Мне все нравится

К. – мадмуазель К., как она просила себя называть, если собеседник не возражал – была очень расстроена. Даже не расстроена – раздавлена.

«Разбита, – думала она. – Сгорела бы от стыда, если бы могла».

Она осторожно прикусила ноготь на указательном пальце.

«Но ведь стыдиться мне нечего».

Сказать проще – К. была очень обижена. Она случайно подслушала разговор стилиста и визажиста, приглашенных к ней и даже оплаченных заранее – стилист и визажист пили сваренный К. кофе на ее, К., кухне, перед тем, как приступить к выполнению своих прямых обязанностей, и шептались.

Они думали, К. их не слышит – и К. действительно их не слышала, пока не подкрутила слух для того, чтобы различить играющую семью этажами ниже музыку.

«Гайдн, – отметила она без эмоций, – концерт для скрипки с оркестром».

Семью этажами ниже жила Ирина Степановна – в прошлом довольно известная певица, и К. время от времени посылала ей корзину с цветами – анонимно – для того, чтобы старушка порадовалась и почувствовала себя не забытой.

К. хотела уже вернуть слух к исходным значениям, как вздрогнула от шепота, звучащего в ее собственной кухне.

– Говорю тебе, – шептала визажист, позвякивая ложкой по блюдечку, – ты от смеха штаны обмочишь, готовься.

– Я наслышана, – шептала в ответ стилист и шмыгала носом. – Но неужели до такой степени?

«Ринит, – отметила К.. – Вместо кофе следовало предложить чаю с чабрецом».

Визажист – эта самая – ходила к К. трижды в неделю, по утрам. Помогала ей с макияжем, готовила к выходу в свет. Четыре дня из семи К. работала удаленно – и визажист ей был не нужен. Стилист же – этот, а точнее эта – был приглашен впервые, по совету визажиста. Предыдущий, к которому – которой – К. успела привыкнуть, улетел в Австралию к родне – и скоро должен был вернуться.

– Поверь, это самая безвкусная железка из всех, – шептала визажист. – У меня их по двадцать штук на неделе, но это просто огнище, феерия. Дай ей волю, она такого нагородит, кровь из глаз.

Стилист, судя по дыханию, давилась смехом – прерываясь на шмыганье.

К. застыла, прижавшись лопатками к стене – от кухни ее отделяли гостиная и чулан.

– Да я вижу… – прошептала визажист, и под ней скрипнул стул. – Обстановочка – закачаешься… Посмотри на эти шторы, где она их нашла?

«Эксклюзив, – подумала К. с болью. – На заказ шили».

И она подумала, что, возможно, и мастерица – швея – также смеялась над ней во время работы.

– Шторы ладно, ты на мебель глянь, – прошептала стилист. – Каша какая-то, винегрет. И это ты еще гостиную не видела и спальню. Могла бы дизайнера нанять, дура.

– Решила соригинальничать, – предположила стилист и шмыгнула носом.

«Был дизайнер, – горько подумала К.. – Итальянец. Долго работали над проектом, мне все нравится».

– Лучше бы не оригинальничала, – подвела итог визажист.

Она сделала глоток кофе, почмокала губами и снова развеселилась.

– Хотя я иногда ей это… – прошептала она совсем тихо, под стилистом снова скрипнул стул, она, по-видимому, придвигалась ближе к собеседнице. – Свободу даю. Ну там, проявить себя, выбрать что-нибудь.

– Зачем? – удивилась стилист.

– Да подурачиться, – прыснула визажист. – Я ж к ней давно хожу, знаю, что можно, что нельзя, границ не перехожу. Так, для себя.

К. услышала, как визажист потянулась – захрустела, распрямляясь, узкая спина.

– Скучно, подруга, – выдохнула визажист. – Работа однообразная, не пыльная. Развлекаюсь как умею.

– Надо и мне попробовать, – задумчиво прошептала стилист.

И обе захихикали.

– Да можешь хоть сейчас, – посоветовала визажист. – Все делаешь как надо, а потом как бы так невзначай предлагаешь: мадмуазель К., – визажист зашептала манерно, еле сдерживая смех, – посмотрите, что вам больше по душе?.. Главное скажи именно так – не «нравится», а «по душе», она от этого в восторге.

