждого быть самими собой. И я хочу, чтобы ты познакомился с ними. И смог найти свою правду, свою цель, свою свободу. Ты достоин быть собой.

Я люблю тебя, Тин. Очень...
Мама»

Внезапно чернила посреди листа расплываются. Рядом появляется еще одно мокрое пятно. И еще. Что это? Откуда вода? Провожу ладонью по щеке. Она мокрая. Облизываю пальцы, чувствую соль своих слез. Я уже забыл, что у них есть вкус. И что это так мучительно больно и так опустошающе приятно — выражать свое горе в плаче.

День третий.

Просыпаюсь от того, что тело затекло. Небо за окном уже посветлело, но солнце еще не появилось. Видимо, я уснул пока плакал. Уснул прямо на полу, рядом с чемоданом и стопкой добытых из него вещей. Теперь тело мстит за неудобную позу и твердое ложе. Конечности одновременно ничего не чувствуют и ощущают тысячи раскаленных игл, вонзающихся в каждый кусочек плоти. Глаза настолько опухли, что мне кажется, я даже открыть их не могу. Шея застыла в положении «положите голову на правое плечо» и не собирается его менять. Я как забытый всеми манекен, который перекрутили ради шутки, да так и бросили. Зато внутри у меня как-то удивительно спокойно. И даже тепло. Лишнее горе, которое терзало изнутри, ушло вместе со слезами. О да, я же вчера плакал! Сам, а не маска. Это были настоящие эмоции, сильные, мои! Мне неистово захотелось с кем-нибудь поделиться. Видимо, одни чувства ведут за собой другие. И прорвавшись наружу они как поток вымывают из человека искусственную сдержанность и социально-приемлемые нормы поведение. К сожалению, кроме мамы я никому не смог бы доверить такое. Хотя, в записки она говорила, что есть люди, которые хотят жить без масок и испытывать эмоции. Думаю, я должен с ними познакомиться. Но сначала завтрак и блокноты с конвертом.

Размявшись и приняв душ, я наскоро приготовил себе кофе и перекус. Сокровища из чемодана лежали на столе, маня и пугая одновременно. Записка была подписана и адресована мне. Остальное же явно было памятными вещами мамы. Личными и очень (судя по месту хранения) оберегаемыми. Решаю начать с блокнотов. Хоть и чувствую себя почти святотатцем, открываю первую страницу. Пробегаю по ней глазами. Переворачиваю. Снова. Снова. Дохожу до конца и открываю второй блокнот. Также страница за страницей, от начала к концу. Оба блокнота исписаны полностью, но я не могу разобрать ни строчки! Это какая-то мудреная вязь символов и значков. Выглядит как текст, но прочитать не возможно. Мама, да ты была настоящим конспиратором.

Откладываю бесполезные блокноты и беру в руки конверт. Аккуратно вываливаю его содержимое на стол. Ого, это фотографии, причем напечатанные на бумаге! Не думал, что увижу их где-то, кроме как в Архиве или музее. Однако, вот, держу в руках пару дюжин цветных и черно-белых снимков. На них мама и мелкий я. С открытых, без масок, лиц сияют улыбки. Глаза смотрят то в камеру, то друг на друга. Вот мы на берегу какого-то пруда. Вот читаем в комнате, но это точно не мамина квартира. Вот я в компании еще нескольких детей во что-то играю. Интересно, кто сделал эти снимки и как их напечатали? Что это за место, где мы были такими открытыми и счастливыми? Фотографии не подписаны. И они не отзываются во мне. Два знакомых лица и множество вопросов. Но мне кажется, я знаю, каким будет мой первый шаг к поиску ответов. В маминой записке был постскриптум:

«Тин, будь добр, отнеси чемодан в Архив и передай тете Соффи. Обязательно лично. И, если ты готов начать путь, передай ей от меня ПЛАМЕННЫЙ привет».

