Лабиринт

Фомин, Соболев, Юдин. Каждый раз, когда в школе случалось ЧП, классная руководительница Ирина Михайловна металлическим голосом чеканила наши фамилии и старательно (в парадигме воспитательного процесса) хмурила юный лоб недавней выпускницы педагогического университета. Выходило смешно. «Три мушкетёра» – так называла она нас. Не то чтобы мы характерами походили на героев романа, просто нас было трое, и мы дружили. Выдумщиком всегда был Сашка Соболев. В нашей компании он – постоянный источник неожиданных идей. Построить ракету из пластиковой дождевой бочки, проверить закон Ньютона с помощью яблока, уточнить теорию Гаусса для высоких температур – это всё про него. Валерка Юдин всегда знал, как это организовать. Я всегда выражал сомнения.

Соболев с Юдиным потом вместе поступили на математический факультет, и наши пути разбежались. Мне нравилась математика какой-то строгой чистой красотой, но было скучно. Я вяло переводился с одного факультета на другой, отец сердился и говорил что-то про мужской характер, пока я, наконец, не зацепился за социологию. Трудно объяснить почему. С одной стороны, это наука, а значит, подчиняется критерию верификации. С другой стороны: воплотить этот критерий в социологии сложно, и остаётся огромное поле гипотез, неопределённостей и сомнений.

Ирина Михайловна как в воду смотрела, называя нас мушкетёрами, потому что мы опять встретились только десять лет спустя после университета.

Нет, я, конечно, следил за своими приятелями издалека: читал их статьи по интеллекту искусственной личности в научных журналах и разные публикации в околонаучных. Мы перезванивались по праздникам. Валерка Юдин создал с нуля и возглавил НИИ разработки искусственной личности. Это было ожидаемо, ему нравился масштаб, он умел брать на себя ответственность. Сашка Соболев стал руководителем ведущей лаборатории там же. Я в каком-то смысле завидовал им (так многого они добились), хотя себя на их месте не видел. Не моё.

В тот день я шёл по вымытым дождём утренним улицам в НИИ разработки ИЛ на обсуждения результатов трёхлетнего эксперимента и раз за разом прокручивал в голове засевшую мысль: «Не надо было им приглашать меня как стороннего эксперта для оценки своего проекта. Сейчас уже это понятно, но тогда было совсем не очевидно». В своё время я опубликовал несколько статей, а потом и защитил докторскую по этической проблематике ИЛ, которая вызвала ожесточённые споры в научной среде. То ли потому что моё имя было на слуху, то ли потому что мы дружили, и они не ждали от меня никаких неожиданностей, я был приглашён в проект и оказался в такой неоднозначной ситуации.

В вестибюле ко мне проворно подошёл незнакомый мужчина. Всё произошло так стремительно, что я даже не разглядел его как следует. Он неожиданно больно взял меня за локоть пальцами-плоскогубцами и почти бегом повёл по направлению к лифтам так быстро, что я даже не успевал здороваться со встречными людьми. На мои вопросы мужик односложно отвечал: «Потерпите, сейчас вы всё узнаете».

Я пытался поймать хоть чей-нибудь взгляд, надеясь найти объяснение происходящему, но все почему-то отводили глаза. Подойдя к кабинету Соболева, он буквально втолкнул меня внутрь. Ну, кабинет, это так, одно название. Надо знать Сашку, чтобы представить себе это пространство. Наверное, самая близкая ассоциация – это дедовский гараж, только светлый и чистый. Сколько же там всего было интересного! По стенам во всю высоту стояли шкафы, заваленные его спортивными кубками, лежали настоящие бумажные книги, раритетные ручные инструменты, мячи с подписями известных футболистов. Легче сказать, чего там не было. Окно было распахнуто настежь, а за круглым столом сидел.… Нет, не Сашка, а маленький человек с усталым добродушным лицом. При виде меня он встал и представился:

– Семён Павлович, следователь по особо важным делам.

– Да что случилось, наконец?– не выдержал я.

– Мне жаль сообщать вам эту новость, но Александр Соболев мёртв. Выпал из окна. Соболезную.

– Выпал?

Странное дело, но я не ощутил тогда потрясения, меня как будто придавило бетонной стеной. Следователь смотрел на меня долгим изучающим взглядом, дал мне несколько минут и добавил:

– Мы пока все версии рассматриваем: самоубийство, убийство, несчастный случай, – он взял паузу и продолжил: – Какие отношения у вас были с Соболевым?

Я почувствовал себя как в плохом детективе – до такой степени это был дурацкий вопрос. Мы дружили, потом потеряли друг друга из вида, потом работали вместе, и да, у нас был конфликт.

– Рабочие отношения.

– Где вы были сегодня ночью?

– Дома.

– Расскажите о Соболеве поподробнее.

– Мы учились вместе, – я пытался собраться с мыслями.– Он всё время что-то придумывает… ­Простите, придумывал, – к горлу подступил ком, – такой неугомонный был, всё ему было интересно… При этом ему хорошо давался функциональный анализ, структурно-системная логика. Даже невероятную идею мог развить в логически выстроенную теорию, – медленно подбирая факты, я с каждым произнесённым словом ощущал страшную нелепость, кошмар, который невозможно прервать и который растекался по реальности вязким облаком. – За словом в карман не полезет. Редко когда прислушивался к чужому мнению. Никогда не подчинялся никаким правилам: как он решил, так и делал… Критику своих идей воспринимал болезненно.

– Чем он занимался?

– Архитектурой человеческого мозга.

– А поподробнее?

– Он хотел понять разум как природное явление. Построить действующую модель мозга. Изучал неокортекс.

– А на кабинете написано: Соболев А.В. Математика нейронных сетей.

– Это пройденный этап. А сейчас… Мы много знаем о мозге, Сашка решил соединить все знания в общий архитектурный принцип и построить работающую модель.

– И?

– Модель мыслящего существа сама является мыслящим существом.

– Вы серьёзно?

– А почему нет?

Следователь тряхнул головой, как будто отгонял дурную осеннюю муху. «Цирк», – еле слышно пробормотал он, видимо, самому себе.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Три года назад. Я делал экспертное заключение по одному проекту, потом три года шёл эксперимент, а сегодня меня вызвали на обсуждение результатов.

