Возвращение курьера
Разговариваю с женой, а на фоне резвятся наши дети. Телефон – в креплении руля. Уроборос, фирма в которой я работаю доставщиком еды, закупила электронные велосипеды. Я не знаю, как они называются, поэтому говорю «мопед». Начальник твердит, что десять лет назад электронные самокаты переполнили рынок, а в тридцать первом году их запретили из-за травматизма. Мне было бы неудобно развозить заказы стоя, и я радуюсь удобному сидению, креплению для гигфона и июньскому столичному ветерку.
– А, постой, – прерываю я женщину на родном языке. Я сворачиваю на улицу Врачей-энтузиастов и выравниваю курс в отведенной полосе для мопедов. – И не заговорил? Совсем? «Папа» должен сказать.
– Мама-мама, – смеется жена и сажает сына на руки. Повторяет, глядя тому в лицо: – Ма-ма.
Я не сдерживаю улыбки. Взгляд то и дело падает на уведомление, которое я поспешно смахиваю вверх, чтобы не видеть. Получу штраф из-за опоздания на десять минут – это плохо, но быстрее не могу, не умею. Выжимаю газ, но вдруг гляжу: пешеход, смотрящий в гигфон, идет по полосе.
* * *
Резко просыпаюсь и сонно осматриваюсь: складское помещение, высокие потолки которого подпирают башни из фирменных коробок, все большое и неуютное. Засыпая на работе, с утра оказываюсь на ней же. Это очень хорошо, что мне разрешают тут спать.
Я выбираюсь из-под брезентового одеяла, которым меня заботливо укрывает кто-то из коллег. Сам я не вижу смысла укрываться – на складе тепло, и я совсем не мерзну. Знал бы, кто заботится, отблагодарил.
Не один ночую здесь: по углам, как мыши по норам, разлеглись мои коллеги. Я желаю им доброго утра, но они смотрят на меня, как на дурака, и вновь закрывают глаза. Странные люди, ведь уже подъем, пора собираться, а они спят. Сейчас начальник придет.
Только подумал – входная дверь собирается гармошкой, и заходит Женя. Начальник подпрыгивает на месте, замечая меня, но не ругает: он мне улыбается и выглядит добрым. Люди вообще часто мне радуются, говорят, что у меня приятное лицо и большие глаза. Я знаю, что в больших глазах порой заводятся шайтаны, поэтому делаю их узкими – и тогда мне говорят, что я смешной.
– Женя, здравствуйте, – говорю я, по-прежнему стесняясь своего акцента. – Уже есть заказы?
– Привет, уже готов работать? – Начальник смотрит в планшет и, хмуря брови, ждет, когда он «отвиснет».
Мы ждем ещё некоторое время, и лицо начальника снова становится гладким. Он говорит:
– Скинул тебе директиву. Раз такой ретивый, первым и поедешь кофе белым воротничкам развозить.
– Хорошо, – отвечаю я и слышу рингтон с адресом клиента.
* * *
«Почему мне приснился этот сон? Страшный сон», – перебираю в голове я, пока добираюсь до бизнес-центра.
Из-за ночного кошмара и кусок в горло не полез. Я следую по маршруту, даже не глядя в сторону палаток с шаурмой, хотя они дурманят ароматами, и хозяев я знаю – мы земляки. Они пусть и кушают свою шаурму, а курьер Уробороса свою работу будет выполнять.
Еду по оживленной улице, широкой во всех смыслах: название у неё – Широкая. Гладкая новенькая плитка приятно шуршит под колесами, а на стыках шины вибрируют, чтобы водитель не зазевался. Я все ещё думаю про сон, в котором врезаюсь в прохожего, но это не взаправду. Я аккуратно вожу.
Прохожие расступаются, и некоторые провожают меня взглядом, а некоторые идут дальше. У вращающихся дверей бизнес-центра я останавливаюсь, и девушка, что курит около урны, тушит сигарету и идет ко мне. Подходит и, улыбаясь, ждет, когда я открою багажник и отдам её латте на миндальном молоке и донат. Я вручаю ей ароматный пакет – а сам не хочу завтракать, несмотря на запах.
– Вот ваше, девушка. Приятного аппетита, – произношу я.
Она берет заказ и растворяется в цикле стеклянных дверей.
Я возвращаюсь в курьерский пункт, где уже кипит работа; моих коллег на месте не оказывается, видать, отправились по точкам. Остановившись у экрана, засматриваюсь. В зоне отдыха, предназначенной для курьеров, стоят небольшие столики, диваны, кулер и всеобщий любимец – смарт-телевизор от Уробороса. Уроборос много что производит, не только еду доставляет. Самокаты тоже делал, и мопед мой тоже уроборосовский.