Рабочий день уже вступил в свои права, значит, можно отправляться в Архив, чтобы встретиться с тетей Соффи. Выставив на маске «Умеренное дружелюбие» и подхватив чемодан за ручку, я покинул квартиру. За спиной висел рюкзак, в котором завернутые в фольгу и «загримированные» под ланч, лежали два блокнота и пачка фотографий в конверте.

Всю дорогу рюкзак буквально жег мне спину. Казалось, что все вокруг догадываются о том, что я несу. И знают, что это запрещенные вещи. Радуюсь, что на мне Маска. Она скрывает мое раскрасневшееся лицо, расширенные от волнения зрачки. Прикладывая палец к валидатору в автобусе я умудрился промахнуться. Тут же перетрусил и чуть ли не обеими руками вдавил его в сканер. Хорошо, что в салоне было место под кондиционером. Пот под рубашкой струился по телу. Казалось, мокрыми стали не только спина под рюкзаком и подмышки, а все, что было на мне надето вплоть до носков.

Холодный воздух и неподвижность постепенно избавили меня от этого ощущения. Я немного успокоился. В конце концов, никто же не знает, что я несу в рюкзаке и какие мысли бродят в моей голове. Снаружи я среднестатистический молодой человек. Я прилично одет, надеюсь, что все еще нормально пахну. На Маске выставлено приемлемое выражение. В личные пространства других людей не вторгаюсь. Практически образцовый член общества!

На этой воодушевляющей мысли я покинул автобус. Едва обе мои ноги коснулись мостовой, ко мне и подошел человек в форме вигилия.

- Квирит, спокойного дня, - прогудел он и без лишних слов спросил в лоб, - что вы везете?

Я практически не имею опыта общения с представителями власти. И я не верю, что это могло быть простым совпадением. Только не в день, когда у меня в рюкзаке зашифрованные блокноты и фотографии людей без Масок. Пот снова потек вдоль позвоночника. Щеки буквально начали гореть. В горле моментально пересохло. Я не знал, что ему ответить. Как и любой нормальный человек в нашем обществе я не привык врать. Этот порок давно уже был искоренен, как причиняющий большой дискомфорт и влекущий за собой эмоциональный всплеск у обеих сторон. Пока я лихорадочно пытался вдохнуть, придумать что сказать и заговорить, терпение у вигилия закончилось.

- Откройте чемодан и покажите мне его содержимое, - он говорил негромко и ровно, но тембр его голоса не допускал неподчинения.

- Ч-чемодан? Открыть? - проблеял я.

И тут до меня дошло. Его заинтересовал чемодан, а не рюкзак! В надежде побыстрее избавиться от нервирующего внимания, я рванул застежку.

- Конечно, вигилий, пожалуйста. Это чемодан моей покойной матери. Вернее, чемодан принадлежит Архиву, в котором она работала. Вот, посмотрите, мне предписано вернуть его на бывшее место работы.

Я осознавал, что говорю быстро и не совсем внятно, но не мог заставить себя не тараторить. Хорошо, что про записку вспомнил. Она стала моим пропуском обратно в мир неподозрительных личностей. Вигилий внимательно изучил печать отдела Изъятия, бросил взгляд на пустое нутро чемодана:

- Надеюсь, я не нарушил ваш покой, - заученно и механически произнес фразу-извинение и неспешно двинулся дальше.

Скажу честно, не будь опасения, что он обернется и снова подойдет, я бы осел прямо там, где стоял. Ноги мои дрожали, непослушные руки никак не могли схватить собачку замка, чтобы закрыть крышку чемодана. Казалось, что голова пульсирует в такт сердцу. А посреди этой эмоциональной нестабильности как молния вспыхнул вопрос: а действительно ли я хочу жить вот так? Стоят ли эти перепады настроения, эти эмоции (хочу заметить, в основном негативные) больше, чем стабильное состояние, в котором я прожил всю свою сознательную жизнь? Может надо просто оставить чемодан у первого попавшегося работника Архива и сбежать домой? Уничтожить блокноты и фото, вернуться к размеренному бытию, а эти несколько дней просто вычеркнуть из памяти?

