Не оборачивайся

Спустя полгода я всё ещё видел Веронику на полу.

***

Было по-летнему жарко. Больше трёхсот солнечных дней в году – это вам не шутки. Как назло, почти всем пассажирам приспичило в центр, наполовину перекрытый из-за дня города. В итоге я больше стоял, чем ездил, а кондиционер делал существование еле-еле терпимым.

Когда к вечеру число заказов в приложении упало вместе с расценками, я решил закругляться. Заправил машину для следующего дня, потратил кучу времени на уборку салона – некоторые клиенты песок в карманах, что ли, возят?

Когда уже закончил, увидел на телефоне сообщение от жены. «Маринка в гостях, а я прямо сейчас ничем не занята и иду в душ». Пришло полчаса назад, пока я ползал по задним сиденьям с пылесосом. Тут я, конечно, рванул в сторону дома, как на крыльях – такие сигналы от жены пропускать нельзя.

Я взлетел на четвёртый этаж, перескакивая через ступеньку, быстро разулся и сразу же прошёл в ванную. Меня встретило только унылое жужжание вентиляции. В воздухе слабо пахло шампунем и железом. На полу, покрытом серой плиткой, между душевой кабиной и унитазом в неестественной позе лежала обнажённой моя жена. Вокруг её затылка растёкся багровый нимб. Запрокинутое к потолку лицо с широко открытыми голубовато-серыми глазами выглядело чуть удивлённым. Светлокожая от природы, она стала ещё бледнее от потери крови.

Голая и холодная, она лежала там, как инсталляция современного художника. Что-то, посвящённое одиночеству.

Неожиданно – это всегда происходило неожиданно – она подтянула руки и ноги под себя. Очень медленно и как-то механически встала боком ко мне, похожая на марионетку, которую потянули вверх. Это определённо была она, я семнадцать лет жил с ней и не мог ошибиться, но в то же время это было нечто иное, не моя Вероника. Очень медленно, как бывает в кошмарах, она повернулась ко мне всем телом.

– Почему ты так поздно пришёл, муж? – говорила она, и голос был похож, но он звучал, словно плохая запись, с белым шумом на фоне и какими-то искажениями.

Она протянула ко мне руку, которая стала медленно удлиняться.

***

На этом во сне всё заканчивалось. В реальности я не мог перестать видеть её мёртвой. Поэтому я и поехал в Крутую Горку к бабе Нюре.

В первый, да и последний раз, я видел её в свои двенадцать. Моя очень верующая, но одновременно суеверная матушка притащила меня к бабе Нюре по довольно прозаичной причине.

Хорошо помню, как она встретила нас. Ей тогда уже было лет шестьдесят, но выглядела она гораздо моложе. Поговаривали, это потому, что она ведьма, и сжила со свету троих мужей. Я даже тогда не сильно в это верил. Она внимательно посмотрела на маму и сразу же сказала, вытирая руки фартуком:

– Если к хорошему логопеду будешь водить, со временем само пройдёт почти наверняка. Ну а если ждать не хочешь, и чтобы с гарантией, неси, милая, двух гусей и домой пойдёт уже без заикания. И решайся быстрее, мне ещё суп надо сварить.

Видимо, матушка тогда переживала за мою речь даже больше, чем я, так что согласилась мгновенно. В молодой России пара жирных птиц являлась более солидной валютой, чем рубли. Как и было сказано, домой я вернулся с идеальной дикцией.

***

Найти старый частный дом было несложно, он стоял чуть в стороне от дороги, дальше, чем соседние. Из-за этого улица слегка походила на щербатый рот. Её дом, наверное, единственный из всех виденных мной сегодня, никак не был украшен к Новому году, свет в окнах не горел. Я даже забеспокоился, что её нет – не было уверенности, что я быстро узнаю её номер телефона. Я не был уверен, что у неё вообще есть мобильный.

Мне повезло. Подойдя ближе, я сперва услышал характерный скрип сгребаемого снега, а затем увидел, как она расчищает дорожку от калитки к дому. Услышав мои шаги, она обернулась. За четверть века она постарела, морщины сильнее изрезали лицо, их стало больше. И всё же, она откидывала снег лопатой с изяществом, которое не вязалось с её возрастом.

– Добрый вечер! – на всякий случай сказал я погромче.

– Да не кричи, милай! Я хорошо слышу. Помню тебя, Матюша, как же. – Она воткнула лопату в сугроб и оперлась на неё. – Речь, смотрю, у тебя гладкая до сих пор, значит не поэтому пришёл. Ну идём внутрь тогда, расскажешь.

