Счастливая дырка

Свою печаль боимся мы измерить.

С предчувствием неотвратимых бед,

Мы не хотим и не должны мы верить,

Что счастья нет!

Д. Мережковский

«Счастья нет», 9 мая 1893

Ноябрь. Ветер щекотал уши Сергея Петровича Хабарова своим пронизывающим языком, пробирался под воротник потёртого свитера, заставлял сжиматься внутренности, елозя по лопаткам. Природа не притворялась, что заботится о его комфорте. Она просто дула, а он просто мёрз. На этом взаимопонимание с миром заканчивалось.

Мужчина стоял на балконе. С пятого этажа хрущёвки открывался вид, идеально иллюстрирующий второй закон термодинамики — всё стремится к хаосу и унынию. Серые коробки домов, кривой забор гаражного кооператива, покрытый неумелым граффити, протоптанные в грязи тропинки — всеобщая энтропия в действии.

Глоток остывшего чая из гранёной кружки с выцветшей надписью «Прогресс в наших руках!» обжёг горло знакомой горечью. Пятьдесят три года. Физик-теоретик. Из тех, кого называют вечно подающим надежды. Ныне — старший лаборант в НИИ «Прогресс». Человек, чьё существование было наглядным пособием по тому, как потенциальная энергия превращается в ничто, даже не проходя через кинетическую стадию.

Его коллега Макс, специалист по поглощению пирожков, как-то резюмировал:

— Хабаров, ты ходячее опровержение закона больших чисел. Вселенная специально для тебя делает исключение и стягивает все неудачи в одну точку. Отпетый лох, короче, — и улыбался, всем видом показывая, что шутит. — Но ты не переживай, лох — это не диагноз, а мировоззрение. Осознанный выбор в пользу аутентичности в нашем помешанном мире.

Сергей Петрович в ответ лишь вежливо кривил губы. И не спорил. Жена ушла лет десять назад. Друзья растворились в собственных успехах. Лишь кот Барсик, подобранный на улице в момент падения в самую глубокую яму, был единственным теплокровным, что терпел общество физика, пусть и ради еды да наполнителя для лотка.

Жизнь казалась длинным коридором без света, где Сергей Петрович натыкался на одни и те же углы разочарований.

«Надо развеяться» — решил он, заходя в комнату. Развеяться было некуда. Разве что в прах или на барахолку.

* * *

Барахолка «Черкизон-XXI» грохотала квинтэссенцией того самого хаоса. Ад из пластика, ржавого железа и человеческой усталости кричал с тысяч лотков голосами торговцев и рваной музыкой из бэушных колонок.

Сергей Петрович запыхался от быстрой ходьбы и сожалел об оставленном дома пальто — потёртом, но тёплом. Он замер у ларька, втиснутого между горой китайских смарт-часов и стойкой с «элитным» инструментом. Ларёк назывался «Квант-Волна», но красные диоды на вывеске сбоили, периодически отключая «нт».

«Ква-Волна» — очередной раз прочитал Сергей Петрович и в раздумьях почесал голову. Он искал… сам не знал что. Чудо? Хотя бы намёк, что всё не зря. Хотя бы дешёвый транзистор для паяния в субботу, чтобы убить время, которое и так было при смерти.

— Брать будем или просто глазеть? — раздался скрипучий голос продавца. Мужчина в камуфляжных штанах и чёрном худи с философским посылом «Не учи копченого» во всю грудь. Лицо — серое, как бетонная плита, наполовину покрытое толстой оправой очков. Он чистил грязный ноготь перочинным ножичком. Движения — точные, привычные.

Сергей Петрович вздрогнул. Подходить не собирался. Но ноги вмёрзли в пол, а взгляд упал на кучу электронного мусора под стеклом ближайшей полки: мёртвые телефоны, паутина проводов, микросхемы… и он. Пластиковый браслетишко, похожий на грошовый детский аксессуар. Но на его крошечном экране тускло пульсировали сине-зелёные синусоиды. «Хроносинхрон» — с трудом угадывалась стёртая надпись на ремешке.