Мамина смерть как будто выдернула меня из уютного гнездышка и швырнула в жестокий, холодный мир. За последние три дня я плакал, испытывал страх и панику, жалел себя и маму, боялся потерять старое и боялся обрести новое. Эмоции накатывали на меня как волны, одна сильнее другой, погружая в себя с головой, не давая ни минуты на осознание и размышления. Любая ниточка, тянущаяся от мамы ко мне, подталкивала меня к быстрым, эмоциональным действиям. И вот я стою на остановке с полузакрытым чемоданом и пытаюсь понять, а действительно ли я должен быть здесь?

Я понял, что не справляюсь. Как будто на моё сознание внезапно упала тень, холодная и всепоглощающая. Сердце забилось о ребра, пытаясь пробить путь наружу. Воздух вокруг вдруг стал густым, словно я пытался дышать через вату. Мир потерял очертания — стены остановки поплыли, звуки заглушило моё собственное неглубокое и очень частое дыхание, обрывающееся судорожными всхлипами. Я не мог понять, что происходит. Всё казалось одновременно бесконечно медленным и с ужасающей скоростью летящим в пропасть. Маска же на моем лице продолжала сдержанно улыбаться.

Не знаю, сколько продлилось то ужасное состояние, и как я умудрился остаться на ногах. Видимо опора, в виде ручки чемодана, стала моим якорем. Я понял, что никуда сегодня не дойду. Даже тело ясно дало понять, что я не готов действовать прямо сейчас. Я вызвал такси и уехал назад в квартиру, так и не отдав чемодан.

День четвертый.

Вот уже полдня длится противостояние между мной и чемоданом. Его отлично видно с кресла, в котором я сижу, пытаясь привести мысли в порядок. На столике рядом Маска, блокноты и фотографии. Они как представители двух разных миров, подтверждающие одновременное существование таких непохожих реальностей. И между ними запутавшийся человек. Я то начинаю переключать эмоции на Маске, любуюсь плавной сменой черт на чуть поблескивающей поверхности. Она тот щит, что закрывает ранимые человеческие души от внешних угроз и внутренних потрясений. Это символ стабильной личности сопричастной к социуму. Символ принятия законов и уважения границ личности. Символ Канкордии - мира, в котором я жил и должен был бы жить дальше. То беру в руки фото. Лица на них полны жизни, эмоций. Личные границы не соблюдаются: прямой контакт взглядов, касание рук, объятия. От снимков веет чем-то забытым, но очень хорошим. Они пробуждают во мне тоску по миру утраченному или отнятому. Но стоит ли этот мир того, чтобы пытаться его вернуть? Мама думала, что да. Но я не она. Да и, если уж быть честным, она сама жила в этом мире. Носила Маску, соблюдала правила, ни разу не подвергалась каким-либо наказаниям за неприемлемое поведение. Получается, что она лицемерила? Или может она вела двойную жизнь? А может просто врала окружающим, мне и даже себе?

Опять одни вопросы. А времени, чтобы получить хоть какие-то ответы все меньше. Завтра последний День Скорби. Потом мне придется вернуться на работу и в общество. Заманчиво просто подождать еще полтора дня, и пусть все закончится само собой. Иллюзия отсутствия выбора. В университете нам рассказывали про такой феномен. Не обязательно активно воздействовать на события, само знание о чем-либо наделяет тебя влиянием. Ну, то есть, даже отказ от действия или, вот как у меня решение не принимать решения, уже влияет на последующие события. Если объяснять научным языком все звучит более стройно и сложно, но суть, думаю понятна. Если я не буду предпринимать никаких действий и просто верну чемодан в Архив, я уже выберу. Выберу мир Масок.

А если я поговорю с тетей Соффи, то смогу получить ответы хотя бы на часть вопросов. А значит, и решение мое будет более взвешенным и разумным. Точно! Если смотреть на дилемму с чемоданом не как на развилку, после которой будет только один путь, а просто как на еще один шаг, позволяющий собрать больше информации для анализа, то выбор очевиден. Ну в самом деле, не потащит же меня тетя Соффи куда-то силком. Она уже старенькая, да и роста в ней — мне по плечо.