К. почувствовала себя так, словно ее вывели на площадь голой.

– И предлагаешь, – продолжила визажист. – Предлагаешь что-нибудь нормальное и какую-нибудь дичь. И вот зуб даю – выберет дичь.

Хихиканье.

– И чем колхознее будет эта дичь, тем скорее она ее выберет, поверь.

Помолчали, почмокали губами над кофе.

– Только не переборщи, – предупредила визажист. – У нее сегодня мероприятие какое-то, пожалей бедняжку.

– Да это само собой, что я, не человек что ли? – Прошептала стилист. – Кстати, им, говорят, вроде как уже сочинили программу. На вкус. Тестируют даже как будто, в закрытом режиме. У меня брат в теме.

– Это плохо, – отрезала визажист почти в голос. – Эдак вся индустрия пойдет по одному месту.

– Да пока протестируют, пока опробуют… – успокоила стилист. – Брат говорит, что это волокита страшная. Еще и законодательно какие-то запердухи… В этом я уже не шарю, – она шмыгнула носом. – Но на нашем веку вряд ли.

– А барыня, может, застанет, – шепнула визажист. – Если батарейки не сядут к тому времени.

Помолчали.

– Нет, – кашлянула визажист. – Если им еще и вкус пропишут, тогда вообще каюк. Тогда их вообще не отличишь.

– Отличишь – не отличишь, дело десятое. А вот работу мы с тобой потеряем, это точно.

– Я не потеряю, – не без гордости возразила визажист. – Ко мне и люди ходят.

– Да ко мне тоже ходят… Но не такие богатые.

– Это да.

К. не знала, что ей делать. Встревоженная, с дрожащими руками, она прошлась туда-сюда по спальне, постояла у окна, посмотрела вниз. Вернула слух в привычное состояние – тут же исчезли почти все звуки, кроме кондиционерного гула.

Далеко внизу сновали по дорогам машинки – отсюда кажущиеся игрушечными. На шпилях небоскребов лежало затянутое облаками небо, по нему плавали точки вертолетов.

– Что я, в самом деле, – пробормотала К.. – Как девочка маленькая…

Она вышла из спальни, процокала каблуками по коридору и остановилась на пороге кухни, стараясь выглядеть безмятежно.

Стилист и визажист отодвинули пустые чашки и вылезли из-за стола.

– Мадмуазель, – улыбнулась визажист и сделала неуклюжий реверанс.

Стилист кивнула и повторила реверанс за визажистом – вышло еще более неуклюже.

– Девочки… – начала К.. – Спасибо вам большое, что приехали, что потратили время, но я… – она без воздуха кашлянула в кулак. – В общем, сегодня мне ваши услуги не понадобятся.

Визажист и стилист переглянулись.

– Но у вас же сегодня… Все в порядке, мадмуазель?

К. выдавила улыбку.

– Да-да, все хорошо, просто планы немножко изменились… И мне, знаете ли, не здоровится…

«Какое здоровье… – укорила она себя мысленно, еще не закончив фразу. – Они ведь снова посмеются».

– Как бы то ни было, спасибо, – сказала она тверже. – Можете собираться.

«Не слишком ли я груба?» – тут же одернула она себя. Постаралась улыбнуться как можно приветливее и склонила голову набок:

– Я вам позвоню, когда… Ну, когда в следующий раз мне будет нужна помощь.

Уже в дверях визажист вспомнила про деньги.

– Мадмуазель, как же быть с оплатой?

– Ах, оплата… – К. махнула рукой. – Бог с ней, с оплатой, вы же ехали из-за меня, график двигали.

Дверь квартиры закрылась, и К. поборола желание выкрутить слух на максимум, узнать, о чем они будут говорить, спускаясь в лифте.

– Это недостойно, – сказала она сама себе и ушла вглубь квартиры. Подумала и включила музыку – пусть себе играет.

– Ты не играла в барби и денди! – запели из колонок любимые и раритетные «Отпетые мошенники», из начала века. – Не одевала Левайс и Манто!