– Мне показалось, или вы, в действительности, не были удивлены, когда я сообщил вам новость о его смерти?

– Не знаю, что вам сказать. У меня было ощущение, что все плохо кончится. Но чтобы так…

– Я, кажется, понимаю, о чём вы. Во время обыска мы нашли интересную запись. Давайте пересмотрим её вместе.

Он включил проектор, и я сразу узнал тот день, три года назад, когда мы с Сашкой разругались в хлам.

На экране замелькали кадры из большого зала заседаний. Сначала оттуда вывели Витю Холмогорова, долговязого парня с длинной шеей, слишком торчавшей из-под воротника. У него было очень удивлённое лицо: настолько он привык, что в этом здании ему был открыт доступ повсюду и везде ему были рады.

Остался представительный состав: правительственная коллегия из трёх человек, двое из военного ведомства, Валерка Юдин, Сашка Соболев и я. Все расселись за длинным столом, друг напротив друга. Сначала был скучный кусок официальной части и взаимной вежливости.

Следователь по ходу просмотра спрашивал меня кто есть кто, но я честно признался, что не помню фамилии. Один из военных внимательно слушал и делал пометки. То ли потому что он был одет во всё серое, то ли из-за того, что он по большей части молчал, я тогда не сразу обратил на него внимания. Второй был лысый, упитанный, с красным лицом и периодически отпускал шутки, над которыми никто не смеялся. Два мужика из правительственной коллегии явно скучали, они как будто отбывали здесь повинность и вели себя так, словно от совещания ничего не зависит и всё уже решено. А вот женщина с ними мне понравилась. Про таких говорят: «Женщина без возраста», а я бы добавил: «…без всякого макияжа и украшений». Но дело не в этом. У неё был пытливый взгляд, и главное: перед ней лежала папка с моим докладом. Мало того, что она его распечатала, но по пометкам на полях я понял, что она его и прочитала. Это сразу вызвало уважение с моей стороны, ведь я точно знаю, что каждые формула или график, включённые в текст, уменьшают число читателей экспонентно.

Слово взял Юдин. Начал он издалека, с экономики, и я в очередной раз мысленно поаплодировал ему за умение правильно расставить акценты.

Он говорил, что время, когда экономика стабильно развивалась по три процента в год, закончилось. Мы упёрлись в потолок и не можем больше повышать уровень разделения труда и производительность без риска вообще перестать понимать друг друга. А так как мы привыкли, что каждое следующие поколение живёт лучше предыдущего, то весь мир накапливает долги, которые просто невозможно погасить.

«Количество и качество решений, которые принимают люди, не соответствуют сложности современного мира. Искусственные личности, созданные нашими специалистами, – реакция человечества на этот вызов, – говорил он. – Мы либо создаём разумных агентов, которые принимают решения лучше, чем мы, и продолжаем наращивать производительность труда, либо экономика рухнет. Несколько искусственных агентов уже готовы к работе. В свете сказанного, я прошу поддержать наш проект и разрешить эксперимент, так сказать, «в поле». Выбора, как вы понимаете, у нас нет», – закончил он и с улыбкой посмотрел на меня, как бы передавая слово. И я взял.

– Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть выбор.

– Вы собираетесь нас пугать? – спросил с ухмылкой Лысый. – Зря, нас уже пугали искусственными нейронными сетями.

– Нейросети имеют сверхчеловеческие способности, но, по сути, это просто большой калькулятор с огромной вычислительной мощностью, работающий по алгоритмам.

Тут я сделал театральную паузу и продолжил:

– А представьте себе мир, где будет 10 миллиардов людей и 2 миллиарда искусственных разумных личностейс собственным целеполаганием, которые взаимодействуют так же, как люди, но соображают лучше и быстрее, чем мы.

– Подождите. У этих личностей будет свобода воли? – перебила меня женщина.

– Да.

– Не нравится мне это.

– Нравится, не нравится – спи, моя красавица, – хохотнул Лысый.

Она в первый момент растерялась от этой наглости, но быстро собралась и с какой-то царственной высоты произнесла:

– А вот это великолепно. Да вы, я вижу, ещё и тонкий собеседник, несмотря на то, что военный.

Тот весь побагровел, и я уже думал, что они сцепятся, но Серый Молчун постучал костяшками пальцев по столу, и всё быстро успокоилось.

– Продолжайте, – обратился он ко мне.

– Стоп, стоп, стоп, – заторопился Сашка Соболев. Глаза у него блестели в детском азарте. – Я поясню. Важное свойство интеллекта – умение самому ставить перед собой задачи, поэтому без свободы воли не обойтись. Но разумный агент стерилен с точки зрения биологических инстинктов. Чему мы его научим, какие ценности сформируем, так он и будет себя вести. Поэтому бояться нам нечего.

Женщина как будто ждала именно эту информацию и быстро спросила:

– А можно поподробнее? Вы формируете у своих агентов одни ценности, а рядом другая группа людей, – она выразительно поглядела на военных, – будут передавать своим агентам другие ценности?

Молчун посмотрел на меня выжидательно.

– Раскол в обществе увеличится. Противоречия, которые есть сейчас в мире, умножатся на коэффициент больше единицы, – сказал я.

– Что вы предлагаете? – спросил он, но я уже заранее знал, что мой ответ его не устроит.

– Я предлагаю заморозить проект и начать с того, чтобы согласовать протоколы обучения и создать общий механизм регуляции. У человечества уже был подобный опыт. Вспомните об атомной энергии. Её тоже сначала проверили в Японии, «в поле». Эта катастрофа подействовала отрезвляюще, люди сели и договорились, как её ограничить и как использовать. Сейчас на этой энергии кипятят чайник.

– Это может затянуться, – Лысый фамильярно развалился на стуле.

– Пусть.

– Я, кажется, понимаю, в чём дело, – заговорил Сашка. Он все ещё был спокоен, но это спокойствие начинало переходить в холодную ярость. Видно было, что он никак не может выдавить из себя то, что хочет сказать. – Мы мечтали вместе тогда, в школе, заниматься настоящей наукой, я остался верен своей мечте, а ты занялся социологией, псевдонаукой об обществе. И теперь, когда мы на очередном этапе эволюции, на пути к сверх разуму, ты со своей «недонаукой» ставишь нам палки в колёса.