Приняв решение, я больше не медлю. До закрытия архива осталось часа три, надо успеть. Нахожу в шкафу на кухне коробку с печеньем, кладу в рюкзак. Не ехать же с пустыми руками. Туда же отправляется «ланчбокс» с фотографиями и блокнотами. Беру чемодан, надеваю Маску и вызываю такси. Я решил, что не поеду на автобусе, так как остается шанс встретиться с тем же вигилием. И вряд ли я сумею на этот раз быстро от него избавиться. Ну серьезно, как объяснить, что я таскаюсь второй день с одним и тем же чемоданом туда-сюда.

В здании Архива, как всегда, прохладно и безлюдно. Высокий потолок дробит и усиливает каждый звук. В детстве я очень боялся ходить здесь, каждый раз мертвой хваткой вцепляясь в мамину ладонь. Вот и сейчас от гула моих собственных шагов волоски на руках встали дыбом. Удивительно, но я все еще помню, где находится рабочее место тети Соффи. Из главного холла сворачиваю во второй коридор слева. Пролет узкой лестницы, ведущий вниз, на минус первый этаж. Еще один коридор, и зеленая дверь. Она одна такая на весь этаж, а, возможно, и все здание. Вроде бы мама рассказывала историю, связанную с этим, но я не могу вспомнить ничего конкретного. Да и не время. Я здесь, пора сделать этот шаг.

Я постучал и открыл дверь.

После казенных дневных ламп в коридорах, карамельно-желтый свет кабинета тети Соффи кажется еще более теплым и приветливым. Я уже и забыл, как тут уютно, несмотря на огромную площадь, отсутствие личных вещей и вполне рабочую атмосферу. За письменным столом никого, но тени движения мелькают среди стеллажей в глубине помещения.

- Тетя Соффи, это Крис, - негромко зову я.

Она выныривает из бокового прохода между полками. Все такая же маленькая и деловая, какой я ее помню. Маска на лице светится рожицей неонового демона, что приводит меня в некоторое замешательство.

- Крис? - она явно удивлена. - Что привело тебя сюда?

- Я, - запинаюсь, потому что ярко-светящийся эмотикон сбивает с мысли и серьезного настроя, - я принес чемодан. Его предписано вернуть в Архив, а мама попросила передать его лично вам. Простите, тетя Софи, надеюсь, я не побеспокою вас, если спрошу, почему ваша Маска светится.

На секунду она замирает, вытянувшись в струнку. И тут же выражение на Маске меняется на «Дружелюбие».

- Прости, если я тебя смутила. Это самая яркая эмоция. Отлично подсвечивает полки.

Она что, использует Маску как фонарик? Неожиданность такого применения заставила меня усмехнуться. И кажется, я даже сделал это в слух. Потому что фигурка тети Соффи снова замерла.

- Так что ты говорил про чемодан?

- Ах, да. Вот, это мамин чемодан. Возвращаю, как предписано отделом Изъятия. И… передаю вам от мамы пламенный привет.

Последние слова я почему-то шепчу на выдохе. Может быть надеюсь, что тетя Соффи не расслышит, и я смогу откатить сделанное назад. Но слух у старушки, видимо, хоть куда.

- Ты нашел ее тайник, да, Крис? Она все же оставила тебе послание.

Киваю. Старушка проходит мимо меня, вешает на ручку двери со стороны коридора древнюю потертую табличку «Закрыто» и запирает дверь. Жестом руки приглашает присесть в одно из кресел у невысокого столика, сама занимает второе. Довольно громко выдыхает и снимает с себя Маску.

