Вертикаль и горизонт

"От фабрики в город вышел поезд со скоростью семьдесят километров в час, а ему навстречу двигался состав со скоростью сорок пять. Какое расстояние между точками отправления, если они встретятся через 1 час 20 минут?"

Глеб смотрит на эту простенькую задачу, и в его голове стучат отбойные молотки, проносятся железные локомативы и вращаются огненные жернова. Это не его уровень. Раньше он щелкал интегралы, как семечки, с лёгкостью жонглировал тригонометрическими функциями, а теперь вот два поезда все никак не могут сойтись и затылок ломит обжигающей болью.

Двое кураторов, совсем ещё молодые, в белоснежной форме, что слепит глаза. Стол с зелёным сукном. Перестук пальцев. Дробное тиканье настенных часов. И два поезда в вакууме несущиеся навстречу друг другу. Глеб закрывает глаза. Поезда превращаются в космокары, стремительные, словно отлитые из ртути. Они разрывают ночное небо, покидают пределы негостеприимной Зейноны. Уносятся к новым звёздам и неведомым планетам. Они — вертикаль, свобода, жизнь. Лучшее для лучших.

Глеб всегда был элитой. Максимально удачный генетический образец. Безупречный набор данных, внешних и внутренних. С самого рождения он выше, сильнее, умнее и отважнее. Первый в Доме Детства высшей категории. Первый в Академии Юности - той самой, где готовят политиков, пилотов и врачей. Он выгрызал свое место в мире беспощадно. Ежегодные тесты на максимальный балл, каждое задание на отлично. Он никогда не сомневался в своем будущем. В просторном светлом особняке с террасой, утопающей в зелени, в синей с золотом форме. В космическом корабле, который, повинуясь только его воле, устремится в бескрайний космос. И в том, что именно он откроет прекрасный новый мир взамен этого, оказавшегося ядовитой колючкой для человечества.

Стрелки часов замирают. Перед Глебом по-прежнему пустой лист бумаги, лишь в углу начерчен космокар. Когда и как рисовал, Глеб не помнит. Шариковая ручка сломана пополам.

— Я смогу пересдать?

Один из кураторов пожимает плечами.

— Раз в полгода, на общих основаниях. Стандартная процедура. У тебя ещё четыре попытки.

Два года до восемнадцати. Четыре попытки. Ему повезло, что катастрофа произошла до его совершеннолетия. Будь он взрослым, его бы уже списали в утиль, признали бесполезным для города. А так есть шанс. Пусть не в первой лиге - третий, четвертый сорт. Нужны не только пилоты. Он сможет стать рабочим завода, техником, инженером, если очень повезёт и мозг восстановится. Глеб до хруста сжимает челюсти. Нет! Это не про него. Он был лучшим и снова станет им. Надо просто стараться сильнее – рвать жилы, лезть вверх.

Все вещи уместились в один небольшой чемодан. Глеб замер с ним на пороге госпиталя. Мимо прогуливались жители верхних районов. Свежие, здоровые, яркие. Посматривали с любопытством и жалостью. Или жалость он выдумал, а на самом деле их глаза пусты и равнодушны? Машина, черная, как его будущее, приехала вовремя. Внутри было холодно, кондиционер работал на полную. Водитель молчал, только когда пересекли границу нижних районов, посоветовал заранее надеть респиратор. Чистые зелёные пейзажи с хорошенькими домиками сменились серыми барачными уродцами, тесно жавшимися друг к другу. Воздух загустел и потемнел, наполненный сырыми туманами и ядовитыми испарениями. Стена, отгораживающая Единственный Город от отравленных земель, заслоняла уже половину неба. Глебу не хотелось смотреть вовне, но, стоило ему отвести взгляд от окна, и непрошенные воспоминания вновь и вновь прокручивались в голове.

В академии пари и споры официально запрещены. Но учителя смотрели на это сквозь пальцы, втайне потворствуя состязаниям молодежи. Ярослав соперничал с Глебом во всем, дышал в затылок, наступал на пятки, а иногда чуть обгонял. Обстоятельства спора вспоминались плохо. Кажется, был какой-то праздник, шампанское, пенящее молодую горячую кровь, девушки из соседнего крыла академии, снежная королева Лера с фиалковыми глазами. Ярослав предложил гонку на скорость на тренировочном космокаре, а может, это было предложение Глеба. Смутно и больно вспоминать. Улыбки, смех, ладонь Леры поверх его. "Я буду болеть за тебя, герой".

— Приехали, — спокойный голос водителя вырывает из болезненно-жаркой пелены.

Глеб натягивает на лицо респиратор, надвигает пониже капюшон, пряча под него свою ассиметричную голову. Выходит из машины. Вот его новый дом: большое здание из серого кирпича. Оно не выглядит заброшенным или обветшалым. Оно безликое. Табличка над крыльцом: "Приют". Просто приют, не первый, ни юношеский, ни последний. Без срока годности и давности. Приют с рождения и навсегда.

— Не думаю, что тебе у нас понравится. И не буду лукавить, вряд ли ты понравишься нам.