Это было как удар под дых. Первый порыв был выйти, хлопнуть дверью и больше никогда не возвращаться, но я сдержался и, прежде чем моё учащённое дыхание успокоилось, быстро заговорил:

–А что будет потом? Когда эксперимент закончится, что с ними будет? Что будет с этими опытными экземплярами, для которых не существует никакого правового поля?

– Тоже мне проблема – их просто утилизируют, – сказал Лысый.

– Утилизируют? – я обвёл глазами всех сидящих за столом. – Утилизируют личности со свободой воли и интеллектом выше, чем у всех нас вместе взятых?

– Оставьте этот псевдогуманистический шум. Вы пытаетесь поступать как человек в отношении «не человека». Это глупо, – Молчун скривил рот в досадной гримасе.

– Уверяю вас, это не моральная щепетильность, а инстинкт самосохранения, – резанул я.

– Ты не понимаешь, мы не можем останавливаться. Это как велосипед: перестал крутить педали – упал. А все вокруг вырвались вперёд, – горячился Сашка.

– Это я понимаю. Я не понимаю другого. Ты-то сам кто? Учёный или велосипедист?

Следователь нажал на паузу и посмотрел на меня.

– К вашему мнению прислушались?

– Проигнорировали.

– Это вы называете «рабочие отношения»? На мой взгляд, тут явный конфликт интересов, ещё и с личной составляющей.

– Обычное дело, – пожал я плечами. – Вся история науки – это история конфликтов. Прочтите хотя бы знаменитый спор Ньютона с Лейбницем по поводу приоритета их вычислений. Там такие страсти кипят. Но никто никого не убивает.

– Ну-ну. Цирк, ­– опять произнёс он. А потом со вздохом добавил: – Из города никуда не уезжайте, пожалуйста.

Я направился к двери, и тут он меня окликнул.

– А вот этот человек, которого в самом начале вывели из зала заседаний, – он кто?

– Виталий Холмогоров. Работал с Соболевым.

– А почему он в одних носках, без обуви?

– Ему так удобней.

Следователь продолжал смотреть на меня вопросительно.

– В этом здании работают люди с высоким IQ. В среднем у каждого на десять открытий – восемь реализованных. У Холмогорова этот показатель всего один из десяти, но такой, как этот один, никому из них не придумать.

Выйдя из кабинета, я не очень понимал, что делать, и ноги сами повели меня к Валерке Юдину. Спускаясь по лестнице, я столкнулся с Холмогоровым, он как будто ждал меня. В глазах у него всегда была лёгкая сумасшедшинка, но сегодня это было особенно заметно. Он подошёл совсем близко, упёр сжатые кулаки мне в грудь и понёс чистый бред:

– А что такое «человек»? Существо с двумя ногами без перьев. Огонь дать? Не отказывайся, тебе надо, – с этими словами он сунул мне в руку смятый лист и пошёл выше. На записке были длинные цепочки цифр, но у меня не было ни времени, ни желания искать смысл в этой головоломки. «Тоже мне Диоген. В любом случае это не моя компетенция», – я оглянулся в поисках мусорки и, не найдя, сунул бумагу в карман.

Юдин сидел за столом уставившись на стакан коньяка и, казалось, не замечал ничего вокруг. Волосы его были взъерошены, и правой рукой он тёр свой висок, как будто пытался сделать там дырку. Мне захотелось схватить его за плечи и встряхнуть хорошенько, чтобы он не сидел вот так, глядя в одну точку. Я окликнул его, он поднял голову и как будто даже обрадовался.

Рассказывая, он то и дело умолкал и напряжённо морщил лоб, как будто хотел что-то вспомнить. То, что я сумел понять, выглядело так: это он обнаружил труп. На столе лежала записка с надписью: «В моей смерти никого не винить». Пропали все документы по проекту, а главное – протоколы обучения. Выяснилось, что после нашей ссоры Сашка засомневался и удалил все данные из компьютера без возможности восстановления. Не доверял никому.

Я стал ходить по кабинету как маятник, от стены к стене, чтобы вернуть себе хоть какое-то внутреннее равновесие, убеждал Юдина, что это точно не самоубийство. Во-первых, записку писал не Сашка: он терпеть не мог штампы. Во-вторых, я просто не мог в это поверить. Не такой он человек. Но, похоже, Валерка меня не слышал.

– В результате прямо сейчас где-то за окном ходят десять искусственных личностей, и мы не знаем, как их идентифицировать, – выдавил из себя он и залпом выпил коньяк.

Делать здесь больше мне было нечего, и я отправился в отдел обучения. «Если все материалы утрачены, то можно хотя бы поговорить с людьми, которые над ними работали», – думал я. Но на входе стоял молодой паренёк в военной форме. На мой вопросительный взгляд он просто помотал головой из стороны в сторону. «Ладно, – сказал я себе, – рабочий день рано или поздно закончится», – затем вышел на улицу и сел за столик в кафе на площади перед зданием института так, чтобы видеть всех людей, покидающих здание.

Времени у меня было много, и я стал спокойно структурировать факты. Первый вариант – самоубийство. Но я не находил никаких причин для этого. Даже если Сашка обнаружил, что в эксперименте что-то пошло не так, он боец, неудачи только раззадоривают его. Второй вариант – убийство. И вот тут вариантов много. Это может быть военное ведомство, они не любят терять контроль над ситуацией, а Сашка перестал делиться с ними информацией. В эту версию хорошо ложились история о сбое в камерах видеонаблюдения и вопросы к охранной системе, которую именно они и ставили. Дальше – правительственные структуры. Идея, что руководить компаниями и, страшно сказать, государствами смогут искусственные личности с высоким интеллектом, может их напрягать. Сегодняшняя ситуация, когда решения принимают люди вовсе без интеллекта, видимо, не такая страшная.

И самая поганая версия – это его искусственные подопечные. Уже на первом этапе обучения, когда они были заперты в виртуальном мире и не имели возможности пощупать мир вокруг себя, обнаружилось, что у моделей возникают способности, которые не следуют из обучения и не закладывались создателем. Что могло произойти, когда их выпустили из виртуального мира в физический, оснастив богатой сенсорикой? Ответ напрашивался сам собой: они пошлют вас подальше и будут решать свои собственные проблемы. Многое бы я отдал за возможность посмотреть, чему их учили.

