Жеода

Бледно-голубые ледяные гиганты медленно сменяли друг друга в панорамном иллюминаторе внутрисистемного лайнера.

До прибытия на «Филин-550» оставалось меньше получаса. Я ещё раз пробежался глазами по статьям, посвящённым Жеоде, выхватывая самое важное: открыта триста лет назад первопроходцем Дмитрием Далянским (для меня сейчас – профессором Дмитрием Филипповичем); целиком покрыта непроницаемым куполом неизвестного происхождения, любые попытки преодолеть который оканчивались неудачей; непродолжительное время находилась в центре внимания галактической общественности, а в некоторых источниках даже упоминалась как «космическое чудо» и «главная загадка человечества», но отсутствие успехов в попытках разгадать тайну её купола привело к угасанию интереса; менее ста лет назад признана наследием ксеноархаики и с тех пор находится в ведении Ассоциации ксеноархеологов под патронажем Галактического Министерства Науки. Орбитальная станция «Филин-550» принадлежала им.

Странно, но я нигде не мог найти исследования, доказывавшие ксеноархаичное происхождение купола. Видимо, ему это приписали, просто чтобы закрыть вопрос, столько времени остававшийся без ответа. Надо будет уточнить у Павла.

Я откинулся в кресле и потёр усталые глаза.

Многого от поездки на Жеоду я не ждал.

Дмитрий Филиппович, узнав, что я собираюсь рассматривать в своей научной работе нестандартное применение надпространственной навигации, попросил включить исследование купола в качестве одного из пунктов практической части.

– Алексей, прошу, уважьте старика, – сказал он, и его морщинистое лицо озарилось улыбкой. – Я после открытия Жеоды искал способ проникнуть на неё, да всё никак. Может, вам повезёт больше, чем мне. В конце концов, техника шагнула далеко вперёд.

Отказать живой легенде человечества я не мог.

Он затем поделился своими записями трёхсотлетней давности, и оказалось, что он уже пытался преодолеть купол надпространственным прыжком, однако в процессе решения надпространственного уравнения с удивлением обнаружил, что преграда существует не только в трёх видимых измерениях, но и в четвёртом, используемом обычно для прокладки межзвёздных маршрутов. Тогда Дмитрий Филиппович внёс изменения в расчёты и стал вычислять искривление пространства вдоль пятого, но и тут наткнулся на купол. В шестом было то же самое. Как и в седьмом, и в восьмом, и в девятом… В конце концов, потратив на вычисления полторы недели, он дошёл до шестнадцатого (шестнадцатимерное измерение тогда было самым высоким из тех, куда человек мог попасть), но и там его встретил всё тот же злосчастный купол.

Почему профессор полагал, что я смогу добиться иного результата, мне было решительно непонятно.

Я вздохнул и посмотрел в иллюминатор. Мимо как раз проплывала ещё одна замёрзшая планета. Её чистый, не прикрытый жилым кольцом лик нагонял тоску.

– Ну и глушь, – вполголоса выдохнул я.

– Следующая остановка – орбитальная станция «Филин-550». Конечная, – раздался из динамиков синтетический женский голос. – Просим пристегнуть ремни безопасности и не покидать своих мест во время стыковки. Благодарим за понимание.

***

Павел носил большие квадратные очки в век, когда коррекция зрения стоила дешевле пары выполненных на заказ линз.

– Здравствуйте! Я – Алексей, из Новоростовского Университета. Писал вам по поводу проведения небольшого эксперимента на вашей станции.

Я протянул ему руку, приветливо улыбаясь. Он без особого энтузиазма пожал её.

– Да-да, я помню. Мне не так часто кто-то пишет. Это… всё? – недоверчиво спросил он, кивнув на небольшой багажный дрон, паривший за моей спиной.

– Там только аппарат. Я надеялся воспользоваться компьютерами станции для вычислений.

– Конечно, – вздохнул Павел и провёл рукой по торчащим в разные стороны волосам.

Болезненная худоба и бледность делали его похожим на каторжника. Хотя, подумалось мне, в какой-то степени он им и являлся. Если учёные сейчас и говорили о Жеоде, то только о том, как удручающе бессмысленно и бесперспективно работать на ней. Настоящее наказание для живого ума.