— Э-это… — голос Сергея Петровича едва не сорвался, — что за штука?

Палец, тычущий в браслет, предательски дрожал.

— Хлам, — буркнул продавец, блеснув лезвием ножика. — Синхронизатор счастья. Пиратка, последняя модель. Перед тем, как выпуск запретили.

— Запретили? Почему?

— Известная история, вся сеть гудела. Ты где был тогда?

— Эм… Работал. Наверное.

— Короче, производитель утверждал, мол, гаджет находит или создаёт где-то там, в параллельном настоящем, твою самую счастливую версию, — продавец махнул ножом куда-то в потолок, — и… синхронизирует. Твою жизнь с его счастьем и удачей, — хриплый смешок. — Байки для дурачков. На самом деле все жаловались на какую-то там потерю идентичности и диссонанс реальности. Или диссонанс идентичности и потерю реальности? — глаза глянули на Хабарова в поисках поддержи и, не найдя её, потускнели. — Без разницы. В общем, из-за исков покупателей на производство наложили запрет. Но бабла загребли немерено. Для обычных людей — это хлам. А для частного коллекционера... артефакт. Может быть, ценный. Ты ценитель?

— Я… физик.

— О! — лицо мужчины на мгновение просияло. — Может и заценишь инженерную мысль. Знаешь, какой был у них рекламный слоган? «Наименьшее сопротивление величайшему счастью!» Три тысячи. Налом, переводом или криптой.

— Это же... безумно дорого!

— Смотря с какой точки зрения смотреть. С точки зрения кошелька — выгодное вложение. Тысячу.

«Самую счастливую версию… Синхронизирует…» — слова впились в мозг как крючки. Но тысяча рублей. Это всё, что оставалось от неприкосновенного запаса, потраченного на вкусняшки для кота и разливное пиво. Из неприкосновенного в его жизни остались лишь Барсик да тоска, тяжёлая, как гиря на шее. Макс прав: «Лох — не диагноз, а мировоззрение».

С мыслями, что самая счастливая версия Сергея Петровича — та, которая не купила бы эту хрень, он сунул руку в карман за смятыми купюрами.

— Восемьсот, — выдавил он, внезапно ощутив азарт торга с самим мирозданием.

Продавец фыркнул, прищурился.

— Пятьсот. Пока я добрый. Штуковина — отстой, но тебе, гляжу, терять уже нечего, — взгляд скользнул по дырке на рукаве свитера. — Ноябрь же на дворе.

— Да я рядом живу, часто тут бываю, — Сергей Петрович, чувствуя, что его где-то обманули, вытащил деньги.

— Первый раз тебя вижу, мужик, — пальцы, холодные, как металл ларька, выхватили купюры.

Пластик браслета оказался на удивление тёплым, почти живым. Хабаров лихорадочно натянул его на запястье. Огоньки на экранчике вспыхнули чуть ярче, синусоиды дёрнулись, смещаясь по оси Х. Ему показалось или он почувствовал слабый жар под кожей?

— Синхронизируйся, чемпион, — нож снова замелькал в пальцах продавца. — Только не потеряй себя.

Сергей Петрович почти побежал, продираясь сквозь толпу, сжимая руку с браслетом. В висках стучало: «Самая счастливая… Величайшее счастье…»

Глупость? Да. Но ледяной ком внутри, казалось, чуть подтаял. А на душе стало… интересно. Как в известном опыте с котом: и животное жалко, и любопытно, что случится, если ящик открыть.

* * *

Первую неделю ничего не происходило.

Браслет слабо пульсировал под запястьем и молчал. Сергей Петрович даже перестал обращать на него внимание, механически снимая и одевая, когда ходил в душ. Но на восьмой день пропала кружка. Его гранёная, с отколотым краем, знакомая до каждой царапины. На её месте стояла другая — фарфоровая, с золотым ободком и нелепыми розочками. Сергей Петрович перерыл всю кухню. Любимица с надписью испарилась.