Смотрю, не отрываясь: идет шоу «Топ-десять кошмарных ДТП», и весь мурашками покрываюсь. Зачем такое показывают? Потом кошмары снятся людям, которые такое на ночь посмотрят. Но я ничем не лучше, раз не отрываюсь от материала с уличных камер, на которых фура сбивает человека на том же мопеде, что и у меня. Врезается в бедолагу, а он отлетает, как пробка, и падает замертво. А может и правильно, что такое людям показывают – глядишь, меньше аварий будет. Пешеход не прав был, конечно, что дорогу переходил верхом на мопеде. Спешиться надо было, но уже поздно судить, Аллах забрал его душу.
– Прохлаждаешься? – слышится голос начальника из-за спины, заставивший меня испугаться. Засмотрелся на ужасы, не ожидал.
– Извините, Женя, интересная передача.
– Ладно, вместо того, чтобы мультики свои смотреть, – он находит пульт и, ткнув несколько раз на кнопку выключения, все-таки вырубает «умный» телевизор, – лучше отправляйся-ка ты, парень, в общагу.
– Это не мультик, – говорю я, но прикусываю язык: у начальника юмор такой, что же я за глупец… И смеюсь, но получается ненатурально: – А-а, понял. В общежитие? Зачем?
Не понял, если честно. Но мне приходит отбивка с адресом нового клиента, и я отправляюсь в новую точку – студенческий городок.
Прибываю я вровень с заявленным временем. Парень выбегает в одной майке, лохматый и замученный. Жалко его становится. Заказ – замороженная пицца и банка энергетического напитка – выдан, и я, сказав ему пару хороших слов, отправляюсь назад.
К обеду заказов становится втрое больше. Мы все исправно работаем. Женя нас хвалит. Ничего серьезного не происходит, только думаю об авариях все больше, из-за телевизионной передачи тоже думаю, и выматываюсь до такой степени, что и обед пропускаю.
Люблю доставлять заказы по программе социальной поддержки: есть бабушка, с которой я вижусь два раза в неделю. Она очень радуется, когда меня видит. Сразу узнает – и я её тоже, здороваюсь, как принято вести себя со старшими. Она столько всего рассказывает: и про то, какие песни пели в далеких девяностых, и про её панк-рок прошлое. Хорошая бабушка, добрая. В сорок лет оторвой была, в байкерском клубе состояла, а сейчас сокрушается, что по здоровью мотоцикл ей противопоказан.
– Вот, – говорит, комкая пакет с продуктами, – я бы сейчас газанула под «Арию» – только б меня и видели. Я бы улетела вдаль, как ангел, знаешь такие строчки? «И летящий вдаль, вдаль, ангел…» – напела она скрипучим голосом, и по моей спине поползли мурашки. – Так помереть бы хотела – я, ветер в лицо, свобода.
– Зачем умирать? Не надо умирать. Живите ещё, – отвечаю я, а она смеется, мечтательно глядя вдаль. – Ну, я поехал.
Надо как-нибудь покатать бабулю на мопеде. Неплохо ей будет на старости лет прокатиться. Только на безопасном участке дороги.
Пункт доставки закрывается ровно в восемь. Курьеры расходятся кто куда: в основном по хостелам и своим ночлежкам, а я и двое других ребят отправляемся на теплый склад. Ложась спать, желаю всем добрых снов, когда гасят свет и великаны из картонных коробок окунаются в темноту. Строчки бабушкиной песни затмевают страсти про аварии, и я со спокойной душой засыпаю.
Вновь снится мне, как еду, говорю с женой, только на этот раз пешеход огибает меня, пугаясь. Я снова смахиваю надоедливое уведомление приложения, хмуро отвечаю по видеосвязи:
– Все, давай. Давай, пока. Сейчас въеду в кого-нибудь. – Прежде, чем мне отвечают, кладу трубку.
Лимит по времени превышен будь здоров – я точно знаю, что начальник Женя ругаться будет, оттого злюсь пуще прежнего. Становлюсь совсем агрессивным, злюсь и на клиента этого, что ему понадобился ремонтный набор в такую рань, и на Уроборос с их скотскими временными рамками, и на себя самого, что поздно выехал. Ладно, думаю, осталось всего ничего: судя по навигатору, можно и срезать, чтобы время лихо сократить.