Признаться честно, я никогда раньше не видел старых людей вживую. Маски скрадывают возрастные изменения, превращая нас в людей без возраста. Конечно, любой легко отличит подростка от взрослого, но среди старших поколений эта грань исчезает. Маски не меняются десятилетиями, люди привыкают к тому, как выглядят их сослуживцы, знакомые. И только внутри семьи можно увидеть, как на самом деле меняется лицо с течением времени. Мне вот не довелось: мама умерла довольно молодой. Точно, мама, послание… я спохватываюсь, понимая, что уже неприлично долгое время пялюсь на лицо тети Соффи.

- Да. Я не сразу понял, как открывать чемодан. Вы же знаете его секрет? Но все же смог. Внутри было это.

Я достаю из рюкзака псевдо-ланч. Разворачиваю фольгу, кладу на стол поочередно блокноты и конверт. Маска тети Соффи лежит там же. Поддеваю свою и кладу рядом. Поднимаю лицо и встречаюсь с прямым взглядом серо-стальных глаз. Старая женщина не улыбается, но и угрозы в этом зрительном контакте нет.

- Ты так на него похож, - наконец негромко произносит тетя Соффи. - Спасибо, что доверился мне.

Она протягивает руку и легонько пожимает мою ладонь. Как завороженный я наблюдаю этот жест. Кроме мамы до меня никто на моей памяти не дотрагивался. Ее рука морщинистая, сухая и очень теплая. Сжимаю пальца в ответ. Она улыбается мне. От уголков ее глаз разбегаются множественные морщинки. Удивительно, но это намного красивее, чем эмоции радости на Маске. И более заразительно. Мой рот растягивается в ответной улыбке. Оказывается, эмоции бывают и такими. Мягкими, согревающими, как мамино дыхание во сне.

- Знаю, что у тебя множество вопросов. Но здесь для них не место. Если я все правильно посчитала, завтра у тебя последний День Скорби?

Киваю.

- Значит поступим так. Сейчас ты поедешь обратно домой. Соберешь вещи как для загородной поездки. Не забудь это, - легкий кивок на стол. - А завтра в семь утра я приеду за тобой и отвезу туда, где ты найдешь ответы.

Снова киваю. Я так совсем разговаривать разучусь. Прокашливаюсь, чтобы прочистить горло.

- Тетя Соффи, вы сказали «похож на него», вы знали моего отца? - решаю, что этот вопрос вполне нейтральный и его можно озвучить.

- Да, и очень хорошо. Это, - она положила руку на конверт со снимками, - сделал он. Но об этом потом. Тебе уже пора.

Она резво вскакивает с места. Подкатывает чемодан к одному из стеллажей. Щелчок, и тайник снова открыт. Блокноты и конверт отправляются внутрь. Тетя Соффи срывает записку с печатью Саранчи.

- Тебе же надо куда-то складывать вещи, - подмигивает она мне, а я и не знал, что люди так тоже умеют.

Мы надеваем Маски и прощаемся. Вместо привычных слов старушка порывисто прижимает меня к себе. Буквально на секунду. Но это дает мне столько сил, что я готов взлететь или горы свернуть. А не просто отправиться завтра неизвестно куда со старой маминой подругой, с которой мы только что совершили массу преступлений против общества и морали.

Уже дома я понимаю, что так и не отдал печенье.

День пятый.

Ночью я почти не спал. Перебирал в голове события прошедших дней. Пытался анализировать свои собственные поступки. С точки зрения нашего общества и закона, я все делал неправильно: скрыл личные вещи мамы, обманул вигилия, видел лицо чужого человека и показывал свое, не предотвратил телесный контакт, находился в нестабильном эмоциональном состоянии. Про людей, занимающихся подобным я даже не слышал никогда. Интересно, таких и вправду еще не было или же кто-то решил, что людям не стоит знать о подобных случаях. Ведь куда проще подчиняться закону, когда ему следуют все. А вот если знать, что границы правила ненадежны, и есть личности нарушающие их по своему усмотрению, то кому-то может прийти в голову тоже попробовать. Знание может породить действие. Так стало со мной. И вот я не сплю, а размышляю и с нетерпением жду завтрашней поездки.

