Домовой

Летняя ночь в деревне. Темнота разлилась по земле, по кустам и деревьям, по силуэтам домов, безлунное небо совсем черное с проколами звезд, но облака уже нежно подсвечены и из-за этого кое-что все-таки можно разглядеть. Влажный ночной воздух пахнет так, что водку можно и не закусывать. Сейчас кроме ночных запахов еще тянет дымком от костра, отсветы его танцуют на границе видимости, и сигаретным дымом. Главная и единственная улица – две еле видные в бурьяне колеи - здесь стиснута разросшимися с двух сторон зарослями терна и американского клена. Там, где заросли расступаются, открывая прогал перед темным остроконечным силуэтом избы, видны две неустойчивые человеческие фигуры. Время от времени угольки сигарет освещают два профиля: фигура повыше – лохматая башка, острый нос из-под челки, пониже - нос картошкой, круглые щеки и пухлые губы из-под капюшона худи.

- Ну, и чё? – спрашивает лохматый, и его сигарета летит, рассыпая искры, направо.

- Да ничё, - отвечает второй, его сигарета летит влево. Он сдвигает капюшон худи, и его коротко стриженная башка откидывается от удара в нос. Он отвечает ногой в живот, некоторое время слышны только хриплое пыхтенье и глухие звуки ударов, потом две фигуры слипаются в один шевелящийся ком и некоторое время катаются по земле. Слышен треск рвущейся материи, ком распадается.

- Бл…, штаны порвал, - говорит лохматый, отдышавшись.

- Штаны не …опа, мамаша заштопает, - отвечает стриженый.

- Ага, дождешься. – Лохматый поднимается. – Ну чего, Саня, хорош пока?

- Ладно, хорош. – Саня тоже встает, хлюпая носом. – У тебя сигареты целы?

- Держи.

Некоторое время бойцы молча курят и слушают густой шум летней ночи - шорохи, шелест, скрип козодоя вдалеке, какое-то еще уханье, кваканье, посвистывание и потрескивание.

- Саня, а у тебя с ней тоже ведь не особо выходит, – говорит лохматый. – Динамо, я правильно понимаю?

- Не то слово, - отвечает Саня. – Хоть драчи. Коль, я ж ее голос только слышу, у меня уже стояк. Так и хожу который день. А от нее одни авансы.

- Ну и чего ты на меня заелся тогда? – Коля хихикает. – Она ж, зараза, вроде на тебя глаз положила, а все равно то глянет, то тронет, то просто как-то вся… потянется… - далее следует многоступенчатое выражение чувств. Саня согласно и понимающе кивает.

- Слушай, а это ведь их старый дом, правильно? – говорит Саня, кивая в сторону темной избы.

- Ну да. – Коля садится на корточки и почти сливается с чернотой. - Как теть Валя померла в позатом году, так и не живет никто. У них новый дом, большой, с этажом, с верандой. А этот открытый, замок для вида висит, мы там бухали как-то, когда дождь шел, - говорит Коля. – Там чисто, мы не свинячили, Катька следит. Она там даже курить не дает.

- Там зимой бомж вроде залез, а потом помер, - вспоминает Саня, тоже опускаясь на корточки. Его лица под худи уже совсем не видно. – Уснул и замерз.

- Не там, - поправляет Коля. – Ночевал он там, а нашли его на лавочке, вон стоит. Так и сидел, сугроб сугробом. Дядя Толя с Петькой его нашли.

- Вот бы ее туда затащить сейчас, - говорит вдруг Саня.

- А что, давай. – Коля двигается, не вставая, к Сане, они почти сливаются в один черный комок, на этот раз почти неподвижный, с искорками сигарет. Коля снижает голос, жарко шепчет. – На двоих, а? Или ты ревнивый?

- Я вообще-то ревнивый, - отвечает Саня так же тихо. – Она и не пойдет. Как ты ее затащишь?

- Ну как… Как обычно. – Коля двигается еще ближе. - У меня есть заначка на такой случай. Массандра, блин.

- А там, - Саня кивает в сторону костра, - все парочками. И водка с пивом. И комар уже поднимается. Ей там сейчас неинтересно. Пожалуй, и пойдет.

- Слушай,- говорит Коля, - вообще-то про нее нехорошее говорят.

- Ладно, это все гонево… - Саня добавляет еще пару определений. – Бабья болтовня.

- Бабья – не бабья, а студента помнишь? Алик с выселков?

- Это который на мотоцикле поломался и без ноги остался? – говорит Саня. – Ну?

- Это он не просто так поломался, - говорит Коля. – Он с Катькой крутил, а потом ее кинул.

- Фигня, - говорит Саня без убежденности в голосе. – Это тебе Татьяна напела? Она ее ненавидит.