Павел пригласил меня последовать за ним и, не дождавшись ответа, направился вглубь станции. Я едва поспевал за его размашистым шагом и всё крутил головой, заглядывая в открытые гермодвери. Меня поразило, насколько старым оказалось оборудование – его, наверное, не меняли со времён открытия планеты. Связки толстых кабелей тянулись вдоль стен, на которых висели жидкокристаллические (подумать только!) мониторы, а приборные панели со множеством кнопок, рычагов и экранчиков занимали добрую половину каждого отсека. Если бы не ровное свечение лампочек на аппаратуре, я бы ни за что не поверил, что она ещё способна работать. Да, вычисления затянутся. Придётся остаться здесь дольше, чем планировалось.

Ужиная в столовой пару внутрисистемных часов спустя, я поделился своими опасениями с Павлом.

– Вы переживаете, что не успеете к сроку? – спросил он, не отрываясь от лотка с лапшой быстрого приготовления.

Я ковырял вилкой квадратик синтетического мяса в тарелке.

– Вовсе нет. Просто предупреждаю, что вам придётся потерпеть меня подольше.

Он никак не отреагировал на мою остроту.

– На самом деле, я никуда не тороплюсь, – продолжил я. – Материала для работы у меня собрано уже достаточно. Скажу честно, меня даже мало волнует результат эксперимента. Я здесь не столько из-за академической необходимости, сколько по личной просьбе одного глубоко уважаемого человека.

– И кого же?

– Профессора Далянского, – ответил я не без гордости, – того самого.

Павел неопределённо хмыкнул:

– И как профессор Далянский планирует преодолеть купол?

Я почувствовал необоснованный укол самолюбия. Необоснованный потому, что Павел был прав: идея принадлежала не мне, а Дмитрию Филипповичу, и я был не более, чем просто её исполнителем, инструментом – таким же, как снаряжённый прыжковым двигателем зонд в моём багаже. Не подав виду, что меня задели его слова, я ответил:

– Через надпространство.

– Старого пса новым трюкам не научишь, да? – он доел и теперь потягивал чай из жестяной кружки. Бумажная этикетка на тонкой нитке безвольно трепыхалась каждый раз, когда Павел делал глоток.

Оскорбление профессора в закостенелости я потерпеть не мог, и потому сказал, слегка повысив голос:

– Вообще-то он… мы уверены, что купол можно преодолеть сверхкоротким надпространственным прыжком, и единственная причина, по которой этого не было сделано тогда – несовершенство технологий. Но сейчас, когда точность прыжков позволяет даже совершать хирургические операции без вскрытия, проникновение под купол Жеоды становится лишь вопросом времени и настойчивости. А их у меня предостаточно.

– И на чём же строится ваша уверенность?

Снисходительность в словах Павла начала действовать мне на нервы, и я, позабыв о собственных сомнениях, принялся слепо отстаивать идею, лишь бы скинуть его с пьедестала мнимого превосходства, на который он самовольно взошёл:

– На официальной версии происхождения купола, конечно же! Очевидно, что он не может простираться на все измерения – уровень развития ксеноархаичных цивилизаций был ниже уровня развития человечества, так что они попросту не имели технологий, которые позволили бы им это сделать. Потому, задача найти измерение, в котором купол уже не существует, более чем выполнима.

– Почему вы считаете, что ксеноархаики были такими отсталыми? Почему вы не можете допустить, что существовали цивилизации, куда более могущественные, чем люди? – возмутился Павел. Язык его едва успевал за ходом мыслей, слова прозвучали нечётко.

– Если допустить существование ксеноархаичной цивилизации, хотя бы равной людям, то мы бы видели её сейчас своими глазами, – я улыбнулся, – ибо современное человечество неуязвимо. Но, к сожалению или к счастью, мы – единственный живой разумный вид в наблюдаемой Вселенной.

– А что если существовала такая цивилизация, но она исчезла? Она могла уничтожить саму себя, перейдя некую черту, технологическую точку невозврата, или сгинуть в пламени войны. Что если купол Жеоды – дел рук такой цивилизации?

Я рассмеялся:

– Ну таким образом можно рассуждать вообще о чём угодно! «Оно было, просто исчезло» – это аргумент, недостойный спора двух учёных!

Павел скривился.

– А что если купол вовсе нерукотворный? Что если его существование основывается на неизвестных нам законах мироздания, на чём-то, что выше нас?

– Позвольте, ну это тем более невероятно! Человечество давно уже изучило Вселенную на фундаментальном уровне! В ней не осталось ничего, что не было бы подвластно человеку, никаких «неизвестных нам законов мироздания», ничего «выше нас»!