Ожидая, когда выйдет кто-нибудь из отдела обучения, я пил третью чашку кофе, но тут из дверей вывели Холмогорова Витю под белы ручки и посадили в автозак.

Я медленно нащупал в кармане его записку и, только когда машина скрылась из виду, достал, расправил и уставился на цифры. Четыре цифры, точка, ещё цифры, точка. Комбинация напомнила мне географические координаты. Вбив их в поисковик, я нашёл и место на карте, затерянное где-то далеко, в Сибири, на берегу Енисея. Ещё одна загадка.

Потом из дверей появился Юдин и направился прямо ко мне. Утренней растерянности как не бывало: он был собран и сосредоточен.

– Ты должен уехать из страны, – опускаясь напротив, выдохнул он. – Быстро. Отправляйся на конференцию в Мюнхен и задержись там.

Говорил он так, как будто всё уже было решено.

– Глупо. Зачем мне бежать?

– Вот,– он положил на стол флешку. – Вот что я нашёл утром у Сашки в сейфе и забрал, чтобы не ставить тебя под удар.

Всё-таки он был в сильном напряжении, дрожь в руках выдавала его.

Я открыл. Это был протокол обучения одной из моделей.

– Это твоя Лина.

– Лина? Ты в своём уме? – В тот момент мне пришло в голову, что и у него от сильного стресса помутился разум.

– Соболев хотел доказать тебе, именно тебе лично, что в ИЛ нет никакой опасности. Вспоминай, вы познакомились с ней месяц спустя после начала эксперимента. Сашка сделал так, что она просто не могла тебе не понравиться.

– Он не мог.

– Ты на него не злись. Знаешь же, что для него главное – дело. Я когда это нашёл, тоже был в шоке. Читай, читай.

Фото. Лина. Двадцать пять лет. Инстинкт доминирования – нет. Инстинкт размножения – нет. Инстинкт самосохранения – да. Формулы белков. ДНК. Когнитивный модуль. Целеполагание. Функция ценностей. Темперамент. Алгоритмы функционирования коры. Так… Префронтальная кора. Механизм волевого усилия. Да. Символьное обучение с подкреплением. За что же ей говорили спасибо? Ага. Психология. Филология. Ну, правильно. Учитель литературы. Всегда у неё на первом месте вечные ценности и идеи благородства. Образование у неё великолепное, это я ещё тогда, при знакомстве заметил. Дальше. Структурное мышление. Память.

За те минуты, пока я просматривал документы по диагонали, я прошёл стадию отрицания, гнева, торга и закончил осознанием, что исправить ситуацию и вернуть прежнюю реальность невозможно.

Я был слишком поражён, чтобы что-нибудь сказать, уронил голову и закрыл глаза руками. И тут ко мне пришло море. У неё очаровательное имя. Она идёт, волна обнимает её, оглядывается, улыбается мне и смеётся. Красивая, мягкая. Я прокручивал это воспоминание снова и снова. Сколько раз я возвращался к нему! Берёг его. Вспоминал всё новые и новые подробности. Всё неправда. Хотелось кричать, выть…

– Для следствия этот документ – мотив убийства, – Юдин вырвал меня из воспоминаний.

– Я не знаю, убил бы я его или нет, но то, что захотел бы убить, – это точно.

– Послушай, долго скрывать это не получится. Холмогоров, скорее всего, в курсе, а значит, следователь тоже скоро всё узнает. Уезжай. Доказывать свою невиновность легче издалека, а не из камеры.

– Да, я уеду.

Что-то промелькнуло в его глазах после этих моих слов, что-то настораживающее, но на меня столько всего свалилось в этот день, что пролетела эта информация мимодумно и застряла где-то в подсознании до лучших времён.

– Ты сейчас домой?

Я кивнул.

– Будь начеку!

Мне пришло в голову, что неплохо бы иметь какое-нибудь оружие.

Я поднимаюсь на лифте и захожу в квартиру: она стоит в прихожей, ожидая меня с улыбкой на лице. Бутафория. Я смело вхожу. Я не смотрю ей в глаза, хотя она ищет моего взгляда. Притворился, что не замечаю этого. Привет. Её глаза смотрят на меня внимательно. Вечер добрый. Кружка на столе. Моцарт. Мы купили её тогда в Вене. Она молчит, сидит, улыбается, впечатление, что я вижу перед собой мою Лину. Почему она молчит? Сосущая тревога. Я достаю бокалы из шкафа. Спокойно. Это просто игра такая. Глаза у неё холодные, как галька на пляже. Или нет. Не смотри, не надо. Страшно. Вино. Рука дрожит. Тихо, не расплескай. А как хорошо было тогда на море. Большой плоский камень. Маленькая рыбка запуталась в водоросли. Туда-сюда, туда-сюда. Хорошо быть водорослью, спокойно. Я стараюсь говорить обыденно. Ничего не случилось. Я уезжаю. Пот на лбу? Нет, не заболел. Гриша, я тебя одного никуда не отпущу. Рука холодная. Не надо трогать меня.… Ну, извини, пожалуйста, я не хотела огорчать тебя.

Я лежал на спине без единой мысли. Слышал её лёгкие шаги на кухне. Нелепый случай. И ничего больше не имеет значения. Ни ложь, ни правда. Темнота заполнила комнату до краёв, и я провалился в сон как в яму.

***

Почему я решил сбежать в этот дикий затерянный край, который проступал длинной цепочкой чисел на смятом листке, а не уехать в Мюнхен? Не знаю. Возможно, я был слегка не в себе. А вот зачем я взял с собой Лину, я могу объяснить. Когда прошёл первый шок, я подумал, что show must go on. В конце концов я учёный, и у меня есть шанс понаблюдать ИЛ в реальной жизни. Больше всего меня тогда занимал вопрос: знает ли она сама, что она такое?

Вертолёт летел над Енисеем. Лина заворожённо смотрела в иллюминатор на другой мир, от которого невозможно ни оторваться, ни привыкнуть к его красоте. Я не мог разделить с ней восторг, потому что всё время анализировал её поведение, и меня бросало из одной крайности в другую. Временами мне казалось, что в ней нет никакого притворства, ничего искусственного, а временами она казалась фальшивой, слишком правильной, слишком идеальной. Между нами наметилась трещина, скорее всего, потому, что я постоянно разглядывал её украдкой, исподтишка, стараясь поймать на какой-то ошибке в поведении, в выражении лица, эмоции.