– Не играла, – согласилась К.. – Но одевала, кажется.

Она зашла в спальню, посидела в кресле, покачивая ногой, потом постояла у окна.

– Девушки бывают разные! Черные, белые, красные! – пели Мошенники.

– Разные, – согласилась К., сдержанно пританцовывая. – Может, и правда не идти никуда? И без меня справятся.

Она задала вопрос вслух – точно ждала ответа от музыки.

– Нет, это нехорошо, – она покачала головой. – Меня ждут, я должна произнести речь…

Она оценила время, рассчитала маршрут с учетом траффика и скользкого тротуара. Затем опустила шторы и сбросила одежду, подошла к огромному винтажному зеркалу. Приподняла одно плечо, другое, сплела руки над головой, отметила не без мстительной гордости, что и визажист, и стилист состарятся, растеряют и красоту – какая ни на есть – и память, а она будет все такой же совершенной, ни одной лишней линии, ни одной морщины или складки, и кристально чистый, пусть и искусственный, ум.

К. тут же устыдилась своих мыслей и опустила руки, закрылась ими от зеркала.

«Что я такое думаю… – нахмурилась она. – Стыдно, К., стыдно!»

И снова всмотрелась в зеркало.

«Сделать все-таки пупок? Использовать в случае чего как разъем?»

Она провела ладонью по гладкому животу и рассмеялась – индустрия подражания зарабатывает на таких как она миллиарды.

– А у реки, а у реки, а у реки… – пели колонки. – Гуляют девки, гуляют мужики…

– Так! – К. хлопнула в ладоши. – Приступаем к сборам!

Она сдвинула в сторону дверь гардеробной и в задумчивости прикусила ноготь указательного пальца.

«Кстати, про ногти, – подумала она. – Пусть будут сиреневые».

Ногти тут же из кислотно-зеленых стали сиреневыми.

«Или лучше оранжевыми».

Ногти стали оранжевыми.

«А лучше – сиреневыми и оранжевыми, через один».

Ногти послушались.

«А еще лучше, чтобы каждый был сиреневым и оранжевым – пополам».

Сделано.

«И чтобы стык был не ровной полосой, а зигзагом».

К. вытянула руки, развернула их ладонями от себя и улыбнулась довольная результатом. Шагнула в гардеробную и огляделась.

– Платье?.. Можно и платье, конечно…

Прошлый стилист советовал на торжественные мероприятия одевать либо черное, либо белое.

– Либо черное, либо белое… – К. прошлась вдоль вешалок, цепляя их кончиками пальцев. – Черное, пожалуй.

– Люби меня, люби! – пели колонки. – Жарким огнем…

– Ночью и днем… – подпела К. и стянула платье с пышной юбкой – свое любимое.

Влезла в платье и покрутилась перед зеркалом.

– Красотка! – похвалила себя она. – Но слишком скучно…

Она долго ходила вдоль полок и вешалок, а затем взвизгнула от восторга – и вытянула из самой глубины дерзкую джинсовую курточку, укороченную, по девятое ребро, «ковбойскую», с бахромой на рукавах и оторочке.

На спине курточки красовалась вышитая прерия – кактусы, песок и красное закатное солнце.

– Прекрасно! – обрадовалась К., накинув курточку на плечи. – Очень интересный образ…

Она вспомнила, как над ней смеялись сегодня, и помрачнела, повела плечами – курточка поездила печально туда-сюда.

– Снять, если что, всегда успею, – успокоила К. не то себя, не то курточку. – А мне нравится.

Она кивнула отражению и вышла из гардеробной. Велик был соблазн повыбирать еще, примерить все черные платья, что есть – но времени оставалось не так много, а еще от добра добра и не ищут, и не зря же взгляд упал именно на это… К. закрыла гардеробную, протанцевала под музыку к гримерному столику с трельяжем и уселась перед ним, потянула на себя все ящички разом.

– Что ж… Посмотрим…

К. сделала свет ярче и приступила к нанесению макияжа. И пока она красилась, она то вспоминала советы визажиста и следовала им, то давала волю обиде и специально делала наперекор, но не слишком, а слегка наперекор, то посматривала на фотографии любимых актрис, всплывающие тут и там в боковых зеркалах и старалась скопировать какие-то детали, какие-то тончайшие нюансы и штрихи.