«Неужели браслет работает так, что меняет старые вещи на новые?» — думал он, с отвращением отпивая из фарфора. На вкус — обычный чай, но с осадочком унижения.

Браслет под свитером слегка потеплел.

На следующий день в шкафу среди его скромных галстуков висел новый — шёлковый, цвета спелой сливы и с золотым узором. Его старый галстук в горошек исчез. Сергей Петрович сжал запястье.

«Снова синхронизация?» — мелькнула мысль, смешанная со страхом и странным возбуждением.

Через день в кафе «Квант вкуса» официантка Лида, обычно смотревшая на него как на помеху в пространстве, вдруг расцвела улыбкой:

— Доктор Хабаров! Ваш обычный? Американо и сэндвич с икрой?

Он никогда не заказывал с икрой — только с ветчиной. И доктором его не называли даже в лучшие времена.

— Я… э-э… да, — пробормотал он, чувствуя, как браслет на руке излучает волну тепла.

— Сразу видно, человек науки! — Лида лучезарно скалила зубы. — Выглядите сегодня особенно хорошо!

Он смотрел ей вслед, ощущая, как браслет под рукавом излучает почти осязаемое тепло.

«Это какая-то магия? Почему браслет влияет на людей? Как там говорил продавец… диссонанс реальности?» — думал Сергей Петрович. В груди поселилось странное чувство — ни страх, ни радость, а предвкушение. И ещё опасение о завтрашнем сюрпризе.

* * *

В НИИ «Прогресс» пахло пылью, старыми микросхемами и тщетностью экспериментальной науки. Сергей Петрович корпел над отчётом, который никто не прочтет. Макс сидел напротив, методично уничтожая пирожок с капустой. Жирные пятна уже украшали его рубашку.

— Хабаров, дай-ка глянуть на эти формулы. Тут, по-моему, интеграл криво посчитан.

Сергей Петрович машинально протянул листок. Он ненавидел эти формулы. Запутанные, бесполезные, как его жизнь. Макс ухмыльнулся:

— Ага, я так и думал! Ты, брат, совсем руку потерял. Вот тут же ошибка!

Сергей Петрович вздохнул, потянулся за вечным карандашом. И вдруг… пальцы сами понеслись по чистому листу. Не его корявые, неуверенные символы, а чёткие, стремительные линии. Формулы выстраивались в изящную цепочку, выводя неожиданный, элегантный результат.

Пирожок замер на полпути ко рту Макса.

— Ты… это… — он уставился на бумагу, потом на Хабарова. Вскочил со стула и, обойдя стол, навис над движущейся по листку рукой. — Откуда? Это же… гениально просто!

Сергей Петрович смотрел на ладонь, как на чужую.

«Не я… Это не я сделал…» — пронеслось в голове. Но гордость, пусть инородная, шевельнулась в груди.

— Ну… просто посмотрел свежим взглядом, — слышал он свой голос, звучавший увереннее обычного.

Макс покачал головой и укусил пирожок. Крошки посыпались на бумагу.

— Свежим… Гляжу, не потерял руку, есть ещё порох в пороховницах, а? — он хмыкнул, в глазах появилось уважение…

Вечером дома Сергей Петрович открыл холодильник. Рядом с полупустой банкой солёных огурцов, лежал странный жёлтый фрукт, покрытый мягкими шипами. Пахло тропиками. Он ткнул в него пальцем. Твёрдо.

— Что за чёрт? Второй раз за день?

Барсик, привлечённый звуком открывающегося холодильника, прибежал на кухню, потёрся о ногу мужчины. Сергей Петрович вытащил фрукт. На этикетке — непонятные иероглифы и слово «Дуриан».

— Моя самая счастливая копия, видимо, любит экзотику? — сказал он коту с горькой усмешкой. Браслет пульсировал ровно и тепло. — Будешь?

Барсик встал на задние лапы, ткнулся мордой в незнакомца, лежащего в протянутой руке. Через пару мгновений он опустился и, демонстративно отвернувшись, начал закапывать воображаемые экскременты.

— Мне тоже не нравится, — Хабаров отправил фрукт в мусорное ведро. Барсик замяукал.