Почему ты так смотришь на меня? Напряжение. Как? Как кот за мышью. Не выдумывай. У меня такое ощущение, будто что-то случилось. Ей явно не по себе. В голосе сквозит мука. Бред, это имитация. Нет, так не пойдёт. Это я обманываю её? Она меня? Или мы друг друга? Мне надо придумать логичный эксперимент, который расставит все точки над «и».

Пространство раздвинулось, и на нас дохнуло чистым холодом тайги, как только мы вышли из вертолёта. Перед нами растянулся вдоль берега рыбацкий посёлок. «Дальше только по воде», – сказал как отрезал пилот.

Два дня были потеряны на поиск лодки и человека, который может нас доставить на место. Проводники смотрели хмуро на карту, качали головами и отказывались. Навигация закончилась. Нам говорили, что в любой момент ветер сменится на северо-западный, и ничего хорошего от него ждать не приходится. Начнётся ледостав, продираться через него опасно, и чтобы так рисковать, должна быть веская причина. И если даже спуститься по реке лодка успеет, то на обратном пути лёд может запереть её в каком-нибудь тихом месте.

А когда утром на третий день мы вышли на берег, лёд уже намерзал от берегов. Тянуть дальше было нельзя. Я убеждал себя, что всё, доступное другим мужчинам, должно быть доступным и мне, и я принял решение, что справлюсь сам.

Осень перешагнула из ранней в позднюю, одарив нас промозглой погодой. Ветерком чуть рябило воду. Мы взяли снаряжение, сели в арендованную лодку и самосплавом двинулись вниз по течению. Енисей радостно подхватил нас и вынес на середину реки.

Русло реки то сужалось, и тогда лодка подскакивала на порогах, течение становилось всё более быстрым, нас окатывало холодными брызгами, то расходилось широко, свободно, и тогда я заводил мотор, он тарахтел негромко, толкая нас вперёд по ледяной каше. «С первыми заморозками река начинает быстро вымерзать, уровень падает, и большой мотор не поставишь: будет местами в притоках цеплять за дно, – объяснил мне хозяин лодки, – Ты, главное, держи крепко руль и ни при каких обстоятельствах не разворачивай борт к волне». Я и держал, и у меня всё отлично получалось.

Но ветер стал крепчать, и погода резко поменялась. Чем дальше мы продвигались, тем ближе и ближе береговой лёд подбирался к середине. Мысль о том, что я - настоящий морской волк, быстро улетучилась, а внутрь заполз страх. Что мы будем делать, если река встанет? Что будет, если в темноте проскочим пункт назначения?

Тайга качалась и царапала небо верхушками елей. Наши лица и руки заледенели. Мотор не справлялся. Я сел на вёсла, они отяжелели и с трудом погружались в ледяную жижу. Лина взяла руль. Она была измученная и замёрзшая, но тоже работала изо всех сил. Лодка двигалась вперёд всё медленнее и медленнее и наконец остановилась совсем. Я бросил вёсла, уронил голову и чувствовал, что Лина, не мигая, смотрит на меня.

Что я тут делаю? На реке, посреди тайги. Мотор сдох, и косой сыпучий снег лупит по заиндевевшему комбинезону жёсткой крупой. Пальцы распухли, кожа на них ободрана. Зачем я здесь? Я должен сейчас сидеть где-нибудь в маленькой кофейне, в самом центре Мюнхена – в двух минутах ходьбы от главной площади Мариенплац, и слушать, как шуршат осенние листья.

Я поднял голову, а Лина неожиданно легко улыбнулась, подзадоривая меня. «Дальше только пешком?» – услышал я её голос и почувствовал неожиданный прилив сил и ещё благодарность к этой девушке, которая поехала со мной на край света, не задавая никаких вопросов.

К этой девушке? Да нет, к «искусственной девушке». Будь начеку. Возможно, в этой поездке у неё есть личный интерес. Что я вообще знаю про её мотивацию?

Лодка вдруг дрогнула. Река передумала сдаваться, собрала последние силы и двинулась снова. Где-то час спустя мы увидели одинокий огонёк на берегу. Я выстрелил сигнальной ракетой и, увидев, что по льду к нам двигается кто-то с фонариком, вырубился.

***

Очнулся я от того, что всё тело болело и ныло. В голове висела туманом какая-то муть. Приподнявшись на локте, увидел я чёрный квадрат окна с тревожной неизвестностью в глубине. Перед окном стоял большой голый стол из неполированного дерева под васильковый абажуром. Аляпистые коврики на полу тесно прижимались друг к другу. А сам я лежал на тёплом низком выступе от печи. Рядом на кресле кто-то спал, свернувшись калачиком. Лина.

Спала она поверхностным неглубоким сном, как будто какая-то часть её была настороже, чтобы в любой момент проснуться. Веки подёргивались, щёки впали, черты лица заострились. Она сильно похудела, так, что на тонком запястье просвечивалась венка, и было видно, как бьётся пульс.

Потом я услышал звук шагов. Тот, кто шёл, остановился у дверей и, стараясь делать всё бесшумно, открыл её.

–Ну, ожил. Спаси Христос. Жалуйте к нам!

Подошла пожилая женщина и довольно улыбнулась.

– Я же говорю ей, да належал на сыром, вот яму и зделалось, – добавила она, разглядывая меня с ног до головы.

И тут вдруг мне вспомнилось всё непоправимое и страшное, что случилось.

Лина встрепенулась. Смотрит, как будто в первый раз увидела. Подбородок дрогнул. Сейчас заплачет. Ну, давай. Никогда не видел, как ты плачешь. Сдержалась. Как ты себя чувствуешь. Две недели без сознания. Две недели. Кашель. Жесть. Чуть голова не оторвалась. Мне не особо хочется это пить. Кашель. Запах горькой травы. Теплынь. Мысли сталкиваются и наплывают одна на другую. Попробую-ка я встать.

– А ты усё, усё, – хозяйка подталкивала Лину в спину. – Спать, спать. Прядумала. Погляди-ка на себе – в гроб краше кладут, – она говорила ровно, певуче, монотонно, как будто молитву читала. И Лина почему-то слушалась её.