Я послушно последовал за ней в дом. Хотя снаружи он выглядел довольно депрессивно из-за старых кирпичей и облезлых наличников, внутри был не хуже моей городской квартиры. Свежие обои, современная мебель и техника, никакого запаха «бабушкиного дома». Раздевшись, баба Нюра устроилась в большом кресле напротив телевизора, видимо, её излюбленном месте, и кивнула мне – рассказывай, мол.

– У меня умерла жена. Я хочу поговорить с ней. Хоть раз. Хотя бы немного послушать её голос.

– Ты, милай, странного хочешь. Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов, оставь их. У тебя разве своих забот нет?

– Мне все это говорят: друзья, психологи. Забудь, мол, и отпусти. А я полгода уже спать не могу. Я думать ни о чём не могу, только глаза закрою – стоит передо мной мёртвая. Это ведь я её нашёл. Хорошо хоть, дочки дома не было. – Я увидел, что она колеблется и добавил: – Я знаю, что это возможно, должен быть способ.

Баба Нюра вздохнула.

– Умные все стали! Знают много, а толку? Я тебе, милай, расскажу, как сделать, но только ты сам всем заниматься должен, никого больше не впутывай. И два условия есть. Во-первых, нельзя оборачиваться. Она за спиной у тебя стоять будет, а ты на неё даже не смотри, и зеркало напротив не ставь. Во-вторых, до рассвета ей уйти нужно, не пытайся задержать её. С этим справишься?

Я энергично закивал.

– Ну, милай, бери листочек и записывай.

***

Домой я вернулся уже к ночи. Зашёл, стараясь не шуметь, заглянул в комнату Маринки – спит. Достал из кладовки свечу и закрылся на кухне. На холодильнике под магнитом обнаружилась записка: «Папа! Уроки я сделала, ужин поела. Ты тоже поешь и ложись спать! М». Мне ненадолго стало стыдно. После смерти матери, глядя на моё состояние, она как будто взвалила на себя роль взрослой. Следила, чтобы я нормально ел, ходил в чистой одежде, не запускал здоровье. Шестнадцатилетняя дочь не должна так беспокоиться о дееспособном отце. Тем больше у меня было причин прийти в норму, успокоиться.

Я приоткрыл окно.

«Дверь не вздумай открывать, а то к тебе всё Черлакское кладбище придёт…»

Сел за стол спиной к окну, зажёг свечу. Тихонько включил наугад на телефоне что-то из плейлиста Вероники.

«Музыка нужна, что-то мелодичное, чтобы сторож уснул».

Я так и не понял, про какого сторожа говорила баба Нюра, а переспрашивать не стал. Заиграла какая-то фолковая песня с арфой в аранжировке – то, что надо.

Я положил перед собой листок с текстом и набрал в грудь побольше воздуха.

– Стану я, не благословясь, пойду не перекрестясь, не дверьми, не воротами, а дымным окном да подвальным бревном, положу шапку под пяту, под пяту, не на сыру землю, не на сыру землю, да в чёрный сапог, а в том сапогу побегу я в тёмный лес…

Как я ни старался, понимая отдельные слова заговора, уловить общий смысл или хотя бы понять его «сюжет», у меня не получалось. Вся надежда была на то, что баб Нюра помнила его правильно, а я записал без ошибок.

– …ни днём, ни ночью, ни утром, ни в полдень. Слово моё крепко!

Пару минут было очень тихо. На кухне, с окном, открытым прямо в декабрь, быстро становилось зябко. Женский голос пел под арфу о каком-то князе, а моё сердце бухало в груди, как большой барабан.

– Чем я занимаюсь вообще? Тридцать семь лет – ума нет…

Прошло ещё с полминуты, песня закончилась, началась следующая, и тут мне на плечо сзади опустилась рука.

– Привет, муж. – Голос Вероники. Её голос, настоящий, не как в кошмаре. Она говорила «муж» с той самой интонацией со скрытым вызовом. Дескать, ты ещё не раздумал, ещё хочешь быть мои мужем? Даже после семнадцати лет в браке ей не приелась эта шутка.

Я накрыл её руку своей. Она оказалась тёплой и податливой, как я её запомнил.

– Я люблю тебя. Мне без тебя очень плохо. – К своему стыду я понял, что так и не придумал, что именно ей сказать, до конца не верил, что придётся. Поэтому просто выпалил то, что было в голове всё это время.