«Родинка, – подумала К.. – Нужна родинка».

Тут же над губой у нее появилась аккуратная круглая родинка – поездила туда-сюда в поисках наиболее выгодного места, остановилась.

«И без блесток не обойтись. А то скажут, что слишком помпезно».

Красилась она долго и самозабвенно, войдя во вкус – напевая и покачиваясь в такт. И закончила ровно к писку таймера – пора выходить. Отъехала в кресле от столика, повернулась так и эдак, посмотрелась во все три зеркала – и из всех трех зеркал на нее посмотрела в ответ самая невозможная красавица из всех: родинка над верхней губой, сами губы алые, точно кровь, на щеках – румянец, а над ним выделенные контрастно, идеальной формы скулы; виски сверкают блестками, брови распушены, а веки в зависимости от того, как падает свет, по-павлиньи отливают то зеленым, то голубым, то малиновым.

– Красотка! – воскликнула К. и зааплодировала сама себе. – Очень нравится!

И подмигнула отражению.

– Глаза! – воскликнула она. – Как я могла забыть?

Она поменяла цвет глаз на ярко-синий, потом на прозрачно розовый, а затем ойкнула от восторга и сделала один глаз лиловым, а другой оранжевым – в тон ногтям.

Сперва она даже захотела сделать глаза такими же двухцветными – с зигзагом на стыке – но испугалась переборщить.

К., ликуя, пробежалась по спальне – легко, на носочках, едва касаясь густого персидского ковра – вернулась к трельяжу и высыпала на столик украшения, стала выбирать, и выбрала огромные перламутровые бусы, перстень в виде медового улья – в котором улей был сделан из чистого золота, а вместо меда из него вытекали бисеринки опала. Долго не могла остановиться на подходящих серьгах – и наконец, подхватила осторожно, уронила на мочки крупные серьги из эпоксидной смолы с выведенными на них журавлями.

– Замечательно!

Она стянула волосы в тугой пучок на самой макушке – чтобы не прятали под собой серьги – и поверх резинки прихватила крупным бантом. Выключила музыку, щелчком пальца погасила свет во всей квартире, замерла на миг перед полками с обувью и погрузила ноги в массивные, почти армейские, ботинки с ребристой подошвой.

– Шик!

Но в самых дверях она вдруг замерла, увидев свое отражение – такое платье и ботинки… слишком контрастно… Не хватает чего-то вроде…

Она разулась и вихрем понеслась в гардеробную, а там схватила с полки светло-голубые джинсы – нарочно подранные в нескольких местах – и втиснулась в них, оправила юбку.

Образ был завершен.

Уже на пороге К. обернулась и выхватила из шкатулки под ключницей колечко, прицепила по-рокерски на ноздрю – так было модно в начале века – но затем передумала и сорвала, вернула в шкатулку.

Счастливая, воодушевленная, забывшая совершенно про свою обиду, вообще про визажиста со стилистом, окрыленная свалившимся на нее удовольствием К. постояла в лифте, улыбаясь входящим и выходящим из него, а на первом этаже едва дождалась, пока двери раскроются – выпорхнула из лифта, выпорхнула из подъезда, улыбнулась шумному, тот же улей, городу и упала в просторный – десять К. поместится – салон такси. Выкрикнула нараспев адрес, и пока такси летело по Нижегородским проспектам, улочкам и платным, мимо пробок, полосам, пока стояло на светофорах и пропускало пешеходов в очках виртуальной реальности, все это время К. мечтательно улыбалась, прикрыв глаза, и напевала что-то себе под нос.

А потом был подъезд к самому шикарному небоскребу в округе, а потом было крыльцо с красной дорожкой, а потом – великолепный винтажный лифт с механическим старичком лифтером, а за ним – распорядитель и бесконечный коридор, больше похожий на картинную галерею, и наконец – огромный зал с сотней фуршетных столов, с колоннами и статуями, с оркестром у одной стены и сценой у другой. К. влетела в зал как вихрь, как вьюга, вся сверкающая, поражающая, стреляющая взглядами из разноцветных глаз – задыхающаяся – без воздуха – от восторга и воодушевления.