Директор производил приятное впечатление. Высокий средних лет мужчина с безупречной военной выправкой и мягкими глазами. Он встретил Глеба сразу за порогом, после дезинфицирующего шлюза. Первым протянул сухую крепкую ладонь для рукопожатия. Представился.

— Я не собираюсь у вас задерживаться. Полгода, максимум год. Я восстановлюсь.

Директор пожал плечами.

— Обязательных дисциплин у нас нет, как и преподавателей. Есть группы по интересам - для тех, кто понимает свой путь в будущем. Есть старшие, которые присматривают за малышами. Есть те, кто приходит и что-то рассказывает. Но это мало похоже на тот формат обучения, к которому ты привык.

— Перестроюсь.

Директор вздохнул.

— У нас хорошая библиотека и компьютерный класс, можешь пользоваться ими в любое время.

Глеб ожидал и настраивал себя на что-то совершенно другое. Бедность, убогость, узкие койки и тараканы, падающие с потолка. Но тут все было иначе. Конечно, никаких распахнутых окон и благоухающих садов, как в академии, белых каменных колонн и высоких потолков. Искусственный свет, плотные ставни, не пропускающие ядовитые испарения нижних районов, близких к стене. Растения в кадках, какие-то странные картины, мягкие пушистые ковры, создающие уютную атмосферу. Зачем тратиться на содержание отбросов, генетически бракованного материала Глебу было не понятно.

Спальни на двоих, и это тоже странно, даже в первой академии юности они делили комнату для сна на четверых. Снежно-белая, с хрустящими от крахмала простынями, даже в лютый мороз с открытым окном, в ней не хотелось задерживаться ни одной лишней минуты после резкого звонка на подъем в шесть утра. Здесь же в комнате было тепло и пахло сухим деревом и лавандой. Тяжёлый добротный шкаф и такие же массивные кровати. Когда директор привел Глеба, на одной из них сидел, поджав под себя ногу и уткнувшись в книгу, его будущий сосед.

— Евгений, познакомься с нашим новым воспитанником. Возьми над ним шефство. Покажи все, объясни.

Евгений поднял голову, и Глеб почувствовал, как все его нутро подкатило к горлу. Вот, оказывается, как выглядит бракованный материал. Что ж, хоть в этом в своих ожиданиях он не ошибся. Перекошенное лицо, съехавший на сторону подбородок и слишком широко посаженные блеклые глаза, один из которых явно крупнее другого. Но все это можно было счесть нормой, просто не слишком удачным набором генов, если бы не огромное родимое пятно на всей правой стороне лица, выпуклое, с волосками, торчащими редко и хаотично. Оно вызывало приступы тошноты.

Женя долго водил старательно отворачивающегося от него Глеба по приюту. Казалось, он все делал нарочито медленно - шел, говорил, даже улыбался. Был нейтрально дружелюбным, но за этим чудилась издёвка, ехидство. Как и в лицах, шепотках других уродцев, которые им встречались. "Ты был высоко, должен был взлететь ещё выше. А мы всегда были тут, на дне, и теперь ты тоже с нами. Добро пожаловать, неудачник!"

Каждый раз встречая или надумывая себе такой взгляд и шепот, Глеб стискивал челюсти. "Не дождетесь. Никогда я не буду таким, как вы. Я поднимусь ещё выше, чем был. Вы все останетесь тут, а я полечу, и прекрасные миры будут расстилаться под брюхом моего корабля, как когда-то девственная Зейнона лежала под днищем первого разведывательного. Мне просто нужно немного времени. И все силы. Все мои силы до предела".

Ночью он долго не мог заснуть. В чернильной теплой темноте спальни стоило ему закрыть глаза, за сомкнутыми веками устремлялись в небо серебристыми каплями два космокара "Буран" и "Вьюга".

Все знали, что он оседлает “Буран”. Он всегда его выбирал, такого верного, такого послушного. Но в тот раз все пошло не так с самого начала. Уже на старте челнок начал капризничать. “Вьюга” взмыла вверх, невесомая, с огненным длинным хвостом. А у Глеба приборная панель вспыхивала тревожным красным, выдавая ошибку за ошибкой. Чертыхаясь, он снова и снова бил по кнопкам, особо не вчитываясь в то, что выкатывала перед ним система. И наконец, совладал. Не лёгкой звенящей птицей, но тяжелой и медлительной глыбой “Буран” оторвался от поверхности космодрома.

Первое утро в приюте Глеб проспал самым позорным образом. Никакого общего звонка на побудку не было, и когда он открыл глаза, насмехающиеся настенные часы показывали девять.

— Почему ты не разбудил меня вовремя? — как ни пытался он контролировать эмоции, но интонации все равно вышли злобными и по-детски обиженными.

Женя, опять что-то читавший, лёжа поверх застеленной кровати, равнодушно пожал плечами.

— Я понятия не имею, во сколько для тебя вовремя.

Глеб хотел прочитать лекцию по поводу дисциплины. с которой начинается правильное становление личности. Но решил не метать бисер перед местными свиньями и смолчал.