— Ладно, не ругайся, вот, держи вкусняху…

* * *

Последние дни Сергея Петровича напоминали ночную езду по пересечённой местности. Браслет то леденил кожу, то обжигал, а огоньки с синусоидами мигали, словно насмехаясь. Мужчина одновременно и боялся собственной тени, и с замиранием сердца ожидал, какие открытия сулит новый день.

В понедельник он нечаянно решил уравнение, над которым бились лучшие умы института пару десятков лет. Коллегия профессоров рукоплескала, но он чувствовал себя вором. В среду нашёл в кармане пальто золотую зажигалку с гравировкой «АП в благодарность», а в стареньком серванте появился виски с выдержкой, близкой к его возрасту.

А потом пришло приглашение на симпозиум. В качестве докладчика…

НИИ «Прогресс» гудел как улей. Сотрудники рабочими пчёлками помыли коридоры, натёрли таблички кабинетов до блеска, установили наспех приготовленный, но помпезный стенд «Наши Горизонты» на площадке перед конференц-залом.

В гостях присутствовали зарубежные гости и даже министр или заместитель министра. Хабаров от политики и управления был далёк, а доклады на подобные мероприятия уже сто лет как не готовил. Слушателем-то посещал в исключительных случаях. Но все его просьбы и жалобы директор НИИ, Пётр Иванович, отклонил с усмешкой из-под усов и заверениями, что верит в гения науки.

Сергей Петрович, выступление которого запланировали сразу после чиновника, чувствовал себя заложником ситуации и собственного запястья. Он торопился к аудитории с тонкой папочкой в руке и старался не споткнуться о гостей. В коридоре и на площадке толпились люди. Особенно выделялась группа в ярких рубахах — народный ансамбль. Обязательная часть любой научной конференции. Их инструменты были сложены на стулья подле стены.

Тут-то, недалеко от дверей в конференц-зал, он и наткнулся на Макса, с наслаждением уплетавшего пирожок с ливером. Возле стены маячил тоскливо выглядящий баян.

— Хабаров, а вот насчет тех данных… — начал Макс, вытирая пальцы о брюки. — Ты там гениально подметил насчёт квантового туннелирования, но…

Сергей Петрович открыл было рот, но браслет под пиджаком внезапно обдал всё тело жаром. И его руки ожили. Отбросив папку, они рванулись к баяну, закинули ремень за голову… Прежде чем ужас оформился в мысль, пальцы, вцепившиеся в гриф и корпус, заходили по кнопкам. Меха взвыли, выплескивая в мгновенно затихший коридор, виртуозную мелодию. Бесшабашная, оглушительная, она забила по ушам, будто кувалда, эхом отражаясь от бетонных стен, и с каждым тактом убыстряла ход.

— Хабаров, ты чего?! — ахнул Макс.

Люди вокруг оглянулись, заохали, кто-то зааплодировал.

— Мишка, смотри и учись, как в «Барыне» аккорд надо брать, — сказал гитарист баянисту, который округлив глаза перекрестился.

Из конференц-зала вывалился директор НИИ, Пётр Иванович, багровый, как ошпаренный рак:

— Что тут происходит?! Не могли дождаться, когда вызо… ХАБАРОВ?! Там же замминистра выступает! Прекратите сию же секунду!

Директор ринулся было к подчинённому, но встал как вкопанный, когда увидел, что происходит дальше. Только и успел, что выкрикнуть:

— Ой! Пётр Алексеевич!

Замминистра, толстый и важный чиновник, вдруг протиснулся сквозь толпу и, сверкая лысиной, пустился вприсядку. Его тело двигалось с нечеловеческой пластикой, каблуки туфель лихо выбивали дробь по кафелю.

— Играй, ямщик! Гони! — кричал он дико, а в его глазах стояли слёзы восторга. Или шока.

Толпа расступилась, освобождая место. Заревел аккомпанемент подхватившего мелодию ансамбля. Ноги всех вокруг начали отбивать ритм, а затем и вовсе пустились в пляс. Аспирантки вместе с бухгалтершей Людочкой скинули туфли, захлопали в ладоши и завели частушки.