Я не могу этого объяснить точнее, но между ними, я чувствовал, существует удивительное согласие, понимание, а мне, наоборот, всё вокруг казалось чужим и убогим.

Женщина проводила Лину в маленькую комнату за печкой, уложила, укрыла лоскутным одеялом, подоткнула спинку, как ребёнку. Ну, бабушка-бабушкой. Обернулась, покачивая головой, причитая что-то совсем не разборчивое себе под нос.

– Можа ись хочешь, так не стой, садись, – махнула рукой к столу.– Рушник там ляжит, возьми сам. Ангел вам на трапезу!

На столе появилась уха, пельмени, хлеб. Пельмени оказались с налимом, а хлеб у неё был вкусный, плотный, тяжёлый.

– У мене паштота глаза худа видеть стали. Но я сама усё делаю, нихто мене ня памагает.

Речь эта меня улыбнула, а она продолжала:

– Я вот привыкши быти тутока, жить и говорить по-тутошнему. Кто к мене заязжали – смяютца.

– Витя Холмогоров. Знаете такого? Может, бывал у вас, здесь.

– Можа, бывал, а можа, не. Люди здесь бывают. Геологи – хароши люди, давяча были, рыбаки, походники опять-таки ж. Все имяна разве упомнишь? Вот раньше-то, раньше редко здесь люди встрячались. Дароги нет, – ворковала приглушённо она.

Ходит она степенно. Два платка, один белый, а поверх цветной. Ситцевое платье и серая шаль на плечах. Лицо морщинистое, но наивное, как у ребёнка, а глаза с глубоко спрятанной хитринкой. Кто она? Случайный человек? Придуривается? Был здесь Холмогоров?

– Дак, ты не слушаешь меня.

– Слушаю.

– Что ж так-то? Девочка уся замучанная, жалицца мене. Выходила тебя, а ты в сторону её не смотришь.

– Вы не переживайте за неё так. Она сама всё знает, всё умеет и не болеет никогда.

– Ты, мил друг, умный очянь, но дурак. Хвороба-то настоящая. Не видишь, чо ли? И не стыдно тебе, статуй такой, – монотонно, не возмущаясь, не повышая голоса, наставляла хозяйка.

– Статуй? – усмехнулся я. – Я-то как раз человек.

– Чялавееек, это у тябя только видимость такая, – продолжала она. – Пятух ты ощипанный. Существо о двух ногах без перьев.

Меня бросило в жар. Это не могло быть просто совпадение. Холмогоров был здесь, теперь я это точно знал. Возможно, оставил здесь материалы, которые все ищут.

– Она – чяловек. Да. А ты коровьей ляпёшкой к падошве прилип.

А кто сказал, что Лина – искусственная личность? Юдин сказал. Юдин. А я поверил. Я, Гриша Фомин. Я, кто каждую фразу, обращённую ко мне, рассматриваю с позиции: для чего мне это сказали? Надо отмотать всё назад. Что-то было, что-то меня смутило тогда в разговоре с Юдиным, точно, это моё – «я уеду», его взгляд стал такой, как будто я перестал быть опасен для него. Юдин.

– Он мог сфабриковать материалы на Лину, чтобы я с одной стороны поверил в самоубийство Соболева, мол, накрыло его раскаяние, – медленно соображал я, – а с другой, чтобы испугался, сбежал и не искал правды. А я и сбежал…, – тут я понял, что говорю вслух.

– Ну, палюлюкали с тобой, и слава Господи, – говорила хозяйка, собирая со стола.

В ту ночь я долго не мог уснуть, мысли крутились в голове. Я думал, что люди с точки зрения биологии не так сильно отличаются друг от друга. Но каждая личность это ещё и своеобразный рассказ-биография, состоящий из наших впечатлений, мыслей, действий, чувств и опыта. Он разворачивается в нас во времени непрерывно и делает каждого уникальным. Если Лина – искусственная личность, то её рассказ-биография имеет точку разрыва. Её создали сразу взрослой, она не владеет историей своей жизни до 25 лет, она её просто знает. Рано или поздно её взрослый, живой, реальный, осмысленный мир столкнётся с непрожитым, искусственным, детским опытом. «И как эта информация мне поможет?» – засыпая, думал я и услышал, что она тихонько встаёт.

Шлёпая босыми ногами, она подошла, постояла минуты две, глядя на меня, и, удостоверившись, что я сплю, вышла из комнаты. Зашуршал комбинезон, и скрипнула входная дверь. Я лежал, не шевелясь, какое-то время, ждал, когда сердце перестанет выскакивать из груди, потом встал, прошёл в сенцы и приложил ухо к двери. Сначала было тихо, а потом я услышал такой давящий звук – всхлип, – как будто кого-то придушили.

Хрум-хрум, хрустит снег, правая-левая. Всё. Тихо. Открываю дверь. Никого. Только холодный монохромный мир: заброшенные дома, вросшие в землю, река ощетинилась торосами, и за ней – поросшие лесом спины гор.

В тот раз я не решился пойти за ней.

***

Жизнь в тайге имеет не только свою интонацию, но и свой ритм. Наша хозяйка рано утром ещё в темноте поднималась и всегда находила себе работу, ну и мне заодно.

Каждый день она отправляла меня в сарай за дровами, где вместе с деревянными чурками лежали ржавые плоскогубцы, садовые инструменты, выцветшие тряпки, корзинки-лукошки и было полно старых газет для розжига. Дрова я складывал под ленивку, как хозяйка называла скамейку у печи, –умаесся на пашни-та, приходишь и атдыхаешь, – а газеты в деревянный ящик рядом.

Ещё она вручила мне маленький перочинный ножик и показала, как скоблить им обеденный стол. На мои возражения, что, мол, куплю я ей скатерть, хозяйка только уронила: «Тунеядная блажь» и упрямо указала на стол.

Я был вечно погружен в себя. В памяти то и дело всплывали непрошенные воспоминания, незначительные мелочи, обрывки фраз, которые бросали меня из одной крайности в другую.

Я скоблил стол и думал, что у Лины хорошая память. Сколь стихов она знает! И как легко она жонглирует цитатами из классики. Сейчас, когда люди больше не пишут и не читают, а обмениваются картинками, это выглядит диковато. С другой стороны, может так и должно быть? В конце концов, она – филолог.