– Я тоже люблю тебя. И… я так глупо умерла. Ну вот каков шанс упасть в собственной ванной и разбить голову? – она говорила как-то отстранённо, словно речь шла о разбитой чашке. – Такая я дурочка…

– Ты сейчас… где?

– Оказывается, ты тоже дурачок. Я сейчас здесь. – Она чуть сжала моё плечо. – Когда умерла, я не видела длинного тоннеля со светом в конце или облака с ангелами, или чертей – ничего такого. Просто… Я просто оказалась где-то. Если это вообще можно назвать местом. Я не знаю, это трудно описать. Это не похоже на то, как люди обычно представляют жизнь после смерти. Это что-то более сложное.

– Мне очень тебя не хватает. Я не знаю, как жить без тебя, зачем жить без тебя.

У меня в уголке глаза стала скапливаться слеза. Вероника приблизилась к моему уху и очень тихо сказала:

– А хоть кто-то знает, как жить?

***

– Папа! Ты что, за столом уснул? А свечка для романтического ужина, что ли?

Маринка разбудила меня утром. Она зашла на кухню уже собранная. В её выражении я увидел ту самую тревогу, которую никто не хочет видеть на лице своего ребёнка. Тревогу, которую родитель испытывает за неразумное дитя.

– Я просто чуть-чуть задремал. Всё в порядке, правда. Задумался вот. – Я поспешно скомкал и убрал в карман листочек с текстом заговора. Не хватало ещё объяснять, что это такое.

– Не делай так больше, ладно? Отдыхай нормально, ты как будто по ночам вагоны разгружаешь.

– Хорошо, рыбка, я больше не буду, честное пионерское.

Маринка тяжело вздохнула.

– Папа, ты ведь не был пионером.

– Да? Тогда честное таксистское тебя устроит?

– Может быть. Я в библиотеку, веди себя хорошо.

***

Пассажиры сегодня подобрались все как один. Каждый считал, что таксист – идеальный слушатель на любую тему. За рабочий день я успел выслушать три обзора текущей политической и экономической ситуации, все они противоречили друг другу. Было две лекции про подлёдную рыбалку и одна – про особенности разведения коз на севере области. Какой-то любитель истории двадцать минут изводил меня, раскрывая тайные причины положения дел в стране. К счастью, я давно привык вовремя кивать, угукать и даже иногда что-то говорить в тему, не особенно отвлекаясь от собственных мыслей. А подумать мне было о чём.

Я ожидал облегчения от разговора с женой, но теперь меня терзал другой вопрос. Если мы можем касаться друг друга, то я, наверное, смог бы обнять её? Не будь она за моей спиной, конечно же. Как там баба Нюра говорила? Нельзя оборачиваться или нельзя только смотреть? Я с трудом дождался темноты, при том что закат был уже в половину пятого.

Маринка отправилась в гости с ночёвкой к тёте Ире – бездетной старшей сестре Вероники. Она здорово меня выручала всё это время, хотя тоже сильно скорбела.

В нетерпении я закрылся на кухне с новой свечой. Ритуал казался уже знакомым, обкатанным, почти привычным. Чуть сложнее видеозвонка. Я приоткрыл окно, зажёг свечу, включил музыку – на всякий случай, ту же самую песню. Руки немного тряслись от нетерпения, так что палец попал по нужному значку на экране только с третьего раза. Я сел спиной к окну на табурет и чётко прочитал заговор.

В этот раз ждать пришлось совсем недолго. Всего через минуту мне на плечо легла знакомая рука, и знакомый тихий голос сказал:

– Ты так скоро снова захотел со мной поговорить? – В её голосе слышалось некоторое удивление, как будто нормальный человек смог бы ограничиться одним-единственным разговором.

– Да. Я знаю, что не нужно было, но мне очень хочется обнять тебя.

– Обнять? Ты ведь не достанешь.

Я крепко зажмурился. Решившись, развернулся на табурете, встал, на ощупь нашёл её тело и крепко обнял. Она тихо ойкнула от неожиданности. Под моими руками она была всё такой же мягкой, горячей, живой. Я чувствовал её пульс, ощущал аромат полыни и дыма, исходящий от её волос – её любимые духи. «Пахнет, как колдовство», – говорила она.

– Тебе не стоило этого делать, муж.

– Я просто не мог не попробовать.