Весь день, а потом и последующий месяц он старался избегать общения с "уродцами", как для себя окрестил обитателей приюта. Совсем не пересекаться не мог, поначалу они даже пытались контактировать, вполне дружелюбно, но, натыкаясь на стену высокомерного ледяного игнора, быстро оставили свои попытки. Все они были какими-то неправильными. Выбраковка, одним словом. Худые, с большими головами, искореженными или чересчур жирными, с кривыми лицами, плохо говорящие или непрестанно хихикающие. Все жили вместе в трёх больших корпусах - дети со взрослыми, мужчины с женщинами. Кажется, за ними даже никто особо не присматривал, они покидали и возвращались в дом абсолютно беспрепятственно. Одни выполняли какие-то работы в городе, другие помогали "нормальным" взрослым готовить, возились с малышами, некоторые пытались чему то учиться, были даже общие классы и приходящие учителя. Разок заглянув и оценив уровень преподавания, Глеб больше не совался.

Он часами просиживал в компьютерном классе, чертил на интерактивных досках задачи из учебников. До головной боли, до рези в глазах. Но цифры не давались, разбегались суетливыми муравьями. После бесплотных попыток вернуть способность мыслить Глеб шел в спортзал, где до изнеможения доводил уже тело. Оно не слушалось, отказывалось вести себя, как прежде. Несколько раз он срывался с турникета и терял сознание. Приходил в себя уже в обществе пожилой медсестры, которая каждый раз сурово качала головой и по новой запрещала ему физические нагрузки. Ночами, отгородившись от внешнего тёплой тьмой, Глеб снова и снова падал в кабине Бурана, тревожно подсвеченной красным.

Единственной отдушиной стал бассейн, в который Глеб приходил рано утром и перед сном. В прозрачной, пахнущей хлоркой воде, он казался себе прежним - невесомым и быстрым. Но даже эту крохотную радость "они" ему испортили.

Из всех воспитанников наибольшее омерзение Глеб испытывал к своему соседу по комнате и двум его подругам. Поначалу они часто приходили в их спальню, но, быстро считав молчаливую ярость Глеба, Женя перенес общение куда-то в другие места. Последнюю неделю Глеб стал натыкаться на них в бассейне. Девочки казались ему даже более отталкивающими, чем Женя. Мужчине можно простить отсутствие внешней гармонии, но будущая женщина обязана радовать глаз, а они... Оля - карлица с белесым пушком вместо волос, сквозь который просвечивала розовая кожа, и Лера. Последняя казалась насмешкой над той льдисто-воздушной Лерой из прошлой жизни, первой, такой сладкой и пьянящей любовью. Эта была огромной. Складки жира, переходящие в другие складки, кожа, словно блестящий воск на оплывшей свече, сальные редкие пряди, закрывающие раздувшееся, как дрожжевое тесто, лицо. Лера очень любила плавать, вернее. застывать на поверхности колыхающейся отвратительной медузой.

Именно из-за нее и произошел конфликт. Поначалу, встречая в бассейне уродцев, Глеб просто разворачивался и уходил. Но на четвертый раз, после особо неудачных попыток совладать с непослушным мозгом, когда он заглотил пару таблеток, чтобы унять кузнечные меха в голове, нервная система не выдержала и его затянуло в водоворот ярости.

— Ты! Ты! Ты… — захлебываясь словами, не находя подходящих эпитетов, он наступал на Леру, а она отодвигалась, колыхаясь всеми своими слоями. — Мерзкая страшная жаба! Что ты все время пытаешься отмыть? Ты же пачкаешь своим жиром все вокруг. Неужели не понятно, что мне противно плавать рядом с тобой? Просто противно даже смотреть на тебя. Любому нормальному человеку захочется блевать, увидев тебя. Увидев всех вас!

Он наступал, а девочка молча отходила, и, распаленный отсутствием сопротивления, он кричал всё громче, в углах губ пузырилась слюна. Все закончилось в момент, когда он, ничего уже не соображая, замахнулся на Леру. Неумелый, но сильный удар в лицо, заставил его пошатнуться, отступить и, поскользнувшись на кафельном полу, опрокинуться в голубую хлорированную воду. Где-то за ее плотной глубиной Женя растерянно потирал костяшки пальцев.

Было позорно и обидно, что вытаскивали его из бассейна они и вели потом, шатающегося, до медкабинета и даже совали бумажные салфетки, чтобы он прижимал их к разбитому носу.

Потом они с Женей сидели у директора. И тот тоже смотрел без злости и раздражения, а как будто удивлённо и печально.

— Как так? Почему? Что произошло? — обращался директор только к Жене, присутствие съежившегося на стуле Глеба он игнорировал.

Юноша уже приготовился обороняться, объяснять, сыпать обвинениями. В академии прав всегда оказывался тот, кто первый обвинит, кто будет сильнее в риторике, убедительнее. Конечно. доводов в свою защиту у Глеба немного, но нос расквашен именно у него, а это сильный аргумент.

Женя вздохнул, помолчал, потом вздохнул ещё раз.

— Простите. Я виноват. Я не должен был этого делать.

— Ты мог убить его. Череп и так по кусочкам собирали, там пластины титановые, лоскутное одеяло. А если бы не в воду, а на кафель? Я не ожидал такого от тебя. Очень, очень разочарован.