Сергей Петрович, обезумев от ужаса, пытался оторвать руки от инструмента. Он подозревал, что это не его «счастливая копия», а вирус безудержной тоталитарной радости проникал в реальность через него. Браслет пылал на запястье адским пламенем.

— Цзе бу ши виноват! Цзе шийгэ юийчи браслет! Цинь цьсу цьсуо! — вырвалось из сдавленного паникой горла. Хабаров пучил глаза на запястье, на директора, на пляшущего замминистра, пытаясь донести необъяснимое.

— Неужели массовый психоз? — пританцовывая, выкрикнул Макс.

— На помощь! — вторил ему директор. — Остановите меня кто-нибудь!

Сергей Петрович мотал головой, силясь выдавить хоть одно связное слово. Пытался взять своё тело под контроль, но не мог. Музыка гремела, постепенно заглушая все остальные звуки. Мир в глазах внезапно заплясал, поплыл пятнами краски. Тошнота ударила в горло, земля ушла из-под ног…

* * *

Он очнулся в невесомости.

Было не просто мягко, а роскошно мягко. Шёлковая простыня скользила под кожей. Ноздри щекотал аромат пионов. Уши наводняла благоговейная тишина.

Сергей Петрович лежал на громадной кровати в просторной спальне с высоченным потолком. В центре потолка, окружённая лепниной, бросалась в глаза репродукция «Сотворения Адама». По бокам висели аж четыре люстры. Одет Хабаров был в шёлковую пижаму, словно разделяющую его жизнь на до и после.

Рядом склонилась ухоженная женщина лет тридцати в бархатном халате цвета бургунди. Её взгляд сиял ожиданием, как у хорошо обученной собаки. Вырез беспощадно бил в глаза физика. Щёки мужчины запылали.

— Дорогой, наконец-то проснулся! — её голос был тёплым, как подогретый в микроволновке мёд. Она прильнула к нему и зашептала на ухо. — Как полёт? Сильно утомился?

— П-полёт? — едва смог выдавить он. Сердце колотилось о рёбра и словно готовилось вырваться из груди.

— Угу! Твоя экспериментальная синхронизация с низшей точкой карьерной кривой, — она улыбнулась в тридцать два идеальных зуба и отстранилась. — Ну, как там, на дне, у твоей самой несчастной копии?

— Э-э-э… Странно?.. — Сергей Петрович не знал, что ответить, ощущая себя попавшим в пафосную романтику или мелодраму.

Он поднёс руку с браслетом к глазам. Заглянув под пижаму, он увидел совершенно новое устройство с двумя практически идеально совпадающими синусоидами и надписью «Уровень синхронизации: 96%» на экране, которой так не хватало на браслете с барахолки. «Синхронохрон» — гласила надпись на ремешке.

Он понял, что чем выше был уровень синхронизации, тем сильнее менялась его реальность… И тут мысль пронзила его голову и заставила передёрнуться. Неужели он попал в мир своей копии? А может, это он был всего лишь копией, с которой синхронизировался самый счастливый и успешный Хабаров? Что же теперь делать?

Сергей Петрович забыл на мгновение, что находится в постели не один. Женщина молчала с минуту, потом слегка надула губки и напомнила о себе:

— Тут консьерж приходил. Какие-то документы доставили. Ждут твоей подписи.

Она кивнула на кожаный портфель из кожи экзотической рептилии, лежащий на прикроватном столике из красного дерева.

Сергей Петрович приподнялся, чувствуя, как комната слегка плывет, сел. Ноги сами нащупали белые тапочки на полу.

Ближе к противоположному краю столика стояла белоснежная фарфоровая ваза с благоухающими цветами, рядом с портфелем лежала толстая папка. На обложке грозный гриф: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. НИИ КВАНТОВЫХ СИНГУЛЯРНОСТЕЙ. Доктор С.П. Хабаров».