Я стоял, до боли сжимая веки, вдыхая её запах, совсем непохожий на смесь шампуня и крови, которая забила мои ноздри в тот день.

Проскрежетал ключ в замке, распахнулась входная дверь.

– Пап, тётю Иру дёрнули на работу! У них там под конец года опять всё без неё сломалось. А ты что в темноте сидишь?

– Рыбка, стой! Не заходи пока! – Я в панике обернулся в сторону двери, темнеющего провала коридора с пятном света из подьезда. Мои глаза невольно раскрылись, чтобы сориентироваться. – Я тут лампочку разбил, на полу осколки ещё не собрал. Подожди немного!

Я лихорадочно стал соображать, что делать. Прятать Веронику от её же дочери? Но где? В шкафу с тарелками она явно не поместится, а скатерть на столе у нас даже по праздникам не всегда бывает. Оставить её за шторой, как в глупой комедии?

Маринка включила свет в коридоре, сделала несколько осторожных шагов, подсвечивая порог кухни фонариком на телефоне.

– Пап, а где осколки-то?

В панике, с колотящимся сердцем и всё ещё раскрытыми глазами я повернулся к жене, даже не понимая, что сейчас сделал.

Передо мной стояла она, во плоти. Чуть бледная, но вполне себе розовая кожа, аккуратное каре густых чёрных волос, голубовато-серые глаза с искоркой, чуть влажные, живые губы. Она даже одета была в то самое платье, которое я полгода назад передал в похоронное бюро – закрытое, но элегантное, цвета бутылочного стекла. Я замер. В ужасе и восхищении одновременно. Я так не смотрел на неё, наверное, даже в день свадьбы.

Я услышал, как Маринка заходит на кухню, наверное, всё ещё глядя под ноги. Я даже не попытался подобрать какие-то слова, объяснения, просто застыл, ожидая неизбежного.

– Я никакого стекла не вижу. Ты уже собрал, что ли?

Не успела она договорить, как Вероника исчезла прямо из моих рук. Только что она стояла здесь, и вот уже пропала, только чуть покачивалась створка окна.

***

Новый год мы впервые отмечали вдвоём с Маринкой. Я как мог постарался украсить дом, поставил ёлку, приготовил пару каких-то салатов. Всё это я делал как будто в полусне, не погружаясь в процесс. Мои мысли были очень далеко от праздников и дочери.

Я повернулся к Веронике. Я посмотрел на неё, и ничего не случилось. Она не загорелась чёрным пламенем, её не поразила божественная молния, у меня не вытекли глаза, я не сошёл с ума.

Наверное.

Ничего не случилось, никакого ужасного наказания, которое должно бы последовать за нарушением запрета. И слова Вероники звучали в моей голове, как заевшая пластинка: «Это не похоже на то, как люди обычно представляют жизнь после смерти». Если все наши представления неверны, что, если и табу не имеют смысла?

Когда уже после курантов к нам в гости зашла Ира, Маринка заметно повеселела – провести весь праздник со мной, словно бы отсутствующим, точно было удовольствием ниже среднего.

Ира была всего на пару лет старше Вероники, но совсем не походила на мою жену. Чуть полная, светловолосая, загорелая, она будто специально старалась выглядеть не так, как сестра. Только пристальный взгляд светлых глаз указывал на их родство.

– Матфей, – внезапно обратилась она ко мне полным именем. – Ты же не сильно обидишься, если я украду Маринку на каникулы?

Краем глаза я заметил, как взволнованно-радостно заулыбалась дочь, и решил чуть подыграть.

– Я торжественно обещаю, что не буду заявлять о похищении в полицию, пока она не съест в твоём доме всю еду.

– Нет, ну ты настолько губу-то не раскатывай, – засмеялась Ира. – Я тебе ещё счёт выставлю за всё съеденное.

***

Так и вышло, что вечером первого января я был дома один. Раз уж всё пошло не по-бабкиному, в этот раз я обосновался в спальне. Ради такого случая лишний раз прибрался, заправил кровать аккуратнее обычного, навёл порядок в шкафу. На всякий случай перевесил в гостиную подарок матери – икону святого Матфея. Мне и раньше не особенно нравился этот грозный седой старикан. Я простой таксист, а он – автор самой читаемой книги в мире. Кроме имени у нас с ним ничего общего.

Я прилепил зажжённую свечу прямо на подоконник, включил всё ту же песню. Текст заговора в третий раз был уже привычным и понятным, как давно знакомое стихотворение.