Женя опустил голову. Кровь прилила к щекам Глеба, ему стало тошно, стыдно и противно от самого себя. Ну вот почему этот молчит, почему не рассказывает, как было? Даже без прикрас, просто голые факты и то будет понятно, что именно Глеб виноват и поступил мерзко.

Директор ругался, правда, без огонька и искренности. Женя отмалчивался, а виновнику произошедшего становилось все хуже и хуже. Неожиданно для самого себя он вдруг подскочил на ноги.

— Хватит уже! Он не виноват. Я поступил ужасно и заслуженно получил по лицу. Надо кого-то наказать — наказывайте меня.

Директор впервые взглянул на Глеба и вдруг улыбнулся.

— Рад, что ты это понимаешь, — в голосе его не прозвучало ни капли раздражения, напротив, он стал спокойным и ласковым.

От такой быстрой смены тона в голову Глеба закралась мысль о тщательно спланированной постановке, разыгранной специально для него.

— Что же мне теперь делать с вами, мальчики?

Наказание получили оба. Но даже оно оказалось каким-то странным, неправильным. Глебу запретили приближаться к спортзалу и бассейну в течении месяца. Велели сократить время пребывания в компьютерном классе до двух часов в день и очень настоятельно рекомендовали наладить контакт с другими воспитанниками, выбираться вместе с ними в город. Жене, напротив, месяц нельзя было покидать стены Приюта.

Несмотря на гордость, почти переходящую в снобизм, поражения и расплату за них Глеб принимать умел. Поэтому первый подошёл к девочкам. Показалось правильным попросить взять его с собой в город именно Леру и Олю. Казалось, они не удивились ни его просьбе, ни неуклюжим извинениям, которыми он ее сопроводил.

Сто пятьдесят лет назад Зейнона виделась человечеству пристанью новой надежды. Такая похожая на Землю, но не взрастившая разум. Буйно цветущая, полная нетронутых богатств. Сотни тысяч колонистов ринулись сюда строить новое будущее и попали в ловушку. Планета оказалась не столь гостеприимна, как представлялась с орбиты. Полезных культур не было, а привезенные с родины приживались плохо. Каждая колючка несла в себе отраву. Мелкая но отвратительно зубастая и прожорливая фауна встретила незваных гостей плотоядным восторгом. Пришлось адаптироваться — на перенаселённой Земле их обратно не ждали. Поселения колонистов кучковались рядом, пока не разрослись в большой Город. Его обнесли стеной, чтобы защитить от разрушительной флоры и фауны. Город возвышался над поверхностью планеты (чем выше, тем дальше от ядовитых стелющихся растений), раскинув лапки–туннели, ведущие к фабрикам и шахтам. В сердце его удалось воссоздать кусочек Земли, с садами и виноградниками, балами и академиями, с небольшим космодромом, откуда разведывательные корабли стартовали в поисках лучшего.

Поначалу Глебу было неловко идти вместе с ними. Ему казалось комичной их троица. Карлица Оля, похожая на шестилетнего ребенка, говорившая много и обо всем сразу, постоянно пребывавшая в суетном движении. И безмолвно колыхавшаяся чуть позади Лера, необъятная и медлительная. Глебу казалось, что все вокруг должны потешаться и показывать на них пальцем. Действительно, их многие замечали. Но встречали не насмешками, а тепло и приветливо. Так радуются свиданию с любимыми родственниками и добрыми друзьями. Оказывается, многие в Нижних районах знали девочек.

Лера работала в больнице — не элитарном госпитале, где Глебу проводили операцию, а в небольшой лечебнице на окраине. В первый же свой выход они пошли туда. Оля по дороге, не переставая, рассказывала, как Леру там ценят и ждут. Глеб ехидно размышлял о благородстве медиков, помогающих трудоустройству убогих приютских выходцев. И о том, как они поддерживают в них ощущение собственной нужности.

— Наконец-то, наш ангел! — Медсестра встретила их с такой радостью в голосе, что ни ноты покровительственной фальши, Глеб уловить не смог.

— Мы помогать! Помогать! — скакала Оля, по-обезьяньи широко улыбаясь.

Работы хватало. Им выдали халаты и ведра с тряпками. Наказывая сам себя, стискивая челюсти и пряча лицо от посетителей и больных, Глеб ожесточенно тер щербатый кафель, пропахший лекарствами. Когда его щеки перестали полыхать от стыда, он начал замечать странное.

Лера полы не мыла. Она ходила из палаты и в палату. Сидела у кроватей, меняла утки и подтыкала одеяла. И из тех комнат, по которым она прошла, переставали доноситься стоны. Сам воздух становился легче и чище.

Когда они в перерыв пили чай вместе с той самой приветливой медсестрой, Глеб задержался, ополаскивая кружку, чтобы спросить, что это за странная магия.

— Когда приходит Лера, у нас нет смертей. Смены проходят без происшествий, ни кризисов, ни остановок сердца. Разве ты сам не чувствуешь исходящее от нее тепло?

— Тепло? — Глеб задумался и понял, что это был первый день, после катастрофы, когда ему не пришлось есть таблетки, чтобы усмирить жернова в голове.