Он замолчал и большими глотками допил чай. Я вдруг почувствовал себя крайне глупо, словно провинившийся подросток, столкнувшийся с последствиями своих необдуманных действий. Павел встал из-за стола, и я спросил у него, просто чтобы сгладить впечатление от разговора:

– Можно оставить оборудование работать в автономном режиме ночью?

Он кивнул и скрылся в коридоре.

***

Компьютеры главной лаборатории станции устало гудели, словно недовольные пробуждением от долгого сна.

По экранам пробегали многоэтажные уравнения со множеством переменных, каждая из которых обозначала одно из сотен космических тел, относительно которых вычислялись координаты точки выхода из надпространства – гипотетической точки под куполом Жеоды. Координаты заданных космических тел не имели права быть неточными – любая, даже самая незначительная погрешность при вычислении могла обернуться катастрофой при перемещении. В университете на занятиях по теории надпространственной навигации нам часто рассказывали о кораблях, выпрыгивавших прямо в скопления астероидов, ядра планет и даже на поверхность звёзд – и всё это было результатом неправильно заданных или проигнорированных значений.

Собирая материал для работы, я посетил больницу на планете Гагарин, где Виктор Сергеевич – известный врач, старый друг нашей семьи – показал архивные мнемозаписи неудачной операции с применением миниатюрного зонда, который должен был через надпространство переместиться в головной мозг пациента, вырезать злокачественное образование и вернуться обратно, прямо в руки хирургов. Однако при расчётах траектории прыжка расстояние, которое пройдёт пациент из-за вращения планеты вокруг своей оси, было округленно до тринадцатого знака после запятой. Зонд переместился всего на считанные миллиметры ниже, но этого хватило, чтобы задеть мозжечок и навсегда парализовать человека.

Потому к точности вычислений я подошёл со всей серьёзностью и потратил лишние два часа, тщательно вводя и перепроверяя все известные координаты.

Закончив, я ещё раз критически осмотрел оборудование и наивно рассудил, что через восемь – в крайнем случае десять – часов уравнение будет решено. Отправился спать на узкую койку в выделенной мне комнатушке я в подавленном настроении. Я чувствовал себя виноватым перед Павлом за то, что допустил со своей стороны несколько слишком вольных и в определённой степени оскорбительных формулировок.

Ладно, не стоит забивать голову, завтра я уже покину станцию, и об этом недоразумении можно будет забыть, как о страшном сне.

Однако утро следующего внутрисистемного дня началось с неприятных новостей. Войдя в лабораторию, я с досадой обнаружил, что вычисления не то, что не закончились – они едва ли продвинулись на четверть. Не знаю, переоценил ли я мощность компьютеров станции или недооценил сложность заданного уравнения, но факт оставался фактом: ждать результаты мне предстояло ещё как минимум сутки.

На выходе из лаборатории я встретил Павла.

– Как успехи? – поинтересовался он.

Я поделился с ним своим разочарованием.

– Да, аппаратура тут действительно старая. Даже не знаю, получится ли у вас что-то.

Замечание это я решил пропустить мимо ушей и будничным тоном спросил:

– Вы направлялись в столовую? Не против, если я составлю компанию? Я не завтракал – проснулся и сразу сюда.

– Да, почему нет.

Наши шаги гулким эхом раздались в пустом коридоре.

***

Я посасывал сладковатую питательную смесь из пластикового тюбика, пока Павел жевал подсохший хлеб с сыром.

Я всё ещё чувствовал перед ним вину за вчерашний разговор и хотел как-то её загладить. Подумав, что ему, запертому в этой галактической глуши, наверняка не хватает простого человеческого общения, я решил, что лучшим извинением будет на время стать для него собеседником и проявить искреннее участие. И потому я начал разговор:

– А как долго вы работаете на станции?

– Пятый год.

– И вы тут один?

– Иногда приезжает кучка туристов поглазеть на купол. Я тогда им пересказываю то, что можно найти на первой же странице в галанете: когда открыли планету и как её пытались изучать. Дольше, чем на полчаса они обычно не задерживаются.

Павел посмотрел мне в глаза. Хороший знак, подумалось мне, он открыт к диалогу. Я продолжил расспрашивать его:

– А вы никогда не пытались самостоятельно найти способ пробраться под купол Жеоды?

– Почему же? Поначалу пытался, но быстро бросил это дело.

– А что так?

Он положил на поднос откушенный бутерброд.