А влетев, остановилась, замерла и одернула себя – как девочка, совсем как девочка. Напустила важный, надменный даже вид и степенно, вскинув подбородок – и внутренне смеясь самой себе – по-королевски, не менее, понесла себя через зал. Она несла себя – и серьги с журавлями раскачивались при каждом шаге, бросали по сторонам густые эпоксидные блики.

– Мадмуазель, – кланялись ей официанты.

– Здравствуйте, – отвечала К. каждому. – Я не опоздала? Еще не началось?

– Нет-нет, мадмуазель, все еще только съезжаются.

К. довольно прогарцевала к свободному столику, выложила на него клатч в форме подсолнуха и попросила у официанта стакан воды со льдом. И стояла, опершись краешком локтя, смотрела на окружающих, кивала им приветственно – и мелкими глотками потягивала воду, которая убегала вглубь организма и тут же испарялась в системе охлаждения.

Если бы не звукоизоляция кожного покрова, К. слышала бы, как вода весело шипит, испаряясь.

Она стояла, потягивала и смотрела, как съезжаются акционеры – люди и роботы – и приглашенные знаменитости – люди и роботы – чиновники – только люди – и журналисты. Смотрела, как их приветствуют, как им подносят воду или толченый лед, или ломтики авокадо на серебряных шпажках. Оркестр наигрывал что-то ненавязчивое, по сцене разгуливал ведущий – звезда нескольких нашумевших сериалов.

Время от времени к К. подходили с приветствиями – целовали руку или пожимали мягко, или просто кивали и кланялись. С самыми близкими знакомыми К. соприкасалась щеками, смеялась, выражала восхищение обстановкой.

Аню – которую К. рада была называть подругой – она заключила в крепкие объятия.

– Прекрасно выглядишь, дорогая!

– Это я-то? По сравнению с тобой я блекну!

К. сдвинула клатч на край столика.

– Присоединишься?

– Была бы рада! – сделала грустное лицо Аня. – Но уже обещала Соколовой, а ты же ее знаешь!

– Приходите вместе, – предложила К..

– Отличная идея! Я ей скажу!

И Аня исчезла в пестрой толпе.

«Какие милые люди, – искренне радовалась, глядя по сторонам, К.. – Какой приятный вечер».

Она любила собрания акционеров – и торжества по их случаю – и ждала их из года в год точно праздники.

Спустя несколько минут подбежал ведущий, представился зачем-то – как будто его можно не знать! – сказал, что проговаривает с выступающими сценарий, чтобы никто не сбился и все понимали, за кем выходить.

– В этом году решили отказаться от кулис, – виновато сообщил ведущий. – Поэтому я буду озвучивать фамилии, а выступающие поднимаются на сцену прямо из зала.

«Хорошо, что я не на каблуках, – тут же подумала К.. – Я бы обязательно запнулась на ступеньке».

– Вы у нас мадмуазель К., а значит… – ведущий забегал глазами по бумагам, которые держал в руках. – Вы девятая, после Соколова. Перед музыкальным номером.

Соколов – грузный старик с щегольской бородой, обладатель нескольких патентов, некогда позволивших компании остаться на плаву – давал интервью дюжине журналистов одновременно.

– Замечательно, – кивнула К.. – Спасибо, я все поняла.

Ведущий испарился, а К. принялась мысленно повторять речь, редактировать ее на ходу, исправляя то, чего не заметила в прошлый раз. И пока повторяла, пока думала, цитировать ли Эдгара По или сразу перейти к цифрам, мероприятие началось.