Возвращались в Приют, когда уже темнело. С собой им напихали конфет и фруктов, приятная усталость разливалась по мышцам, и даже болтовня Оли перестала раздражать. А она и вовсе, будто признав за своего, на пороге его спальни дернула за рукав, заставляя нагнуться, и прошептала в ухо:

— Завтра моя очередь. Я покажу, где я нужна. Лере там не нравится, но ты ведь пойдешь?

Олино место оказалось моргом. Глебу стало дурно, когда он понял, куда его привела девочка. Мертвецы — нечто совсем мифическое, не вписывающееся в его картинку мира. Почувствовав его колебания, она ухватила его на пороге за ладонь, сжала ее горячими пальцами.

— Я нужна здесь. Знаешь, раньше на Земле детей не забирали у родителей, не распределяли их по способностям. Нити между людьми были крепче. И когда кто-то уходил, его оплакивали и провожали. Дети, внуки, близкие. И их слезы становились светлячками, намечающими путь уходящей душе.

Пожилой сторож явно не ждал посетителей, но и не препятствовал им. Раз в три дня приезжала машина, чтобы отвезти тела в крематорий, до этого времени они хранились в прохладном подвале, последней остановке перед утилизацией.

Тут не было многолюдно (многотрупно?). Несколько восковых фигур на металлических столах. Тревожный и слабый свет дежурной лампочки. Оля достала из сумки связку колокольчиков. Она подожгла пучок сухих трав, и пряный дымок застелился по помещению. Глеб так и не решился шагнуть ближе к покойникам. Замер, прислонившись спиной к дверному косяку. Было странно, непривычно, но почему-то умиротворяюще спокойно.

Оля ходила от тела к телу. Звенели колокольчики. Она тихонько шептала или напевала. Гладила лбы и руки, а по ее щекам текли слезы. То ли от дыма, то ли от трансовой монотонности у Глеба закружилась голова, не сильно, а словно бы он покачивался на лодке посреди озера. Ему слышался многоголосый гул, вторящий шепоту Оли, призрачные серебристые тени тянулись к ней, сияющие светлячки зажигались под потолком пунктиром обозначивающим пути…

Вышел он из морга одурманенный. Шел рядом с самим собой, не внутри, а будто поодаль, держа себя за руку. И Оля рядом с ним была непривычно молчалива.

Это странное ощущение рассеялось только когда вошёл в спальню. Привычный запах лаванды и норного тепла вытеснил аромат сожженных трав и от этого даже стало грустно.

Женя по своему обыкновению читал что-то развалившись на постели. Запах лаванды убаюкивал и нежил.

— Они ведь необычные, обе? — спросил Глеб, не глядя на соседа по комнате и будто бы не к нему обращаясь.

— Они нужные. Да и многие здесь нужны Городу. Плоть от плоти его, кровь от крови.

— Многие, но не ты?

Женя не ответил.

Потом были другие прогулки. Нижние районы оказались вовсе не такими отталкивающими, как прежде думал Глеб. Он помогал подметать улицы вместе с другими воспитанниками, а потом они сидели в кафе и дружелюбный повар наливал им полные миски острой и странной похлёбки, приготовленной по старинному земному рецепту. И никто не тыкал в них пальцами. Глеб скинул, наконец, капюшон толстовки, и его изуродованный череп тоже не привлекал внимания. Они чистили крыши, а после смотрели сверху на улицы, на стену и дальше, и Глеб учился разбирать речь и слышать даже тех, кто говорил совсем плохо.

Однажды Миша — увалень с заячьей губой и бугристым, словно покрытым рытвинами лицом, взял его в театр. Настоящий, в Верхнем городе. За Мишей специально прислали тонированную машину. Он пел, стоя за кулисами, а на сцене красивый мужчина просто открывал рот. И от того, как звучал Мишин голос, сердце Глеба встало комом в гортани и горячая влага подступила к глазам.

Вечерами они теперь подолгу разговаривали с Женей. Глеб рассказывал о своих мечтах, об академии. Он не боялся оступиться и сказать что-то неправильное, за что можно получить в ответ колкую остроту. Он перестал останавливаться, когда его мысли и речь путались, придавленные титановыми пластинами в голове.

Дни стали интереснее и короче — настолько, что Глеб практически забыл про учебу. Спохватился уже весной. Несмотря на то, что ребята не казались ему больше ни уродливыми, ни бракованными, он все равно ощущал свою чужеродность рядом с ними и не мог представить себя в будущем ни провожающим мертвых, ни поющим за другого, находясь в тени, ни, тем более, расчищающим улицы от грязи. И грезил он по-прежнему космосом и другими планетами. Правда, теперь в его мечты незаметно проникли другие люди. Он открывает чудесный новый мир не просто так - он приводит туда друзей. И Миша солирует в собственном театре, не прячась за кулисы, Оля находит дружественную расу, Женя организовывает исследовательскую экспедицию.

Но для всего этого нужно, чтобы его мозг опять заработал, как раньше. Скрепя сердце пришлось вернуться к ежедневным посиделкам с учебниками, к головной боли и вращающимся жерновам вместо лёгких мыслей.