– Мир… уменьшился, – медленно начал он. – Тысячи лет назад люди жили на окраинах зачарованных лесов и на берегах священных рек. Они смотрели на бескрайнее море и воображали неведомые страны, поднимали головы и видели мириады звёзд, среди которых жили боги. Они понимали, что являются лишь незначительной частью этого невообразимо огромного мира, понимали, что есть силы выше и могущественнее них. Они чувствовали свою принадлежность к чему-то большему.

Да, суеверия, мифы и религия тормозили прогресс, стесняли человека, возводили вокруг него стены. Но то были не стены темницы, а стены родного дома, среди которых человек всегда чувствовал себя нужным и любимым – чувствовал себя на своём месте. А затем, пойдя на поводу у прогресса, он принялся старательно их разрушать, пока в конце концов не уничтожил все до единой. И что это дало? Он оказался в чистом поле: предоставлен сам себе, волен идти, куда ему вздумается. Но куда, куда идти, если нет границ и ориентиров, если вокруг, насколько хватает глаз, простирается однообразное поле?

Сейчас на месте зачарованных лесов стоят мегаполисы, а священные реки скованы мостами и плотинами. Некогда бескрайние моря пересекаются за мгновения, неведомые страны стали развлечениями для туристов, а взглянув на звёзды можно быть уверенным, что вокруг каждой из них вращается десяток человеческих станций и колоний. Мы бороздим космос, проникаем в высшие измерения и живём сотни лет. Мы достигли всего, о чём только могли мечтать, но… о чём нам мечтать дальше?

Всемогущество человека уравняло, сделало одинаковым всё, что его окружает. Новое и неизведанное, даже если и появляется, тут же становится знакомым и понятным... Но тут возникает Жеода – не похожая ни на что виденное человеком ранее и не поддающаяся объяснению. Осколок того старого, необъятного мира, частью которого человек когда-то являлся, пока не стал смотреть на него свысока. Последняя неразрешимая загадка, последняя сложенная сказка, последняя живая легенда… Нет, нет, я не имею права отбирать её у человечества.

Неподдельная искренность, с которой говорил Павел, смутила меня. Он излил мне душу, а я не знал, что на это ответить, поскольку совершенно не был к этому готов. Я чувствовал себя так, словно без стука вошёл в комнату, где застал его нагим, и теперь мне приходилось сбивчиво лепетать извинения и глупо отшучиваться, делая тем самым ситуацию ещё более неловкой. Слова его мне показались романтичными рассуждениями оторванного от реальности человека, имеющего слишком много свободного времени, которое он тратит на размышления о вещах далёких от него. Какие-то стены, священные леса, легенды… Но, помня о возложенной на себя ответственности быть его собеседником, я дал ему возможность продолжить:

– У вас довольно пессимистичный взгляд на мир. Вы считаете, что человечеству не стоило развиваться вовсе?

Он скривился и махнул рукой:

– Дело не в этом, а в том, что человечество на своём пути свернуло куда-то не туда. Причём свернуло уже давно.

– Разве у человечества был иной путь, кроме пути научно-технического прогресса? Учитывая, что именно разум помог нам адаптироваться к окружающей среде и подняться на вершину пищевой цепи: без разума наши предки не научились бы добывать огонь, шить одежду, охотиться и обрабатывать землю. Разве научно-технический прогресс не является естественным следствием обладания разумом?

– Я, – он осёкся, – сам часто задаюсь этим вопросом. Могли ли мы двинуться по пути некой гармонии с природой, остаться частью необъятного мира, сохранить сакральное и неприкосновенное? Могли ли мы не срывать завесу, прикрывавшую тайны мироздания? Или выбранный нами путь был неизбежен? Неужели мы не могли не сорвать запретный плод? Или, более того, само знание о существовании запретного плода запустило череду неотвратимых изменений и навсегда закрыло для нас другие пути?

– Запретный плод? Вы верите в Бога?

Я поймал себя на мысли, что начал испытывать странное удовольствие от нашей беседы. Такое же испытываешь при просмотре низкосортного фильма, когда становится интересна уже не сама картина, а то, как смехотворно она плоха.

– Да, – без промедления ответил Павел, – но я считаю, что он покинул наш мир – своё творение, – побоявшись оказаться в ловушке всемогущества. Всё теряет свою значимость, когда ты можешь управлять этим как тебе вздумается.

Я не выдержал и улыбнулся. Чтобы улыбка не казалась оскорбительной, я произнёс:

– У вас душа поэта, Павел. Вам следовало бы родиться на несколько тысячелетий раньше.

– Ага, – он разочарованно вздохнул, – я тоже так думаю.

И молча удалился, оставив на подносе недоеденный бутерброд.