В этот раз я смотрел прямо в приоткрытое окно, нервно сжимая кулаки. За окном то и дело взрывались красным и синим пушистые шары салютов.

Прошло совсем немного времени после того, как я произнёс последнее слово – и вот над краем подоконника показалась бледная рука. Она крепко ухватилась и подтянула за собой остальное тело. Я увидел, как медленно выплывает из темноты зимней ночи лицо Вероники. Она в три плавных и грациозных движения заскочила на подоконник, затем шагнула в комнату и легко опустилась на пол прямо передо мной. Снежинки таяли на её босых ногах, тёмно-зелёное платье легко обнимало её фигуру.

– Привет, муж. Я не знала, что ты настолько скучал по мне. – В её голосе была незнакомая хрипотца.

Я подошёл к ней вплотную, крепко сжал в объятиях и поцеловал. От её тела волнами расходилось тепло, хотя она только что пришла с мороза в тонком платье.

– Ты даже не представляешь, насколько.

Она положила руки мне на грудь и легко подтолкнула в сторону кровати.

– Когда мне приходится уходить от тебя, я чувствую пустоту внутри. Я больше не хочу быть пустой. Ты помнишь, как именно ты обещал любить меня?

– «Всегда». Я буду любить тебя всегда.

Когда мои ноги коснулись матраса, я упал на постель навзничь, увлекая жену за собой. Она засмеялась, падая мне на грудь. Мне всегда была очень приятна эта тяжесть, вес её тела поверх моего. Затем в её голубовато-серых глазах мелькнуло что-то хищное, и она ловко оседлала меня. Тёмный подол её платья приподнялся, открывая ноги. Красные, синие и зелёные вспышки за окном бросали на её бёдра отсветы неестественного цвета.

Оказалось, что на ней нет нижнего белья, и теперь я не мог вспомнить, отдавал ли его для похорон вместе с платьем.

Долго эта мысль не задержалась.

Так и вышло, что рассвет следующего дня мы встречали, лёжа в объятиях друг друга.

***

– Папа! Что у тебя с руками?

Когда я заглянул к Ире проведать дочь, она чуть не подпрыгнула, увидев сухие пятна на моих ладонях и пальцах.

– А, это… Псориаз. У меня такое уже было. Ничего страшного.

Тут вмешалась Ира:

– Я отлично помню, и тогда их было гораздо меньше. Ты же, вроде, вылечился?

Она была права. Тогда это походило на маленькие красные точки, как от фломастера. Сейчас они больше напоминали карту островов с архипелагами. Я уже обрабатывал их остатками старой мази из аптечки, но пока без толку.

– Наверное, просто витамины надо попить. Мне говорили, что эта штука иногда возвращается. Не грусти, рыбка, – я улыбнулся дочери. – Не успеешь с каникул вернуться, а у меня уже всё пройдёт. Честно.

Маринка чуть надулась и резко стала очень похожа на мать. С таким лицом она обычно говорила мне: «Свежо предание…»

Пришлось ещё, наверное, раз десять уверить их, что я обязательно схожу к врачу, что не буду себя запускать и дать ещё с тысячу обещаний, чтобы они обе успокоились.

Меня самого куда как больше беспокоили те пятна, которые были на местах, которые обычно людям не показывают. Пока что они не болели и не чесались, так что могли и подождать, но лёгкую тревогу вызывали.

Но всё становилось неважным, когда я приходил домой, где меня ждала Вероника. У нас будто начался заново медовый месяц, когда мы были предоставлены только сами себе. Я буквально не отпускал её, носил на руках по любому маломальскому поводу. Мы любили друг друга при любой возможности, до полного изнеможения.

Я как будто бы снова стал живым рядом с ней. Легче просыпался по утрам и спокойно засыпал, чувствуя рядом её тепло.

***

Вечером, накануне Рождества, я нашёл её в гостиной перед большим зеркалом. Она задумчиво расчёсывала волосы. Я тихо подошёл к ней сзади, делая вид, что подкрадываюсь, и обнял за талию, притянув к себе.

– Знаешь, что я подумал? – Тихо сказал я ей на ухо. Аромат духов с полынью и дымом приятно щекотал мой нос.

– И что же ты подумал? Опять пошлости какие-нибудь? – Хрипотца в её голосе становилась сильнее день ото дня, но тогда я не придавал этому значения. Она посмотрела на меня через зеркало с самым лукавым видом.