Он потянулся к папке дрожащей рукой, но тут женщина обняла его сзади и выдохнула, щекоча шею:

— Давай только быстрее. Я устала ждать, пока ты наиграешься с новой игрушкой.

Сергей Петрович сглотнул. Тело пронзила молния и шальная мысль, что, возможно, не так уж и плохо, что он оказался на месте счастливца. Затем он открыл папку.

Внутри под документами о неразглашении на русском и китайском языках лежали его родные, замусоленные расчёты! Узнаваемый почерк, знакомые формулы, над которыми он корпел двадцать лет назад. Но они были перемешаны с новыми, незнакомыми листами. Целое подробно расписанное доказательство с амбициозным заголовком «Теория ВСЕГО».

Вот она, квинтэссенция смысла жизни любого теоретика — доказательство его теории. Неопровержимые формулы и расчёты. И всё это досталось ему…

Сергей Петрович листал страницы, чувствуя, как внутри поднимается желание присвоить себе всю эту роскошную и успешную жизнь без остатка. Разве он не достоин быть счастливым? С красавицей женой под боком и почитанием его гениальных трудов? Он бы так и жил в этих апартаментах, спал в этой кровати, любил эту женщину, завёл бы детей или кота…

Воспоминание о Барсике, зарывающем дуриан, пронеслось у него в голове. Дрожь прошлась по спине. Останется ли он самим собой или его простая неприхотливая жизнь просто сотрётся? С безупречным расчётом, как на этих листах.

Сергей Петрович захлопнул папку и отбросил, словно обжёгся. Она полетела на столик, чиркнула по ножке вазы с пионами. Та качнулась на краю, задумалась о бренности бытия и рухнула на пол.

Звон! Гулкий и чистый. Тысяча осколков ослепительного мейсенского фарфора усыпала персидский ковёр, заливая его водой, как слезами по утраченной идентичности.

— Ах! Дорогой! — вскрикнула женщина, как в мыльной опере поднося ладошку ко рту.

Сергей Петрович смотрел на море осколков, на свои дрожащие руки, на папку с секретами. В ушах загудели идиотские аккорды его «успеха» и восторженные крики замминистра. Браслет, туго обхвативший запястье под шёлковым рукавом, жёг кожу калёным железом самодовольства.

Бежать. Сейчас. Пока не поздно.

Сергей Петрович рванул с кровати, не глядя, что одет в шёлковый позор. Тапочки зашлёпали по мрамору, как оплеухи роскоши. Воздух за спиной разорвался вскриком:

— Стой! А как же ритуал аффирмаций?

Он едва не заплутал в лабиринте комнат, среди которых приметил одну — отведённую исключительно для коллекции баянов и аккордеонов. Нашёл кое-как прихожую размером с квартиру в хрущёвке. На вешалке висело его родное, потёртое пальто — похоже, единственное, что осталось от прошлой жизни. Он натянул его поверх пижамы. Подёргал ручку входной двери. Заперто. Ни привычной вертушки, ни ключа. Взгляд упал на небольшой сенсорный экран с кнопками. «Выход».

Автоматический замок щёлкнул. Физик, раскрыв нараспашку дверь, вылетел в тамбур, затем на лестничную площадку, заставленную пальмами. Бесшумный лифт принял его в себя и отрезал от фигуры в бархате, которая драматично тянула к нему руки с порога квартиры. Мужчина прислонился к зеркалу, тяжело дыша. Отражение смотрело на него с бледной маской страха и всклокоченной сединой.

С видом человека, выносящего мусор в домашней одежде, Сергей Петрович кивнул консьержу в ливрее. Затем выбросился на улицу в облако морозного пара. Тапочки шлёпали по асфальту, собирая всю грязь мира. Он бежал к проходной этого проклятого элитного комплекса, к высокой калитке с электронным замком.

Охрана в костюмах смотрела на него с любопытством. Он остановился перед калиткой, увидев считыватель.

— Сергей Петрович, сегодня не на машине? — выкрикнул один из охранников.