- Фигня не фигня, а факт есть факт, - говорит Коля уверенно. – Бабка ее, теть Валя, точно была ведьма, вся деревня знала, мне еще мать говорила. А Лизавету помнишь? Они с Катькой из-за воды тогда насмерть разругались, а через месяц от Лизаветы мужик ушел, она с малым одна так и осталась.

- Лизавета всегда злая была как собака, так что ничего удивительного, - говорит Саня.

- Но факт есть факт! – повторяет Коля. – А Петруху помнишь?

- Ну, Петрухе еще два года сидеть, - говорит Саня.

- Так говорят, это из-за нее он Сережку Кочкина подколол.

- Ну сел-то он за грабеж, вообще не о том, - говорит Саня.

- А подколол-то за нее, - отвечает Коля. – Правда, там дырка-то никакая, ничего не задето, но тоже факт! А еще мама говорила: у тёть Вали домовой свой был, он ей мышей и крыс гонял, вся деревня от них стонет, а у нее даже кошки нет.

- Зассал, Коля? – говорит Саня, поднимаясь.

- Кто зассал? – говорит Коля, тоже поднимаясь.

- Тогда пошли? – кивает Саня в сторону костра.

- Пошли, - говорит Коля.

Два силуэта, спотыкаясь в колеях, двинулись в сторону отблесков костра. Скоро их силуэты слились с ночной чернотой. Некоторое время стояла тишина, расцвеченная звуками летней деревенской ночи. А потом со стороны старой избы донесся негромкий хриплый кашель застарелого курильщика – долгий, вдумчивый, со сплевываниями, с кряхтением, со сморканием, так что могло показаться – кашляющий от этого дела получает удовольствие.

- Ну куда вы меня тащите, - говорила Катя, но в голосе ее, помимо недовольства, звучала та самая нотка, которая звучит в голосе женщины, когда ее заставляют делать то, чего ей как раз сейчас хочется. – Ну что мне этот ваш портвейн. Там люди, такой разговор интересный, а тут только вы, два охламона.

- Мы тоже люди, и мы знаешь какие интересные, - отвечал ей Коля, отодвигая щеколду и подсвечивая Кате вход в избу. – А этот наш портвейн – это ж лично для тебя, я его берег как зеницу ока, что ж я его буду со всякими другими пить.

- Тебе понравится, - убежденно добавил Саня, заходя за ними. – Сейчас печку разожжем, свечи есть. Не спалим мы твой дом, что мы, маленькие? – донесся его голос. В окошках избы мелькнул свет фонарика, затем замерцали отсветы огня.

Трое сидели на низкой лавке перед русской печкой, глядя завороженно на аккуратный костерок в ее жерле.

- Нет, ну надо же, какая у тебя тут тяга, - сказал Саня. – Мы русскую печку только зимой топим, когда наезжаем, и то пока дым вытянет, полдня пройдет.

- А нашу батя вообще поломал, - сказал Коля. – Мы неделю кирпичи вытаскивали. Поставил железяку. Правда, топится мгновенно, греет сразу, но зимой не хватает. Если электричество вырубается, дом не прогреешь. Зато сколько места освободилось… - Он поймал острый взгляд приятеля. – Ладно, пойду покурю пока, не шалите тут.

- Кать, а Кать… - Саня повернулся к девушке.

- Руки убери, - сказала Катя, отодвигаясь. – Сейчас Коля вернется.

- Да ладно, Кать, он же курит, - зашептал Саня жарко, двигаясь на лавке. Катя резко вскочила; Саня, сидевший уже почти на краю, вместе с перевернувшейся лавкой оказался на полу.

- Пойди-ка тоже покури, - сказала Катя спокойно. – Остынешь.

- Вот ты зараза… - Саня поднялся, видно было, что он в бешенстве. Девушка спокойно обошла его, подняла лавку и села перед очагом, выпрямившись и скрестив ноги. Она подняла с пола свой стакан с портвейном и сделала глоток. Саня сдавленно выругался и, тяжело шагая, пошел к выходу.

Цветастая занавеска на полатях печки колыхнулась, из-под нее скатился и вскарабкался на лавку некто маленький, лохматый, с глазками-бусинами.

- Ну, здравствуй, дружок, - ласково сказала Катя и потрепала его по лохматой башке.

- И тебе не болеть, хозяйка, - хрипло отозвался лохматый. Он взял корявыми лапками Катин стакан и отпил портвейна. Глазки его зажмурились, он помотал башкой: - Вкусно как!

- Как тебе Саня?

- Стриженый? – Домовой хмыкнул. – Ну как тебе сказать… Не такой подлый, как волосатый, просто слабенький. От обиды может зло сотворить. И сотворит. Они договорились уже.

- Что-то опять у меня ни фига не выходит, - вздохнула Катя. – Какие-то они тупые. Хочется по-нормальному, а их все заворачивает на какое-нибудь уродство. Ты только без повреждений, - попросила она. – Не хочу, чтобы у меня в доме. И так слухи ходят…

- Как скажешь, хозяйка. – Лохматый поднялся на лавке и прыгнул прямо в печку, там вспыхнуло. Катя достала сигарету и протянула кончик ее к огню, сигарета задымилась. Девушка затянулась, дым струйкой потянулся в жерло печки.