– Что, если мы сегодня сходим вдвоём навестить Иру и Маринку?

– Думаешь, они захотят меня видеть? – Вероника вдруг снова стала очень задумчивой.

– Ну что ты такое говоришь? Конечно, они…

Я осёкся. В углу зеркала отражалась икона со святым Матфеем, перенесённая из спальни. Изображение на доске задвигалось. Седобородый старик с нимбом нахмурил кустистые брови, захлопнул книгу, которую писал, и указал пальцем куда-то вне, за рамку. Маленький ангел, сидевший рядом со святым, повторил его жест. Я очень медленно проследил взглядом направление. Они привлекали моё внимание к другому отражению в зеркале.

Там отражался мертвец. Иссохшая фигура, на которой мешком висело потрёпанное платье. Тонкая пожелтевшая кожа обтягивала череп, склеенные в морге веки прикрывали глубоко запавшие глаза, ссохшиеся губы приоткрывали ряд пожелтевших зубов. Только густые чёрные волосы совсем не изменились. В отражении я нежно обнимал труп полугодовой давности.

– В чём дело? Теперь и ты больше не хочешь меня видеть? ­– Прохрипело мёртвое тело, когда-то бывшее моей женой.

***

Когда Матфей не появился сам и перестал отвечать на звонки, Ира тут же поехала к нему. Мало ли что он мог с собой сотворить? За эти полгода он, похоже, так и не смог смириться. Конечно же, Маринка бескомпромиссно заявила, что тоже поедет. Ира давно заметила, что племянница ведёт себя как маленькая взрослая и постоянно норовит взвалить на себя ещё больше ответственности.

Едва зайдя в квартиру, Ира почувствовала запах. Тяжёлый, душный, какой бывает иногда, если не проветривать, в доме у пожилого человека. Смесь пота, запахов болезни и лекарств, чего-то ещё неясного, но отвратительного. Прикрывая нос ладонью, Ира не разуваясь вошла в гостиную, откуда пахло сильнее всего. Она едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Жёстко схватив Маринку за воротник, она вылетела из квартиры, а затем и дома, будто пробка из бутылки шампанского.

Матфей и Вероника с первых дней отношений обнимались при любой возможности или хотя бы просто касались друг друга. Сначала это Иру немного раздражало, но потом, когда оказалось, что у них всё всерьёз, стало вызывать умиление. Даже спустя годы после свадьбы легко было застать эту парочку прильнувшими друг к другу. А телевизор, например, они всегда смотрели в одной и той же позе. Матфей садился на диване, обнимая жену за плечи, а она обнимала его в ответ, закинув свои ноги поперёк его.

Вот именно в такой позе Ира их и нашла. Остывающий Матфей, почти сплошь покрытый сухими пожелтевшими бляшками, и переплетённая с ним Вероника, высохшая за полгода в гробу.

Полицию и скорую Ира вызвала только когда оказалась на улице, всё ещё держа Маринку за пуховик.

***

Лето выдалось дождливым, так что многие переживали, что картошка не уродится – огороды через день стояли в воде. Анна Андреевна, известная соседям как баба Нюра, не переживала. Она голодала во время войны, когда была маленькой девочкой, голодала спустя полвека, когда исчезла страна, в которой она родилась. Но теперь всё это осталось далеко в прошлом, ей хватало денег и на еду, и на мелкие радости.

Поэтому она давно бросила заниматься огородом и сидела сейчас во дворе, читала книгу, изредка отвлекаясь на пролетающих мимо шмелей. Когда скрипнула калитка, баба Нюра не удивилась. Она никогда не запиралась – не от кого.

Через заросший двор, подминая траву, к ней шла девочка. Да нет, скорее уже девушка. С очень серьёзным, недетским лицом – какие баба Нюра видела у детей в сороковые.

– Мне нужно поговорить с отцом. Вы знаете, как это сделать.

Девушка даже не удосужилась представиться. Да это было и необязательно. Баба Нюра заложила страницу в книге травинкой и посмотрела на гостью.

– Пришла, значит. И что же ты ему скажешь, милая?

– Не переживайте, я не дурочка. Я только выскажу ему всё, и пусть ползёт обратно на кладбище. Скажу ему, что он эгоист и болван. Хватит с него этого.

– Ты, смотрю, уже всё решила, да?

Девушка кивнула с самым грозным видом – не иначе, не войну собралась.

– Ну, милая, тогда бери листочек и записывай.