Физик замотал головой, сунул руки в карманы. В правом — ключи от старой квартиры и потрёпанное удостоверение НИИ, где он выглядел в два раза моложе. В левом… Вот оно! Рядом с зажигалкой он нашёл кожаный кошелёк и прохладный пластик. Приложил электронный ключ к калитке.

Сергей Петрович побежал мимо ошеломлённых прохожих. Мимо витрин, в которых отражалось существо в пальто поверх шёлковой пижамы. Мимо рекламных билбордов, с которых транслировалось видео с мужчиной, носящим его лицо. Мороз щекотал пятки, ветер выл в ушах. Сердце рвалось наружу. Он нёсся, не разбирая дороги, пока не выскочил на набережную.

Чугунные перила. Река. Чёрная, равнодушная.

Он впился пальцами в браслет, пытаясь отстегнуть ремешок. Пластик всё также обжигал, злобно цепляясь за руку. Наконец, физик сжал этот символ украденного кошмара и сорвал с запястья. Синусоиды на экране тут же разошлись, уровень синхронизации снизился до восьмидесяти процентов.

Мужчина облегчённо вздохнул. Значит, ещё не поздно разорвать канал связи. Он размахнулся и швырнул браслет в ледяную бездну изо всех сил. Короткая дуга. Плюх! Круг разошёлся по воде. И — тишина. Глубокая и чистая.

Сергей Петрович стоял, опершись о перила и трясся. От холода? От дикого облегчения? Или свободы? Шёлк пижамы стылым саваном висел на плечах. Он был жалок и замёрз до костей. И ещё благодарен колючему ветру, дрожи в коленях и одышке. Благодарен, что это его родные ощущения и жизнь.

А затем вода, куда упал браслет, забурлила. Весь мир вокруг затрепетал, потёк красками и сузился до одной точки. Обрушилась тьма и так же быстро отступила.

Сергей Петрович обнаружил себя, коченеющего в холоде, на том же самом месте у реки.

* * *

Путь домой стёрся в сплошное пятно. Пялящиеся лица, тыкающие пальцами дети, станция метро и твёрдый асфальт под ногами. Затем знакомый затхлый воздух спального района, граффити на заборе кооператива.

Ключ дрожал в замке. Щелчок. Дверь открылась — и его обнял запах: пыль старых бумаг, кошачий лоток, жизнь. Барсик, урча басом, выбежал из спальни и, обнюхав тапки, начал тереться о щиколотку.

— В космосе я был, Барсик, — хрипло сказал Сергей Петрович, вешая пальто на крючок и скидывая промокшую, убитую обувь. — В космосе собственного безупречно синхронизированного идиотизма.

Он содрал с себя липкий шёлковый морок. По пути на кухню натянул старый, растянутый свитер. Знакомая текстура шерсти, знакомая дырка на локте. Он погладил шершавый край. Его дырка. Его броня.

Он вскипятил чайник. Достал тяжелую гранёную кружку — простую и вечную. В окне отражением проступило лицо: морщины, седина, растянутый свитер с дыркой. Он узнал этого человека. Кивнул ему.

Налил чай до краев. Обхватил грани ладонями, впитывая жар, согревая озябшие пальцы. Затем с кружкой наперевес он зашёл в ванную, где включил горячую воду, чтобы отогреть ноги. Барсик запрыгнул на край раковины, посмотрел на него не моргающим взглядом, проверяя, не принёс ли хозяин ещё какую-нибудь дурацкую экзотику. Хабаров погладил кота под подбородком. Тот расслабленно спустился к нему на колени, устроился тёплым мурчащим комком.

За окном опускался самый обычный, ничем не примечательный осенний вечер. С минусовой температурой счастья и правом на собственную, никем не синхронизированную тоску.

Сергей Петрович прижал тёплую кружку с надписью «Регресс в ваших руках» к щеке, снова погладил кота, снова пощупал дырку на рукаве.

Покой и тепло. Свой свитер и свой кот. Свой неудачливый, потрёпанный, зато настоящий мир…

Впервые за долгое время лицо мужчины расплылось в улыбке. Грубой, неидеальной. Но счастливой и некраденой.