***

Я делал записи о ходе эксперимента под мерное гудение компьютеров главной лаборатории.

Мои пальцы порхали над голографической клавиатурой, но мыслями я снова и снова возвращался к разговору с Павлом. Ну глупость же, глупость! Глупость, недостойная учёного! Рассуждать о каких-то сакральных смыслах и неприкосновенных вещах в наш глубоко прагматичный век! Мы совершаем открытия, разрабатываем новые технологии и идём дальше по пути научно-технического прогресса, потому что способны это делать! Разве само наличие возможности не является достаточным оправданием для деятельности?

Да почему я вообще об этом думаю?

***

К вечеру следующего дня вычисления были закончены.

Весь центральный монитор занимали два столбца цифр: левый содержал в себе текущие координаты точки выхода, а правый – координаты, где окажется эта точка через четыре секунды (именно столько должно пройти от момента, когда я нажму кнопку запуска зонда, и до того, как он окажется под куполом Жеоды). Данные корректировались в реальном времени с учётом беспрестанного движения тел, относительно которых проводились расчёты.

Предположение Дмитрия Филипповича оказалось верным – действительно нашлось такое измерение, в котором купол уже не существовал. Это было двадцать пятое измерение.

Я не испытывал ни радости за успешный результат эксперимента, ни гордости за то, что отыскал ключ к Жеоде. Только уродливая тоска скреблась где-то глубоко в душе. Это просто переутомление играло со мной злую шутку и путало эмоции, вот и всё. Если бы койки на станции были удобнее, а еда – разнообразнее, то я бы сейчас вскочил на ноги с победным возгласом. А так, не выспавшись, не наевшись, и лишившись сил из-за постоянной работы, я потерял всю энергию. Да, именно так.

Я разыскал Павла. Он сидел в своей комнате и что-то печатал за личным компьютером. После того раза мы больше не разговаривали – лишь кивали друг другу, когда пересекались в коридорах, – так что, обращаясь к нему сейчас, я чувствовал некую неловкость:

– Могу ли я одолжить челнок, чтобы подлететь ближе к куполу?

Его пальцы замерли над клавиатурой, и он медленно повернул голову в мою сторону:

– Вы решили уравнение?

В его словах прозвучала тихая грусть. Я почувствовал слабый укол вины.

– Да. Купол существует только в двадцати четырёх измерениях. Дальше его нет.

На несколько долгих секунд повисло томительное молчание. Наконец Павел тяжело вздохнул, положил локти на стол, сгорбился и тихо сказал:

– В доках два челнока. Можете брать любой.

– Благодарю.

Я уже вышел в коридор, когда Павел окликнул меня:

– И ещё, Алексей, – он помедлил, – не могли бы вы после всего оставить ваш зонд на станции? Он станет ценным экспонатом музея Жеоды.

– Конечно, – ответил я, и в горле у меня пересохло.

***

Я впервые видел Жеоду так близко.

Тогда, на борту внутрисистемного лайнера, перед самой стыковкой, мне удалось лишь на мгновение выхватить светлое пятно планеты на чёрном теле космоса, прежде чем её заслонил толстый цилиндр научной станции. Потом, уже на самом «Филине-550», я был слишком поглощён работой, чтобы рассматривать транслируемое в режиме реального времени изображение с наружных камер.

Но теперь всё обозримое пространство занимал купол Жеоды. Салатового цвета, похожий на плотно сжатую вату, украшенный белёсым орнаментом из правильных шестиугольников. Он испускал равномерное свечение, которое мягко ложилось на бежевые стенки челнока, серую приборную панель, мой оранжевый комбинезон, белый надпространственный зонд, придавая всему зеленоватый оттенок, связывая нас в единое целое. Мы становились частью друг друга и вместе с тем – частью купола, частью планеты, частью самого космоса. Я чувствовал тепло этого света на лице и ладонях, чувствовал, как оно медленно растекается по венам, наполняет мои лёгкие, сердце и желудок, как во рту появляется кисло-сладкий привкус, а на краю сознания – уверенность, что таков на вкус сам купол.

У меня перехватило дыхание. Десятки, сотни тысяч, быть может, миллионы лет, недоступная для чужих глаз и вездесущей длани разумных цивилизаций Жеода издалека наблюдала за галактическими войнами ксеноархаиков, за взлётами и падениями звёздных империй. Вдали от всей суеты, на отшибе ойкумены она оставалась нетронутой, неизменной, неприкосновенной. Застывший во времени осколок необъятного мира.