- Надо ее просто взять и разложить, достала, сука, - зло говорил Саня, часто затягиваясь. – И портвейн ее не берет. Врезать пару раз, только аккуратно, чтобы без следов.

- Слушай, погоди, дай я еще попробую. – Коля стрельнул сигаретой в черноту кустов. – Покури пару минут. Ну, а не получится по хорошему, – пусть не обижается.

- Ладно, давай…

- Дай фонарик, там на мосту темно, ступеньки.

- Батарейка села, пока печку разжигал.

- Ладно. – Коля шагнул в темноту сеней, доставая телефон. Саня выбросил сигарету, закурил новую и сел на ступеньку. Дверь за Колей закрылась, петли скрипнули неприятно.

Коля оказался в абсолютной темноте. Он включил в телефоне фонарик, шагнул вперед, и доска с хрустом провалилась у него под ногой. Пытаясь удержаться, он уронил телефон, и свет погас.

Коля вытащил ногу, достал зажигалку, но там, видимо, газ кончился, - только голубые искры мелькали из-под его пальцев.

- Зря ты сюда пришел, парень, - прохрипели ему в ухо. Он шарахнулся, сел на корточки, пытаясь нащупать телефон; нашел, зажег фонарик. Он сидел посреди пространства без стен, видно было только доски пола под ногами. Никакой дыры в полу не было. Он встал, оглянулся. Посветил вверх. Вокруг была бесконечная пустота и тьма, в ней не было вообще ничего. Доски пола уходили во тьму бесконечным рядом.

- Теперь ты всегда будешь здесь, - шепнули ему в другое ухо. Он отмахнулся, заорал:

- Кто это? Что надо? Где я?

- Ты нигде, я – никто, а от тебя уже ничего не надо, - прохрипел голос уже со всех сторон и захихикал.

- Отпусти меня! – попросил Коля. – Я тебе что хочешь…

- Выбирай: стыд, страх или боль? – грозно спросил голос. – Быстро, не думай!

- Страх… нет, стыд! – закричал Коля.

- Ладно, иди, но помни! – Диод в фонарике потух и вновь вспыхнул, осветив дощатую стену моста дома. Коля кинулся вперед, к двери в теплую избу. Катя сидела в той же позе, покачивая стаканом с остатками портвейна; она повернула голову и сонно посмотрела на Колю. И от этого взгляда у Коли в животе словно что-то взорвалось, и он с ужасом почувствовал, что штаны его наполняются теплым и липким. Катя сморщила носик:

- Коля, что-то пахнет от тебя нехорошо. У тебя все в порядке?

Саня чуть не свалился с крыльца, когда мимо него из избы вылетел его товарищ и скрылся в темноте; после него остался почему-то мощный запах дерьма. Сане стало страшно. Однако он встал, выдохнул и шагнул в сени. И дверь мерзко скрипнула за его спиной…

Какое-то время было тихо. Уже начало наливаться светом небо, под утренним ветерком живой ажурной массой зашевелилась и зашепталась листва. Открылась дверь, Саня сошел с крыльца, качаясь, держась за голову; его повело в сторону, он рухнул на землю, скрючился в позу эмбриона. Потом сел, медленно поднялся и, шатаясь, держась за затылок, сморщившись и невнятно мыча, мелкими шагами двинулся в сторону костра.

Из дома, нетвердо ступая, вышла Катя со стаканом в руке. Она присела на лавочку, отпила из стакана, поставила его рядом и тихо позвала:

- Эй. Ты где?

Оказывается, рядом с ней на лавочке уже сидел тот самый маленький и лохматый. Он курил трубочку и хрипло и негромко кашлял.

- Угостишься? – Катя протянула ему стакан.

- Конечно, - прохрипел домовой и отпил вина. – Ой как вкусно!

- А Саня – ничего, симпатичный, - сказала Катя. – Жалко, теперь, наверное, с ним не получится. Вот Колю не жалко, подонок.

- Этот стриженый еще и подкатит к тебе, он, видишь, не трус: боль выбрал. Ничего, поболит – перестанет, - хмыкнул домовой. – Зато потом все позабудет. А волосатый уже и близко к тебе не подойдет. Вот он не забудет, но будет молчать: стыд – штука сильная. Все-таки зря ты с ними цацкаешься. Надо было их убить. Или оставить мне на денек-другой. Побаловаться.

- Ты смотри у меня, - озабоченно сказала Катя. – Добалуешься – добрые соседи дом сожгут. Зимой, когда тушить некому. Просто на всякий случай. Это тебе не бомжи-подснежники.

- Да понял я, понял, - поморщился домовой. – Всегда так было, и всегда так будет. Скучно мне.