К семи утра, я уже был не просто готов, но и устал ждать. Тетя Соффи приехала на небольшой машинке небесно-голубого цвета. Водителем она оказалась аккуратным, как и все наши граждане. В городском потоке скорость не превышала, четко следовала указателям, на разговоры не отвлекалась. Заявила мне в самом начале:

- Придется еще потерпеть пару часов. По себе знаю, что сначала лучше увидеть, а потом задавать вопросы. Иначе, впечатление испортится.

Казалось, такое путешествие вряд ли будет приятным: ехать в полной тишине в неизвестность. Но, к немалому моему удивлению, я просто уснул еще до того, как мы покинули пределы города. Кажется, тетя Соффи рассчитывала на что-то подобное. Вот ведь хитрая старушка.

Открыв глаза, я осознал, что автомобиль никуда не движется. Солнце выглядывало из-за верхушек деревьев, а, значит, я проспал часов пять, не меньше. Если взять среднюю скорость и умножить на время, то получится, что тетя Соффи увезла меня минимум за триста километров от города. Я никогда не уезжал настолько далеко.

Я вышел из автомобиля и огляделся. Странное чувство, когда ты попадаешь в среду, о которой до этого только читал или видел с экрана. Вокруг меня был лес. Высоченные дикие деревья, трава разной длины и хаотично растущие цветы. Огромные серые камни, покрытые мхом, стояли тут и там. С одной стороны были видны горы. Пели какие-то птицы, жужжали, пролетая мимо, насекомые. А воздух пах непривычно, чем-то сладким и жарким. Хотелось дышать глубже и улыбаться. Я снял Маску, закинул ее в рюкзак. Закрыл глаза и подставил лицо солнцу. Каким же наслаждением был этот момент. Прикосновение легкого ветерка к коже, согревающий свет, безмятежная музыка природы.

- О, ты проснулся, мой мальчик, - веселый, звонкий голос тети Соффи вернул меня к действительности. - Ну что, готов к тому, что твоя жизнь не станет прежней?

- Не уверен, что готов, но вряд ли мне есть куда отступать, - неумело попытался пошутить я.

- Не переживай, ты на верном пути. Даже Маску сам снял, без моей просьбы. Тут их не носят.

- Тут есть еще люди кроме нас? - оглядываюсь я по сторонам.

- Ну конечно, - смеется тетя Соффи, - а ты думал я тебя сюда привезла гербарий собирать? Пойдем, сейчас сам все и всех увидишь.

Всех? Так тут не один, и не два, а много людей? И все без Масок. От осознания этого мои ладони потеют. Хочется забраться обратно в машину и не вылезать, пока меня не отвезут обратно в город. Такое чувство, будто я вот-вот окажусь голым посреди центральной площади. И каждый будет меня рассматривать и оценивать. И все они будут без Масок! Я увижу, как бегают их глаза, как кривятся рты и морщатся носы. Никакой «социально-приемлемой реакции», только естественное, открытое выражение чувств и эмоций.

- Крис, что с тобой, - тетя Соффи оборачивается, не пройдя и пары шагов, - ты бледный как полотно. Так страшно? Ну ладно, давай, дыши. Глубокий вдох, долгий выдох.

Она берет меня за руку, ее лицо ничуть не меняется, от прикосновения к мокрой ладони. Она все так же участлива и дружелюбна. Похлопывает меня по спине, дышит со мной в такт.

- Накатило осознание, что впервые попадешь к людям без Масок? (Киваю, продолжая размеренно вдыхать и выдыхать) Думаешь, что тебя там будут рассматривать как экспонат в музее? (Снова кивок) Боишься, что ты им не понравишься?

Мое равномерное дыхание сбивается. Не понравлюсь? Я еще могу кому-то не понравится? Это что же у меня могут появиться недоброжелатели и враги? Моя паника заиграла новыми красками. В нашем мире ты уже давно не думаешь, понравишься кому-то или нет. Все взаимоотношения регулируются нормами поведения. Негативное воздействие друг на друга полностью исключено. В Канкордии ты никогда не узнаешь, что ты «не нравишься». А здесь меня будут не только оценивать, но еще и решать, как ко мне относиться.