Топил баню и вспоминал, что она реагирует быстрее меня и всегда на несколько шагов впереди. Как-то в открытом море у нас перевернулся гидроцикл. Пока я искал глазами берег и оценивал, доберёмся ли мы туда вплавь, она быстро нашла на задней части корпуса специальную наклейку, прочитала инструкцию, и мы вернули скутер в нормальное положение.

Чистил снег и думал, что сейчас люди доказывают свою точку зрения, опираясь на своё же личное мнение, а у Лины системный, практичный ум. В любом споре, хоть в аудитории, хоть на кухне, она сначала точно воспроизводит аргументы собеседника, и только потом соглашается или опровергает их, опираясь на факты. Принцип этот берёт начало ещё со средневекового богословского диспута, а в наше время, когда люди не умеют слушать друг друга, он вызывает либо истерику, либо агрессию.

Выполняя поручения нашей неутомимой хозяйки, я ещё методично, метр за метром обыскивал дом, но надежда найти что-то таяла ото дня ко дню.

Лина медленно поправлялась, большую часть дня лежала лицом к стене, а когда вставала, мы вели какие-то мелкие, совершенно незначительные разговоры. Она больше не смеялась и даже не улыбалась. Временами на меня что-то накатывало, я хотел подойти к ней, обнять, но не мог. Не мог. Мысль о том, что я не знаю, кто передо мной: живой человек или искусственная личность, преследовала меня, как бред. Всё время давило на психику какое-то паскудное внутреннее напряжение, от которого я никак не мог избавиться.

Ночами я продолжал думать. Мозг человека не хранит событие целиком. Когда мы обращаемся к памяти, мы собираем событие заново, и потому помним всегда по-разному. Додумываем что-то, чего и вовсе не было, а то, что было, – теряем. Искусственные личности лишены этого недостатка. Они не имеют ограничений по долговременной памяти и если что-то зафиксировали, то в таком виде и хранят и никогда не забывают. Как это можно использовать? Допустим, у меня и у неё в памяти есть общее событие – день знакомства….

А как хорошо было тогда на море. Она сидела в кафе на набережной. «Что же вы такое интересное читаете?» Ничего более банального для знакомства я не мог придумать. Что же она читала? Я ещё подумал – необычный выбор. Точно. Боккаччо. Декамерон. «Да здравствует любовь, и да погибнет война и всё её отродье», – процитировала она. Шлёп-шлёп. Замри. Босые ноги. Опять стоит, смотрит. Стараюсь дышать медленно, расслабленно. Поправляет одеяло. Надо же какая забота.

Ушла. Дверь скрипнула, как будто вздохнула.

С этим нужно было кончать. Я выждал время. Встал, оделся и двинулся за ней. Чётко очерченная луна, как пробоина в другое измерение, изливалась ровным глубоким светом. Следы вели вокруг дома, и я, дойдя до угла, остановился в нерешительности и упёрся лбом в холодный брус стены. Я был уверен, что стою в шаге от разгадки. Руки предательски тряслись, а дыхание никак не хотело приходить в норму. Я не знал, что там за углом, хотел и в то же время боялся это увидеть. Сердце. Стук. Хрум – шаг в сторону.

Она сидела на маленькой скамеечке, у стены, съёжившаяся, несчастная, и всхлипывала. Подняла голову. По щекам текли слёзы, она смахнула их рукой. Что-то острое кольнуло у меня слева в груди.

Я идиот. Напридумывал себе что-то. Горестный, щемящий, измученный взгляд. Это не может быть имитацией. Сел рядом. Ну что с тобой такое? Ты как эта река, одет в лёд, а в голове мысль течёт, не останавливается, говоришь одно, думаешь другое. Лина, я не должен был брать тебя с собой. Подожди чуть-чуть? Мне надо здесь найти важный документ. И тогда всё будет как раньше. Я подожду.

Вот и поговорили. Она ушла. Я посидел ещё и двинулся следом, чувствуя невыразимую усталость.

***

Утром, едва продрав глаза, я, как обычно, был отправлен за дровами. Дом с сараем были соединены крышей-навесом, но снег шёл всю ночь, и тропинку всё равно замело. Я шёл, теряя валенки, и увидел нечто, что заставило меня замереть. На снегу проступали припорошённые геометрические узоры. Присмотревшись, я понял, что это следы от снегоступов. В глубине сознания опять расползлось скверное предчувствие. Я кинул на дом взгляд, полный подозрений. Следы от сарая уходили прямо к лесу, а там, дальше, уже в лесу, я нашёл отпечаток полозьев снегохода.

«Неужели она всё-таки с кем-то встречалась здесь ночью?» – думал я, заходя в сарай.

– Голубчик, зачем же вы так, – заставил меня вздрогнуть вежливый голос.

Я шарахнулся в сторону и только тогда заметил в полумраке маленького человека с усталым и добродушным лицом.

– А мне, в мои шестьдесят пять, какого бегать за вами? – сказал Семён Павлович и покачал головой. – С моей-то спиной и на снегоходе, – он прогнулся в пояснице с мученическим выражением лица. – Но как же вы так могли?

Я молчал.

– Документы у вас?

Я молчал.

– Их надо найти, Григорий Иванович.

– Вам надо – вы и ищите.

– Так не нашли ничего, – он развёл руками. – «Геологи» у неё три дня стояли, весь дом перешерстили. Говорят, милейшая старушка. А у вас с ней, похоже, доверительные отношения, вам сподручнее, –говорил он медленно, задумчиво, как бы размышляя. – Лина, опять же…

– Что Лина?!

– Меня просили передать вам условия сделки. Я вам отдаю материалы на девушку: работайте, изучайте. Искусственный агент Лина избежит утилизации.

Ещё вчера я бы тебе поверил. Но не сегодня. Не сегодня. Сфабриковали материалы на девушку, чтобы вертеть мной как угодно. Сволочи.

– А вы возвращаете документацию, – продолжал он. – Недели вам хватит? Ну и, конечно, с вас снимаются все обвинения.

– Обвинения?

– Не надо цепляться к словам. Я знаю, что не вы убили Соболева.

– Кто убил?