От толчка и просыпаюсь. Все как прежде, я укрыт брезентом, только подскакиваю. Пугаюсь сам себя – просыпаюсь ни свет, ни заря и найтись не могу, а в голове дребедень, во рту сушит. Я вчера ни крохи в рот не взял, не пил даже, у меня обезвоживание какое-то. Я выбираюсь из-под покрывала и направляюсь к двери, но она закрыта. Рано ещё, потемки. Мои коллеги спят как убитые – не просыпаются.
Не знаю, как дверь открыть, поэтому стучусь. Колочусь так, что на шум прибегает охранник. Затвор с шумом поднимается, и сонный мужчина с фонариком спрашивает:
– Чего ты распоясался?
– Мне… мне надо попить и поесть, – лгу я и протискиваюсь между ним и дверным проходом. – Прости, брат.
Охранник отскакивает, чертыхается. Я не обращаю внимания. Покидаю пункт доставки и выхожу за двери впервые в неуставное время. На небе ещё перемигиваются редкие звезды, сырой воздух приносит с набережной колючий октябрьский ветерок, машин мало, а город дремлет. Мои клиенты ещё не проснулись, не заварили чай или кофе, не сели в автомобиль и не спустились в метро; они не вызвали Уроборос.Доставку с сэндвичем и минеральной водой, а кто-то ещё не догадался поставить метку «срочно» и заплатить по тройному тарифу за доставку ремнабора.
«Я погибну, если кто-то закажет проклятый набор, – думаю я, проезжая вдоль странного здания с исписанными стенами, – о, Аллах, это пророчество. Я точно умру».
Еду куда глаза глядят. А сам пребываю в дурмане, как от курева, которое мне одногруппник предложил как-то: голова не варит, ведет в разные стороны… Заезжаю во двор, знакомый двор в спальном районе, осматриваюсь: от меня шарахаются даже ранние собачники. Вдалеке перекрикиваются нетрезвые мужики.
– Бабушка! – зову я, но её окно темно-синее, и в нем отражаются голые березы. Мне не нравится, что она молчит. Она умерла?– Бабушка! Бабушка!
Ни в какую. Тишина разрывает перепонки. Мне противно уже от птиц этих, от воплей пьяного быдла. Оттолкнувшись, еду вперед, по холмистому асфальту, взрытому в неожиданных местах. Крики прерываются. Меня заметили.
– А чегой-то? – задается вопросом один и шмыгает сизым носом. – Ба, кто к нам пожаловал!
Двое шаткой походкой направляются ко мне, и я замечаю, что позади они оставили груду хлама. Отпадает желание с ними связываться, да поздно уже – заметили меня и, помахивая арматурными штырями, идут ко мне. Лысый, похожий на уголовника, с татуировками на пальцах. Я запоминаю, чтобы рассказать начальнику Жене, если вдруг случится чего.
– Я поеду, – говорю. – Не надо проблем.
– Смотри, такой же уродец! – Человек в черной шапке разевает рот: и я вижу, что он совсем беззубый, как младенец. – Е-мое, два ублюдка. Что внутри?
– Вскроем – узнаем, – пожимает плечами второй и замахивается на меня металлический палкой.
Я вскрикиваю и даю газу. Назад-назад! В последний момент у меня как тоннельное зрение открывается: вижу перед собой только хлам, а оказывается, это мой коллега… Он лежит, не движется, багажник вскрыт, оттуда вывалились продукты. Какой ужас, я такой же. Я уродец. Они назвали меня так – и я все понял, я наконец-то все понял.
Удираю со всех ног. Чудом мне удается скрыться от зеков, и я сворачиваю на Широкую улицу. Гудят автомобили, как грузовик из сновидений, и я становлюсь коротким гудком, а потом двумя длинными – так набираю урывками скорость, чтобы сбросить «хвост», если за мной до сих пор следуют по пятам бандиты. Проезжая мимо бизнес-центра, около которого вчера выдавал заказ, я замираю.
Словно молнией пораженный, я смотрюсь в тысячи отражений стеклянной облицовки здания. Зеркало отражает не меня, не тридцатидвухлетнего мужчину на мопеде. С отражения на меня глядит шайтан, ублюдок, какая-то убогая тварь.
– Кто… я? – шепчу я, а губы не шевелятся. Их нет.
Моё лицо – сплошь высококачественный пластик. Я маленький, размером с тумбочку, такой же квадратный. Вместо конечностей у меня шесть некрупных колес; из лба торчит проблесковый маячок, устремляется вверх антенна с позорным красным флажком на конце. Глаза… У меня светящиеся глаза, и они – сплошь пиксели на черно-белом экране. Глаза – единственные свидетели моей человечности, они моргают, забавно щурятся и изображают примитивные эмоции. Я прокатываюсь вокруг своей оси и замечаю на боку громадный логотип Уроборос.Доставка.