Кажется, тетя Соффи умеет читать мысли. Иначе как объяснить, что она внезапно меняется в лице и бормочет:

- О, Небо, я тебя еще сильнее напугала. Дыши, Крис, дыши. (Я стараюсь, тетя Соффи, стараюсь) Поверь, все пройдет отлично. Большая часть Анклава, так мы себя называем, жила или периодически живет в том мире. Никто тебя не обидит. Пойдем.

И она нежно, но настойчиво потянула меня за собой.

Дома стояли прямо среди леса. Их стены были сделаны из дерева и стекла. А крыши покрывали мох и трава, делая жилища практически неотличимыми от хаотически разбросанных валунов. Среди ветвей я заметил провода. Под навесом пряталось несколько автомобилей. Это поселение удивительным образом вписывалось в лес, становилось его частью.

Люди. Их было много, точно несколько десятков. Старые и молодые, мужчины и женщины, даже дети. Некоторые стояли группами, кто-то по одному-двое, но все без исключения смотрели на меня.

Мой взгляд метался от одной фигуры к другой, перескакивал с лица на лицо. Какие они все были разные: цвет кожи, разрез глаз, улыбки. Да, было множество улыбок. И ни одного взгляда, от которого хотелось бы отвернуться. Это вселяло надежду. Я почувствовал, что и мой рот растягивается в ответ.

- Молодец, - прошептала тетя Соффи, а потом громко позвала, - не стойте как грибы, подходите знакомиться!

Этот призыв породил лавину. Люди хлынули к нам со всех сторон. Они пожимали мне руку, обнимали, представлялись, спрашивали, как себя чувствую. Сначала я был весьма скован. Когда делаешь что-то в первый раз, да еще и с незнакомыми людьми, всегда неловко выходит. Но постепенно тело мое расслабилось, и я понял, что мне нравятся физические контакты. Что дружелюбные касания дают энергию. Что даже мимолетные, но искренние объятья, подбадривают и согревают. Я начал отвечать на слова и прикосновения. Казалось, что именно этого мне не хватало всю жизнь. Я почувствовал, что могу найти себя среди этих людей.

Когда поток приветствий иссяк, тетя Соффи повела меня в один из домов:

- Думаю, тебе не помешает перерыв. Вон, глаза какие шальные, - засмеялась она. - Пойдем, накормлю тебя.

Кухня была на удивление современной. Видимо, Анклав не отказывается от благ цивилизации. Тетя Соффи начала готовить.

- Крис, я знаю, что у тебя много вопросов. Обещаю, ты получишь ответы на них все, если решишь остаться с нами. Да, у тебя все еще есть шанс вернуться к прежней жизни. Но, решать придется сегодня. Поэтому сейчас я тебе расскажу то, что поможет тебе выбрать сторону. И не навредит нам, если вдруг, ты решишь уйти.

Зашумела кофеварка, и старушка повысила голос:

- Твои папа и мама состояли в Анклаве с рождения, потому что их родители тоже были в нем. Полюбили друг друга в юности, сыграли свадьбу, зачали тебя. Те фотографии, что ты нашел, сделал твой отец. Его звали Ричард, он хотел не просто поддерживать работу Анклава, а активно бороться против Канкордии. Он погиб на одной из своих безумных вылазок. Мы даже не смогли достать его тело, чтобы проститься.

- Погиб или был убит? - сиплю я.

Мама никогда не делилась подробностями про папу. В нашем обществе часто бывает, что ребенка заводит одинокий гражданин, не важно мужчина или женщина. Поэтому я даже представить не мог, что был ребенком, появившемся в паре, связанной чувствами.

- Убит, - тяжело роняет тетя Соффи. - Твоя мама так и не пережила утрату. Начала разочаровываться в Анклаве. Решила уйти. И, конечно же, забрала тебя. Правда, через несколько лет она пришла ко мне, захотела вернуться. И мы приняли. Анклав никого не отвергает.