Никого из своей компании Глеб в компьютерном классе никогда не встречал. Но однажды, зайдя туда в непривычное для себя время - поздним вечером, он с удивлением обнаружил там Женю. Парень настолько увлеченно писал что-то на мерцающей интерактивной доске, что появление соседа по комнате не заметил. Заинтригованный Глеб заглянул ему через плечо. Там разбегались цифры и знаки. Неведомые формулы, сложнейшие конструкции. Даже в свои лучшие моменты прошлого Глеб и близко не подходил к таким математическим высотам.

Пораженный, он осторожно коснулся плеча Жени, и тот обернулся. Несколько мгновений в его глазах ещё отражались цифры и неведомые глубины знания, потом он моргнул, и все пропало.

Они сидели вдвоем в полутемной столовой, где витал запах булочек с корицей, которые им подавали к вечернему чаю.

— Почему ты не сказал мне, что так хорошо разбираешься в математике? Мог бы ведь помочь, подтянуть? — в голосе Глеба обиды не было, только грусть.

— Плохой из меня помощник, объяснить не очень умею. А ещё мне кажется, что тебе все это не очень-то и нужно.

— Ну да, — Глеб горько усмехнулся. — Поломанное же не починить. Все равно я стал тупым, зачем возиться?

— Не в этом дело. Мне кажется, ты ловишь за хвост что-то не слишком хорошее.

— Не очень хорошие, глупые мечты бездарного, покалеченного мальчишки, да? Какие тебе звёзды, какие другие миры? Сиди в этом городе до бесконечности, чисти улицы, ненавидя всей душой и свою жизнь и всех вокруг. Ты ведь понимаешь, я не смогу, как Оля или Лера. Мне всегда будет плохо.

— А с чего ты взял, что там тебе будет хорошо? И вообще, до "там" доходят далеко не все из вас, лучших и элитных. Ты думаешь, ты единственный, кто покалечился ещё на этапе обучения? А сколько молодых пилотов проводила уже за свою короткую жизнь Оля? Не слишком надёжные у нас корабли, да и конечные цели таких полётов далеко не так однозначны, как тебе думается.

Глеб молчал. Спорить и доказывать что-то не хотелось. У Жени своя правда, у него своя. Только ему теперь этой правды даже кончиками пальцев не коснуться.

— Не раскисай, — друг положил свою руку поверх его. — Я хочу тебе завтра кое-что показать. Важное. Отвечаю, будет интересно.

Собрались они на следующий день после завтрака. Когда Женя заговорщицким шепотом поведал остальным, что они идут показывать Глебу "то самое место", особых восторгов это не вызвало: девочки явно бывали там раньше, и, видимо, опыт был не слишком приятным. Но спорить с лидером никто не стал.

Сначала двигались по городу открыто, знакомым маршрутом. Но затем Женя свернул в крохотный незаметный проулок, и все как-то сжались, сбились в плотную кучку и дальше уже шли медленнее, постоянно оглядываясь и пригибаясь. Жилых построек становилось все меньше. Заводские цеха испускали едкий дым, полуразрушенные бараки жались к опоясывающей город стене. Между двумя такими заброшками они и достигли нужного места. Глеб с удивлением и страхом увидел разлом-туннель, ведущий в непроглядную тьму. Выход наружу? Зачем им туда, в агрессивный внешний мир… Почувствовав его страх, Женя остановился и пристально взглянул ему в глаза.

— Неужели не любопытно?

— Нас учили, что там только смерть — пропитанные ядом земли, злобные хищники.

— Там безопасно, — несмотря на ободряющие слова, в интонациях Оли звучали нотки тревоги

— Да? Отчего тогда голос дрожит? — саркастично поинтересовался Глеб.

Лера ответила за подругу:

— Нам там неуютно. Непривычно.

— Они тебе не врут, — Женя был непривычно весел и суетно взвинчен. Это настораживало ещё больше никогда ещё Глеб не видел друга в таком приподнятом настроении. — Им там нехорошо, но тебе точно должно понравиться. Пойдем?

Не дожидаясь ответа, он первым, согнувшись, вступил в разлом.

Глеб все ещё медлил, приглядываясь к мраку впереди. Отчего-то в его памяти опять всплыл ночной космодром. Его бывшие "друзья", подбадривающие и настойчиво подталкивающие к “Бурану”, и спина Ярослава, который размашисто шагал к “Вьюге”. Подсознательно он ждал сейчас чего-то такого же. Презрительных шепотков: "Ну, что же он медлит? Струсил?" Но вместо этого услышал совсем другое. Кто-то из девочек коснулся его плеча.

— Не хочется - пойдем домой. Женя часто туда один лазает. Он не обидится.

В голосе не звучало ни капельки фальши, только искреннее беспокойство и забота. Именно поэтому Глеб сумел скинуть себя тревожную оторопь и шагнуть внутрь.

Стена оказалась очень широкой. Минут десять они продвигались вглубь, кое-где ползя друг за другом на четвереньках. Потом появился яркий дневной свет, и разлом вновь расширился. Снова можно было разогнуться и двигаться в полный рост.