Я перевёл взгляд на лежащий рядом зонд.

И я собирался посягнуть на это галактическое чудо? Оставить и здесь грязный след сапога разума?

Да что за глупости?! Почему я начинаю думать, как Павел?! Я же учёный! Такие рассуждения попросту недостойны учёного! К тому же, у меня есть обязательства перед Дмитрием Филипповичем! Я же здесь по его воле, проверяю его теорию, а значит моя неудача отбросит тень на его доброе имя! Опозорить Дмитрия Далянского?! Первооткрывателя ста сорока трёх звёздных систем, автора более двухсот работ по надпространственной навигации и ксеноархеологии, первопроходца балджа Млечного Пути?! Да как же я могу?!

Я решительно схватил зонд, ввёл актуальные координаты точки выхода и выставил автоматическую корректировку точки возврата. Аппарат должен был переместиться под купол Жеоды, сделать несколько фотографий и вернуться на борт челнока. Я нажал кнопку запуска, и зонд исчез, двинувшись вдоль невидимых простому глазу измерений.

Биение сердца гулко отдавалось в висках, и между ударами, казалось, проходили тысячелетия. Тысячелетия томительного ожидания и тишины, которую я боялся нарушить даже случайной мыслью.

Вернулся зонд. Вместе с ним вернулось привычное течение времени. В животе заныло. Я нервно сглотнул.

Дрожащими руками я набрал на миниатюрном сенсорном экране аппарата команду для подключения к планшету. В следующую секунду на нём возникли снимки поверхности Жеоды.

Я стал первым человеком, возможно даже первым живым существом, которому удалось увидеть, что скрывает от посторонних глаз этот таинственный купол.

Но вместо ожидаемой радости внутри меня разрасталась всепоглощающая пустота. Я смотрел на фотографии – какие-то из них резкие, какие-то смазанные – и чувствовал вину за содеянное, словно предал нечто большее, чем я, вечное, но вместе с тем бесконечно хрупкое, неспособное выдержать нанесённый мною удар. Тоска моя стала невыносимой.

Я медленно взял в руки зонд, повертел его, разглядывая каждую деталь. В зеленоватом свете купола он походил на причудливое насекомое с торчащими во все стороны лапами. Шумно выдохнув, я снова ввёл координаты – теперь уже только точки выхода – и нажал кнопку.

На экране планшета всплыло сообщение о потере соединения.

Зонд безмолвно исчез.

Навсегда.

***

В доках меня уже ждал Павел.

Он окинул меня взглядом с ног до головы, задумчиво нахмурил брови и спросил:

– Как успехи?

Свой ответ я продумал заранее.

– Зонд не вернулся, – раздосадовано ответил я.

Павел нервно сглотнул и почесал подбородок.

– Почему?

– Да кто его знает? – я всплеснул руками. – Может, в расчёты закралась ошибка, и зонд застрял где-нибудь под корой планеты; может, у Жеоды кислотная атмосфера, которая мгновенно всё разъедает, или магнитное поле, которое выводит из строя любую технику; а может, вся она вообще один сплошной лавовый шар! Да и какая разница? Мы этого всё равно не узнаем, если зонды не возвращаются.

Я положил руку на плечо Павлу и назидательно сказал:

– Так что, если кто-то ещё решит, что сможет преодолеть купол через надпространство, скажите ему, что толку от этого ноль. Проверено, – я усмехнулся: – причём дважды.

И, пока он не успел опомниться и начать задавать вопросы, ответы на которые могли разрушить мою нескладную историю, я ушёл в свою комнату собирать вещи.

***

Бледно-голубые ледяные гиганты безразлично взирали на пролетающий мимо внутрисистемный лайнер.

До прибытия в космопорт и пересадки на прыжковое судно оставалось меньше получаса. Я дописывал отчёт об эксперименте, шёпотом проговаривая слова:

«…таким образом, постигшая нас неудача в ходе попытки преодоления купола планеты Жеода указывает на то, что возможности применения надпространственной навигации широки, но не безграничны. Несмотря на существенный прогресс в этой области, достигнутый за последние три столетия, всё ещё остаются ситуации, в которых её использование не приводит к ожидаемому результату. Причины этого, по всей видимости, кроются в изначально неверном или неполном анализе разрешаемых проблем.

Учитывая всё вышеперечисленное, можно утверждать, что надпространственная навигация является эффективным и многофункциональным инструментом…»

Я откинулся в кресле и потёр усталые глаза.

Интересно, что скажет Дмитрий Филиппович?