- Я не знал ничего из этого, - сокрушенно качаю головой. - Я думал, что у меня просто мама со странностями. Любительница коллекционировать памятные вещи. А оказывается, вся моя жизнь была сплошной ложью. Почему она не привела меня к вам?

Тетя Соффи протягивает мне кружку с кофе и тарелку с едой.

- Кушай, на сытый желудок и думается лучше. А на маму не злись. Она ушла, когда тебе было пять, а вернулась лишь через одиннадцать лет. Ты тогда весь принадлежал Канкордии и ее идеям. Было опасно открывать тебе правду. Это не она решала, это наше правило. Здесь либо рождаются, либо приходят зрелыми. Вот и твое время пришло.

- А потом? Почему она не доверилась мне, когда была жива?

- Она просто боялась, Крис. Пойми, ты очень похож на отца. Идея может зажечь тебя и толкнуть на необдуманные поступки. Она оберегала то, что любила больше всего на свете. К тому же, в последнее время ты и сам от нее сильно отдалился. Согласись, было бы странно, получить внезапное приглашение от мамы на чай и парочку старых секретов. Ты все узнаешь из ее дневников. Я дам тебе шифр к блокнотам в любом случае.

Киваю соглашаясь. Нет, конечно же, я не согласен с тетей Соффи. Я не согласен с тем, как поступила мама. Я злюсь, что не знал отца и, видимо, маму тоже. Известие о ее двойной жизни разбило вдребезги тот образ, что хранился в моей памяти. Смогу ли я это принять?

- Крис, мы здесь не просто прячемся в лесу. Мы действительно работаем над тем, чтобы изменить Канкордию. Пусть не через полную отмену всего устоя, как хотел твой отец. Но мы работаем над тем, чтобы жизнь в обществе изменилась. И если ты думаешь, что без Масок жилось бы лучше, а чувства и личные контакты нужны людям — становись одним из нас. Если же нет, я просто отвезу тебя домой.

- Сегодня у меня пятый День Скорби, - напоминаю я ей. - Завтра я должен появиться на работе.

- Конечно, если ты решишь жить свою старую жизнь, к утру ты будешь в городе. Но выбрав Анклав. Тебе придется задержаться тут. И не переживай, система отработана, у тебя не будет проблем.

- Сколько времени надо на возвращение в город?

- Ну, - задумчиво протянула старушка, - ночью дороги пустые, домчу часа за три с половиной — четыре.

Ого, невольно удивился я, а она, оказывается, любитель гонять по трассе. Насколько же далеко мы уехали? Но это сейчас не главное. Мне надо подумать, взвесить за и против, выбрать сторону.

- Где я могу побыть один? - спрашиваю тетю Соффи.

Та понимающе кивает. Приглашает следовать за собой. По пути через дом, сует мне в руки термос, куда вылила остатки кофе, теплый плед похожий на мамин. Выходим через заднюю дверь. Солнца уже не видно, наступают сумерки. Но дорожка, по которой мы идем, хорошо видна. Почти на уровне земли горят фонарики, освещая путь. Через пять минут лес расступается, открывая озеро.

- Вы часто тут бывали семьей, - говорит мамина подруга. - Может, это место поможет тебе.

И она уходит, оставив меня одного. Я ни разу не был ночью в лесу один. Но темнота не пугает. Куда страшнее и губительнее мысли в моей голове. И чувства. Они подмешиваются во все, путая и раззадоривая. У меня не получается отстранено анализировать, как я привык. Накатывают то радостное возбуждение, то злость, то страх. Думаю то о будущем, то о прошлом. Ищу ответы, которые просто не могу сам себе дать. Как же сильно изменилась моя жизнь за эти пять дней…

Шестой день.

Над водой появилось солнце. Я пытался не отрывать взгляда от пылающего диска. Но глаза слезились и сами закрывались. Маска, снимки и блокноты лежали рядом. То ли как свидетели прошлого, то ли как символы будущего. Одно я знал точно — этот восход знаменовал начало моей новой жизни.