Город стоял на высокой искусственной насыпи, которую вовсю оккупировали лианы и распластанные колючие кустарники. Сразу за пределами щели, из которой они вылезли, было небольшое плато, а дальше шел бесконечный склон вниз. Здесь было странно и ярко. Никогда ещё Глеб не видел такого пронзительного зелёного. А где-то далеко внизу, в долине, цвета были ещё более объемными и кричащими. Расстилался немыслимый простор, отчего захотелось развести руки и кричать во все горло. Юноша потянулся к респиратору, но Женя перехватил его руку и покачал головой.

— Воздух здесь плохой. Вся дрянь из города выходит. Там дальше, — он вытянул руку, указывая на горизонт, — он должен быть лучше.

— Я всегда думал, что должно быть наоборот, — пробормотал Глеб себе под нос.

Женя, вступив за пределы города, разительно изменился. С лица сошла вся серьезность и вечный налет меланхолии. Глаза казались хмельными и безбашенно весёлыми. Он даже пританцовывал, распираемый шальной энергией. А вот девочки жались к знакомой стене, их не пьянил простор, а пугал. Глеб находится где-то посередине: страшно ему не было, прижаться к знакомым камням не тянуло, но абсолютная горизонталь настораживала. Всю жизнь и все свои помыслы до этого он связывал с вертикалью, небом, полетами, и оттого чувствовал себя не совсем уютно.

— Пойдёмте ближе, вид невероятный!

— Женя, не надо туда. Опасно, — осторожно начал Лера. — Ты в прошлый раз чуть не свалился.

— Забей!

Женя ухватил Глеба за локоть и подтащил к самому краю. Девочки не решились следовать за ними, так и стояли, прижавшись к безопасной стене.

Зрелище действительно было впечатляющим. Зелёное море внизу колыхалось и перешептывалось. Голова начала кружиться, а сердце прилипло к груди.

— Ты видишь! Видишь! Это все наше. Многие уходят, я уйду, когда мне исполнится восемнадцать. Зачем рваться запертыми в опасных консервных банках в небо, если можно научиться жить здесь. Мы уже изменились, мы больше не земляне, а дети Зейноны. И мы можем покорить ее, познать от края до края. Наши отцы были слишком трусливы для этого, но мы нет!

Экзальтация и восторг Жени пугали. Он казался совершенно безумным. Глеб понимал, что друг пытается вдохновить его, заразить своей правдой и мечтой. И, глубоко вздохнув, попытался услышать его: влюбиться и увлечься. Тоже опьянеть от простора. Кажется, у него получилось. Кровь восторгом зарокотала в ушах. Это ведь так похоже на полет. Только не вверх, а вширь…

И тут мир схлопнулся. Женя, приплясывавший от возбуждения, оступился. Пошатнувшись, он не смог удержать равновесие. Глеб выбросил вперёд руку, чтобы удержать, но рывок оказался слишком медленным и пальцы сомкнулись на пустоте, Женя рухнул за край, в зелёную влажную бездну. Громко закричала Лера.

— Я спущусь, — Глеб раздавал указания быстро и четко. — Оля бежит за помощью. Лера ждет здесь.

Он не колебался. Пытался не заразиться страхом, плещущимся в глазах девчонок, и не думать о том, что шансов выжить при падении с такой высоты у Жени немного.

Он полз, цепляясь за ветви и переплетения стволов. Красная нейлоновая куртка где-то далеко внизу была, как проблесковый маяк.

Женя был жив — листва и переплетение лиан смягчили падение. Кажется, у него была сломана нога — ее неестественно вывернуло. Всё тело изодрано колючками. Но самое плохое, что респиратор во время падения сорвало. Парень делал частые судорожные вздохи. Он был в сознании.

— Ты зачем? Не подымешь же…

— Заткнись, а?

Глебу не хотелось тратить силы на слова. Он подлез под Женю и стянул его руки на своей груди ремнем. Всего метров двести вверх, и достаточно полого. Да и весит субтильный друг немного. Леру бы он не вытянул, а его должен.

Глеб упорно карабкался. С непосильной тяжестью на спине, но тело его было тренированным, успело стать таким вновь. Не зря же были эти обмороки на турниках.

Он не видел зелени Зейноны. Не чувствовал. как впиваются в кожу ядовитые шипы.

Полыхает красным приборная панель “Бурана”. Один за другим отказывают приборы. В эфир врывается голос Славы:

— Эй, цыпленок, отстаешь!

Как же невероятно больно проигрывать…

— Слава, у меня сбоит бортовой. Я не смогу посадить. Вернись, подхвати меня.

Тренировочные космокары безопасны, они рассчитаны на то, чтобы при сбоях их всегда можно было зацепить и опустить.

— Что? Я не слышу. Сдаешься?

Дыхание Жени сбилось. Глеб сорвал маску респиратора, вжал в лицо друга.

— Дыши! Два вдоха мне — два тебе. Поровну.

Горло саднило. Нельзя останавливаться, вверх, до предела сил. Все громче стучали раскаленные молоты под деформированным черепом...

— Слава! Возвращайся!