С чувством восхищения и сопричастности чему-то великому К. слушала вступительные слова ведущего, открывающую речь генерального директора, поздравления и благодарности губернатора… Зал встречал и провожал каждого выступающего аплодисментами, оркестр весьма удачно подыгрывал ведущему, выбирая для каждого объявления свою тональность, повсюду моргали ослепительно вспышки фотокамер, огибая гостей, плавали по воздуху глазки объективов. Один подлетел к столику К. и уставился на нее, К. улыбнулась как можно приветливее, склонила голову набок и подняла бокал с водой. Глазок отдалился, потом снова подлетел к ней, обернулся вокруг раз-другой, снова заглянул в лицо, совсем близко. К. – чувствуя себя неловко – послала объективу воздушный поцелуй, тот покружился еще немного и взмыл к зеркальному потолку.

С помощью ведущего поднялся на сцену Соколов – откашлялся, пригладил бороду и завел длинный разговор о надеждах, которые он в свое время возлагал на компанию.

– Все мы знаем, как много для нас сделали городские власти, – говорил он. – Я когда-то летал в Сидней, там мы обсуждали стратегии развития… Как вы знаете, именно в Сиднее было принято решение, в некотором роде судьбоносное…

«Каково это? – думала К., глядя на Соколова. – Таскать за собой такое неудобное, громоздкое тело, чувствовать, как оно стареет и изнашивается…»

И ей было жалко Соколова – и вообще всех стариков, присутствующих в зале. Да и вообще всех стариков – живущих и живших когда-либо.

Речь Соколова подходила к концу, К. поправила курточку, заглянула в зеркальце – не выбились ли из пучка волосы.

– В общем, мы тут с вами занимаемся не какой-нибудь ерундой, – подвел итог Соколов, видно было, что он устал говорить. – Давайте продолжать в том же духе, хорошо?

Он вяло махнул рукой и поплелся к ступеням.

– А сейчас… – объявил ведущий в микрофон, дождавшись, пока Соколов спустится и доберется до своего столика. – А сейчас у нас музыкальный номер! Давайте вместе похлопаем и насладимся исполнением всеми любимых композиций…

Загремели аплодисменты, затем оркестр заиграл в полную силу.

К. застыла в недоумении.

«Ошибка? – подумала она. – Или просто передвинули на попозже? Это, конечно, ничего…»

Она вытянула шею и стала искать глазами ведущего, но его нигде не было – вместо ведущего к ее столику подошла, подмигивая на ходу журналистам, Филадельфия Ивановна, член распорядительного совета.

Именно она когда-то посоветовала К. вложиться в акции.

– Ирочка, – Филадельфия взяла К. под локоть, понизила голос. – Дорогая моя, я тебе сейчас все объясню.

Одета она была в строгий деловой костюм, на переносице красовались совершенно не нужные роботу очки.

– Милая, я не знаю, что это за перфоманс, но тебе на сцену, конечно, нельзя.

К. как водой окатили.

– Я вас не понимаю…

– Ирочка, солнышко, ну как же ты можешь меня не понимать? – Филадельфия ослепила подлетевший объектив улыбкой и мягко сдвинула его тыльной стороной ладони в сторону. – Это, конечно, с твоей стороны… ну, жест какой-то или там… не знаю, Ирочка.

Она закусила губу, осмотрела К. с головы до пят, выдохнула без воздуха.

– В конце концов, милая, ты же нас просто дискредитируешь. Мало нам насмешек от них, – она кивнула на толпу, – так мы, я вижу, сами готовы давать повод. Смейтесь над нами, хихикайте!

– Филадельфия Ивановна, – дрожащим голосом начала К., но Филадельфия приложила палец к ее алым, точно кровь, губам.

– Никаких Филадельфий Ивановн, – отрезала она. – Себя дурой выставлять – на здоровье, хоть в картонную коробку залезь. А превращать серьезное мероприятие в посмешище я не позволю. Ко мне уже десять человек подошло, Соколова в ярости.

Она наклонила голову, посмотрела на К. с жалостью.

– Ну Ира, ну что ты в самом деле? От кого от кого, а от тебя не ожидала. Ты посмотри, с тебя весь зал ухахатывается. Проблем нет, делай, что хочешь – пей, музыку слушай. А потом, когда все закончится, мы с тобой пройдемся и поболтаем, если будет желание.

Она картинно стукнулась своим бокалом о бокал К. и зашагала прочь – а объективы остались нарезать вокруг К. эллипсы, точно спутники у планеты.