– Кто я? – повторяю вопрос, едва не плача. – Что… я?
Я кричу, но никто неспособен услышать меня. Редкие прохожие, что плывут по сонным рекам тротуаров, только умиляются мне. Люди улыбаются, но их короткие ухмылки сползают с лиц, когда они скрываются за поворотом. Там, в одном из дворов-колодцев, под окнами престарелой байкерши, разворотили багажник одному из роботов-курьеров фирмы Уроборос. Алкоголики изъяли продукты и бросили моего друга умирать, а я сбежал, потому что забыл, что я не человек, а такой же андроид для доставки еды. Я такой же – нелепый, дурацкий, а история про семью? Она реальна? Существовал ли я?
– Мама! – вскрикиваю я, пугаясь, словно ребенок. – Ма-ма! Мама!
Моё первое слово. Я подрываюсь и мчу без оглядки в попытке убежать от себя. Мне никогда не было так жутко, как тогда, но я и не помню себя. Срываюсь и еду, щелкая стыками между тротуарных плит, как счетчиком, неминуемо отматывающим мою жизнь.
Все заканчивается быстро – с размаху въезжаю в столб. На мгновение мерещится боль, но она фальшива. Я тогда слышу треск в микросхемах: один глаз заливается циановыми квадратами, а второй – видит в перевернутом положении. Вокруг скапливаются прохожие, и я вижу на их лицах скорбь. Они жалеют меня, потому что я выгляжу мило. Как ребенок. Но я взрослый мужчина, я – курьер Уроборос.Доставки. Я человек!
– Расступитесь, расступитесь! – расталкивая всех, ко мне подбегает начальник Женя. – Ох, твою ж…
Он осматривает меня. Женя. Женя. Начальник Женя. Так ты, получается, говорил с нами от скуки? Ты не слышал меня, сволочь, ты не поддерживал со мной диалогов. Как со стиральной машиной или мопедом. Зачем ты так, Женя… Я же верил, что ты по-настоящему друг.
– Алло, слушай, у нас тут один из наших тумбочек навернулся о фонарный столб, – говорит он в гигфон, закрывая одно ухо. Я слышу его как из морских глубин, но ещё слышу. – Да мне почем знать! Андрюха сказал, что у них вирус может быть какой… Не знаю, Валера говорит, что умник ни свет, ни заря выкатился со склада и погнал на улицу… А что он должен был сделать? У этих антивор стоит, их фиг остановишь. Прут себе и прут, как тан… Да елы-палы, что ты ржешь? Мне не до смеха. Региональщики вот-вот нагрянут с проверкой, а у меня тумбочка сошла с ума. Вышли мне курьера с ремонтным набором и поставь метку «срочная доставка». Я тебе приплачу потом. Твой доставочный пункт ближе просто.
Я умираю уже. Во мне нет сожалений. Верю, что перерожусь. Что стану кем-то новым. Мне тесно в «тумбочке». О, как же духу моему тесно, как море давит на него всей толщею, и хочется выйти за пределы. Накрывает умиротворение, и гаснет последняя фара.
* * *
Тогда я и совершаю поступок, стоящий много. Не слезая с мопеда, пересекаю Широкую улицу, переезжаю проезжую часть, и слышу гудок, от которого гремят кости, дребезжит в ушах, стынет кровь в жилах – и сердце отходит к Аллаху быстрее, чем происходит столкновение. Мопед сминается под здоровыми колесами фуры, я отлетаю, лечу высоко, как ангел, и через мучительные секунды, растянувшиеся в минуты, встречаюсь с асфальтом.
В последние секунды жизни думается, что никогда не был так свободен, как сейчас. Перед глазами – кровяная сетка, но я вижу, что люди, столпившиеся вокруг мертвого робота-курьера, переключаются на меня. Смешная мысль думается: вот, дескать, я лежу в груде искореженного металла, а андроид – сам искореженный металл в массе человеческой. Я мог бы прожить его жизнь, став секундами его предсмертного бреда.
А он – мог прожить бы мою, зависнув на финальных импульсах нейросетевых мозгов.
Лежу и наслаждаюсь последними секундами, растянувшимися в запредельном возвращении. Курьеры Уроборос.Доставки не размыкают круг: они веселят голодных возвышенных клиентов и доставляют хлеб и зрелища ровно в срок, чтобы избежать кармического штрафа. В последний момент перед разумом открывается мысль, вложенная Создателем: если нам суждено развозить один-единственный заказ – это значит, что мы не доставляем продукты вовсе.