Для безопасной транспортировки нужно отключить двигатель — космокар замрёт на десять секунд, застынет в воздухе, и его можно будет подхватить. Они делали так сотни раз, сначала в программах, позже на открытых уроках. Алгоритм отточен до автоматизма.

На радарах видна “Вьюга”, совсем близко.

— Ты сдаешься?

— Какого черта?! — Глеб делает глубокий вдох — Ладно. Я сдаюсь.

— Я рядом. Можешь отключаться.

Глеб срывает защитный пластик, вдавливает кнопку. Судорожная вибрация прокатывается по корпусу Бурана. Рев двигателя глохнет.

...10...

Глеб не чувствовал своих пальцев - защитные перчатки разорваны. Яд от шипов уже проник глубоко под кожу, лишь бы паралич наступил не сразу. Позже, пожалуйста, чуть позже.

...9...

Около трёх секунд требуется для того, что выпустить буксировочную петлю. На тренировках Глеб справлялся за секунду тридцать пять, Ярослав за две пятнадцать.

...8...

- Два вдоха тебе — два мне. Поровну.

— Придурок, — с благодарностью прошептал Женя.

...7...

Ну где же рывок, обозначающий сцепление космокаров?

...6...

Край насыпи уже совсем близко. Над ним расплывалось белесым пятном испуганное лицо Леры.

...5...

Когда отсчёт дойдет до нуля, “Буран” рухнет вниз. Капля ртути станет грудой искореженного железа. Почему медлит Слава?

...4...

Руки тянулись сверху, готовые помочь, втянуть… Удержать сознание все труднее...

...3… 2…

Разве тренировочный космокар может сломаться? Его регулярно проверяют, следят за оборудованием. Все знают, что Глеб выберет “Буран”, он всегда его выбирал. “Буран”, поднявшийся в воздух уже больным, заражённым накануне.

...1...

Руки подхватили, поволокли вверх... Откуда столько народу? Мелькнуло лицо директора и других взрослых. Глеб позволил, наконец, своему сознанию провалиться в бездну.

Потом было несколько недель в лазарете. Глеб выпутывался из лиан, оплетавших космокары… Где-то смеялась другая Лера и ей вторил Ярослав… Учитель из академии снова и снова повторял про утраченные записи, а в памяти Глеба разрасталась черная дыра, поглотившая последние мгновения полета…

Когда он приходил в себя, с ним рядом обязательно оказывался кто-то из ребят. Тихонько пела Оля. Женя читал вслух старые добрые книги. Молча согревала своим присутствием Лера.

Наконец, он пошёл на поправку. Перебрался обратно в спальню, правда, двигаться старался поменьше и в основном проводил время лежа, общаясь с Женей и девочками. О том, что совсем скоро плановый тест, в котором он может участвовать, напомнил директор. Космокары, академия, белое и синее казались теперь далёким прошлым, зыбким и почти забытым. Но ему по-прежнему снился бескрайний космос с россыпью холодных звёзд.

Ни на что особо не надеясь, запрос все же Глеб подал. В ночь перед тестированием он не нервничал и уснул рано, но проснулся ещё до рассвета от горячей тяжести в голове. Трудно было разлепить веки. Рядом была вся компания. Большие влажные руки Леры лежали у него на лбу, они пульсировали, и вместе с ними слегка пульсировала вся черепная коробка. Он хотел что-то сказать, но маленькая Оля закрыла его рот ладошкой.

— Спи. Отдыхай, — прошептала она.

Глеб провалился обратно в сон. И на этот раз он видел за закрытыми веками зелёные переплетения лиан и красную землю, расстилающуюся за стеной, тяжелые листья и цветы, пахнущие густо и пряно.

Сдавать тест его отправили в другое место. Не в Верхние районы, но в какое-то училище в ремесленных секторах. Воздух там был уже не настолько ядовитым. В открытых окнах шумела обычная городская жизнь. Сдающих было много. Обычные ребята, грубоватые, но дружелюбные. Теперь они отчего-то казались чужими и словно поблекшими.

Шуршала бумага, щелкали автоматические ручки. Глеб заглянул в листок с заданиями. Усмехнулся: опять поезда. Приготовился к борьбе с огненным жерновами внутри черепа. Но в голове было легко и звонко. Вспомнились ладони Леры, их приятная тяжесть. Цифры и буквы выстраивались понятными и логичными рядами. Решения возникали сами собой. Задачи шли по уровню сложности. Ничего не записывая, Глеб в уме просчитал их все, перевернул страницу и дошел до последней строки.

Он поднял глаза на окно. Отсюда хорошо было видно стену, за которой расстилался незнакомый, но вовсе не смертельный мир. А если смотреть в противоположную сторону, можно разглядеть крыши особняков Верхнего города, утопающие в летней зелени, и даже часть космодрома. Возможно, как раз сейчас там готовился к старту очередной корабль — росчерк вертикали, устремлённый к новому и прекрасному.

Глеб барабанил пальцами по чистому листу. Часы на стене монотонно тикали, отмеряя оставшееся экзаменационное время. Приняв, наконец, решение, юноша облегчённо и радостно улыбнулся.