К. – онемевшая, не способная пошевелиться – стояла, стиснув челюсти. Затем она усилием воли сбросила с себя оцепенение и оглядела зал – и увидела, что да, на нее как будто смотрят слишком уж многие, на нее, а не на оркестр или ведущего. Кто-то даже шепчется – не о ней ли? Кто-то кашляет – скрывает смех? Она нашла глазами Аню, вскинула вопросительно брови – но Аня отвела взгляд, сделала вид, что не заметила.

Объективы продолжали кружиться рядом с ее столиком – точно примагниченные.

К. порадовалась, что не умеет краснеть, и второй раз за день почувствовала, что готова – не физически, конечно – сгореть от стыда.

«Ладно, – попробовала она успокоить себя. – Подумаешь».

Она выпрямила спину и постаралась держаться как можно непринужденнее. Повернулась к оркестру, сделала вид, что наслаждается музыкой – откровенно дурацкой, если говорить прямо. И пока стояла, она и впрямь – боковым зрением – видела, что тут и там из-за облепленных столиков на нее смотрят с усмешкой, смотрят и хихикают, прячут ухмылки в кулак, шепчутся, шепчутся, шепчутся…

«Послушать?»

И ей нестерпимо захотелось выкрутить слух, записать и разобрать затем все шепоты в зале, узнать, что и как именно о ней говорят.

«Это недостойно, – осадила она себя. – Пусть говорят».

Она запрокинула голову и нашла свое отражение в зеркальном потолке.

«Главное, что мне нравится, – мысленно сказала она отражению. – Мне все нравится».

Когда оркестр стал стихать, она сдвинула стакан в центр столика, взяла клатч и спокойно, ни на кого не глядя, вздернув подбородок – невозмутимая и гордая – прошла к дверям.

Коридор-галерея, лифт с лифтером, холл, крыльцо.

К. проигнорировала такси и пошла пешком – и снова порадовалась тому, что выбрала ботинки, а не каблуки: с серого неба на город сыпался мелкий снежок, кое-где тротуар затягивало корками льда. К. шла от перекрестка к перекрестку, чувствуя, как снежок ложится на голую шею, на скулы – шла и специально всматривалась в глаза попадающихся навстречу пешеходов. Кто-то отводил взгляд, как Аня, кто-то фыркал, не стесняясь, расплывался в улыбке.

Компания девочек-подростков долго хохотала вслед, а когда К. переходила улицу, из ближайшей машины, ожидающей на светофоре, кто-то крикнул, открыв окно:

– Ай, вот это красотка!

И в салоне засмеялись в несколько голосов.

В квартиру К. поднялась точно пьяная – стянула сырую от снега курточку, платье, вылезла из джинс. Ботинки бросила на проходе абы как.

Прошла в кухню, из нее – в спальню, села у окна и сидела так долго, не двигаясь, глядя на город. Обида клубилась в ней, плавала вместо электричества по узлам и микросхемам, пульсировала, сжималась и разжималась – но не находила выхода, потому что К. не умела плакать, а от установки слезных желез раз за разом отказывалась.

«Видимо, зря», – подумала она, глядя за окно, и вспомнила, как шептались на кухне визажист со стилистом, как пили ее кофе и фыркали, осматривая с такой любовью подобранный интерьер.

Наконец, К. встала и прошла в уборную. Аккуратно смыла косметику, разложила украшения на туалетном столике. Вернулась в спальню и переоделась в пижаму, опустила шторы.

И хотя было еще совсем рано, легла на кровать. Отключила все уведомления – Филадельфия наверняка будет названивать, а то еще и домой заявится – подумала немного, глядя в потолок, погасила свет и перешла в спящий режим.

Снилось ей, будто она – живая, горячая, с капельками пота под мышками и на висках – танцует на концерте «Отпетых мошенников». В клубе жарко, и воздуха не хватает, а мышцы приятно ноют от усталости – но она все танцует и танцует, задевая плечами окружающих, и подпевает, и подпрыгивает, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и даже немного плачет от радости. На дворе начало века, и никаких роботов – серьезных роботов, а не бездумных болванчиков – еще не изобрели.