– Григорий Иванович, – стараясь звучать обыденно, отвечал он. – Вы же сами всё знаете, вам действительно нужно, чтобы я назвал вслух фамилии?

– Почему вы это делаете?

– У меня выбора нет, – сказал он и спрятал лицо, закашляв натужно в плечо.

– Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть выбор, – бросил я, уходя, и услышал вслед.

– Ну-ну. Цирк.

***

Бывают такие минуты в жизни человека, когда вот этот тонкий слой неокортекса, вот эту салфетку в два миллиметра толщиной в верхнем слое мозга срывает, и люди забывают обо всём, чему их научила цивилизация.

Я вошёл в дом, схватил эту старушку-божий одуванчик за грудки и заорал:

– Я знаю, что Холмогоров был у вас! Он оставил здесь документы! Где они? Где? Зачем они вам? Они мне нужны! Понимаете? Мне!

Никогда со мной такого не было.

– А я говорила тябе, работать надоть, – отмахивалась она от меня. – Тунеядная блажь зимой нападает. Прям бяда, – отвечала она мне спокойно, слегка озабоченно глядя мне в глаза, видимо, ища там эту самую блажь. – Раньше-то, раньше нервы у людей были крепчя.

– Успокойся, отпусти её, – Лина повисла на моей руке, стараясь оттащить меня от бабки. – Не знает она ничего. То, что ты ищешь, на дне коробки с газетами, – выкрикнула она.

– Там нет ничего. Я смотрел.

– Информацию можно хранить и на бумажном носителе. Если хочешь спрятать что-то надёжно – спрячь на виду.

Я лихорадочно перевернул коробку. Да, это было то самое, что я искал так много дней, только напечатанное мелкими буквами и собранное в длинные газетные столбики.

Я посмотрел на Лину вопросительно.

– В бумагах для розжига? А если бы…

– Нет, – она покачала головой. – Газеты на дне лежат годами, ведь она каждый день их докладывает.

– И давно ты их нашла?

Она сделала неопределённое движение рукой, мол «да ну тебя», и ушла к себе в комнату.

Я осторожно, штука за штукою брал их в руки и просматривал.

Чему же их учили? Сашка Соболев всё-таки романтик. Все десять личностей – миротворцы. Миротворцы. У меня внутри всё переворачивалось: нельзя отдавать этот материалы военным. Сжечь всё? «Десять миротворцев на десять миллиардов человек. Почти апостолы. Не так много, но всё же какой-никакой шанс для человечества», – думал я.

Сжечь? За себя я не беспокоился, но вот Лина. Если бы я на сто процентов точно знал, что она человек и ей ничего не угрожает, я бы ни минуты не сомневался и бросил всё в огонь. Но если она – ИЛ, то я не смогу защитить её. Они утилизируют её. И как потом с этим жить? Невозможно. Легко кидать другим: «Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть выбор». Где же он у меня?

Сашка, Сашка. Как же ты мне нужен сейчас. Если бы ты сказал мне: «Да, это моих рук дело». Пусть цинично, но хоть какая-то определённость бы появилась. Стоп. Цинично?

Я где-то слегонца просчитался. Сашка-циник и Сашка-романтик не попадают друг в друга. Даже больше – они исключают друг друга.

Я едва усидел на стуле, зацепился за эту мысль, как за спасательный круг, судорожно, отчаянно и радостно.

Нет никакого лабиринта. Всё просто и ясно. Сашка – романтик. Лина – человек. Документы надо сжечь.

А я? А я, возможно, сяду.… Им очень захочется повесить убийство на меня. А есть ли у меня право уничтожать чужой научный труд? Зачем я себя об этом спрашиваю? Правильно: ищу лазейку, как бы избежать тюрьмы да ещё с красивой мотивацией. Мо-ло-дец.

За себя я не беспокоился, меня удручал сам факт уничтожения важного научного труда. Хотя, остановить научную мысль нельзя, человечество рано или поздно сделает сверх разум. «Зато у Сашкиных миротворцев появится время вдумчиво оценить ситуацию и, может быть, построить систему мирного коллективного взаимодействия, потому что на человека, в этом плане, уже никакой надежды нет», – думал я, аккуратно складывая лист за листом в огонь.

Закончив это простое, в плане реализации, дело, я рванулся к Лине. Во мне кричало чувство вины: острое, живое, непроходящее.

Она стояла посреди своей комнаты, застыв, как статуя, и прямо смотрела на меня. Я никак не мог уловить смысл её взгляда и понял, что она меня попросту не видит.

«Ну вот, что-то сломалось в ней, как будто заряд батареи кончился», – пронеслось у меня в голове. Я так долго искал подтверждение своим подозрениям и теперь, получив их, растерявшись, не знал, что с этим делать.

– Лина. Что с тобой? – я провёл рукой перед ней, как будто стараясь стереть это застывшее выражение лица.

Она очнулась. Раздался смех, и я почувствовал, что ни разу в жизни не слышал такого очаровательного смеха.

– У меня будет ребёнок.

– Откуда ты знаешь?

– Ты иногда, правда, бываешь очень глупым. Кому же это знать, как не мне?

Она положила свои ладони на живот и, опять забыв обо мне, ушла куда-то в себя. Я остался один и почувствовал, что именно в этот момент перестал быть важной частью её жизни. Лихорадочно соображая, я понял, что если сейчас, прямо сейчас что-то не предпринять….

Я подошёл близко-близко и обнял её бережно.

Забытый, нежно-бархатистый запах волос. Все точки над «и» расставлены. Или? А зачем она мне это сказала? Параноик. Затем, что это и твой ребёнок.

– Лина.

– Да?

– А ты помнишь, как мы познакомились?

– Конечно. Я сидела на пляже, читала. Ты подошёл и не был оригинальным. «А что это вы, девушка, так внимательно читаете?» – передразнила она меня весело.

– И что ты ответила?

– Читала я шпионский детектив. Но мне хотелось произвести на тебя впечатление, и я процитировала что-то совсем другое.

– Ты помнишь, что это было?

– Что-то из «Божественной комедии» Данте?

Я покачал головой.

– А это важно? – спросила она осторожно, оставив свой весёлый тон.

– Уже нет.

Я крепче притянул её к себе и зарылся лицом в её волосы.