Жёлудь в сердце

Жёлудь в сердце.

Сказка о том, как Иван себя нашёл

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ, ГДЕ НАЧАЛО НЕ ПОМНИТСЯ

На краю света, где море шепчет с ветром, а звёзды падают в воду, стоит остров Буян — не на карте, не в летописях, а в памяти Рода. И на острове том, среди белых камней и шиповника, проснулся Иван. Глаза открыл и понял, что ничего не помнит: ни прошлого, ни имени, ни тропы домой… А хуже того — где он? И как тут оказался, вовсе не ведает. Только шум прибоя да кудахтанье за спиной.

Оглянулся Иван, видит — избушка на курьих ножках, как курица, топчется по кругу и ворчит: — Эх, опять кто-то без спросу явился, не запылился! Ну да ладно… Коли пришёл — заходи, значит!

Вошёл Иван внутрь. Пахнет дымом да мятой, в углу старуха сидит. Не злая и не добрая. Просто сидит, носки из серебряной нити вяжет, а спицы — как молнии в руках её сверкают. Глянула она на Ивана — и не удивилась. Будто ждала. Только заметил Иван, что глаза у неё какие-то мутные.

Не успел Иван и словом обмолвиться, как Яга ему три вещицы протянула: камушек — чёрный, с искоркой внутри, как звёздочка; перо — белое, а кончик синий; и пуговицу — медную, с дырочками, будто глазки.

— Вот тебе три вещицы, на три случая, — говорит старуха, — а потратишь их — дальше сам выпутывайся!

Иван молча взял. Покрутил в руках. Потом спросил — не про место, не про путь, а про самое главное: — Бабушка, а что они делают-то?

Яга заморгала. Посмотрела на вещички, потом на потолок.

— А я почём знаю?! — сказала она. — Ты ко мне не первый приходишь. Всем даю, всех отправляю. Кому клубочек, кому камушек, кому уголь, кому кочергу. А ты чего вылупился? Может, я тебя с кем-то другим перепутала? Вона вас сколько шастает! — Она ткнула спицей в сторону камня. — Этот камушек, кажись, правду показывает… Или память возвращает? Ох, стара я стала!

— Бабушка, а как же я узнаю, где какую из них применять?

Старуха усмехнулась.
— Слушай, добрый молодец, загадку:

Всегда правдив, но не говорит. Всё замечает, но не отмечает. Всё взвешивает, но не судит. Кто его боится — тот лжёт себе. Кто с ним остаётся — тот без пут идёт. А кто его теряет — тот свой путь обретает.

Иван задумался. Сложил вещицы в котомку, да за пояс привязал.

— Иди и думай! — сказала Яга. — Ответ в сердце твоём. Но, чтобы услышать его, следует тебе прежде обрести себя. Иди туда, где растёт дуб, — он поможет тебе. Ветер тебе в спину, а сказка — в путь-дорогу!

Иван покланяйся и сказал: — Благодарствую за подарочки… Но куда же мне идти, бабушка?

— А я почём знаю?! Иди своей дорогой! Может тебе повезёт, и ты всё узнаешь… — ответила Яга и продолжила вязать. А потом вдруг остановилась и добавила: — Не в вещицах счастье, милок, а в том, что ты про них ведаешь!

Иван хотел возразить, но Яга уже засопела. Спицы выпали из рук. Избушка закудахтала, развернулась и растворила двери в сторону густого леса острова Буяна.

Иван огляделся и пошёл, куда глаза глядят. Не зная куда, не зная зачем, и не ведая кто он сам, но зная точно, что должен идти.

— Иди, иди! — донеслось издалека. — Дуб, он разберётся… А не разберётся — не моя печаль, своё дело я сделала…

И пошёл Иван в лес. А на поясе его, в кузовке, лежали три вещицы, ни одна из которых не предвещала ничего хорошего. Ивана вдруг посетила худая мысль: «А что, ежели у старухи память отшибло? Или того хуже — деменция?! И что, если все эти три вещицы — просто мусор?»

И от этих мыслей стало Ивану плохо, но одновременно и смешно.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ, ГДЕ ДУБ ПОМОГАЕТ, А ПЕЧЬ СОВЕТЫ РАЗДАЁТ

Идёт Иван лесом — не лесом, чащобой — не чащобой, перелеском. Вспомнил он слова Яги: «Иди туда, где растёт дуб — он поможет тебе». Идёт, глазами дуб ищет. А лес всё гуще, всё темней, только кое-где луч солнца пробивается, как золотая нить. Видит Иван луч прямо на дуб указывает. Не простой дуб — вековой, в три аршина обхват, корни глубоко в землю ушли, а крона в самое небо упирается. На ветвях его — не листья, а звёзды висят, и кора серебром отливает.

Иван подошёл ближе, поклонился дубу и видит: ветви, что внизу у дуба, плющ ползучий обвил. Скрутил так, что листьев-звёзд не видно. Принялся он ветви освобождать, а тот не поддаётся, за руки его цепляется, норовит самого Ивана запутать. А Иван не простак, он толк в прополке знает. Корни плюща глубокие, их не вырвать, но Иван и не пытается. Он с ветвей их снимает, и под палящее солнце подставляет. Плющ под солнцем вянет, и корни его пропадают…

Дуб вздохнул, ветви расправил, трясёт ими, рад-радёшенек, что Иван ему помог.

Иван снова дубу поклонился и молвил:
— Здравия тебе, дуб батюшка! Баба Яга меня к тебе направила. Ведь не помню я ничего — ни прошлого, ни имени, ни тропы домой. И пока загадки её не разгадаю, не воротиться мне обратно, к матушке своей.

Дуб зашумел листвой-звёздами, и с ветки упал жёлудь — золочёный, маленький, прямо на ладошку Ивану. Иван смотрит на него, а жёлудь тот не холодный и не тёплый, ни живой, ни мёртвый. И почудилось Ивану, будто шепчет он ему:
— Бери меня, Иван! Лишь когда всё потеряешь — посади меня! Да не в землю — в сердце своё. Тогда и вспомнишь всё…

Иван сунул жёлудь за пазуху и только теперь заметил: под дубом печь стоит. Каменная, с лежанкой, с трубой, из которой дымок вьётся кудрявый, ароматный. А печь не простая, с голосом. Гудит, потрескивает, да человечьими словами переговаривается.

— Ох, — говорит печь, — ох, и здоров ты, молодец!

Иван замер, на печь уставился.

— Да ты не робей! Это я, дух печной, говорливый. Зла не помню, но вру охотно. Хочешь, три совета дам? Два из них — так, чепуха, а один — правдивый. А ты уж сам различай! Коль угадаешь — повезёт, а нет — так тоже наука.

Иван насторожился, шапку поправил, ногу на полено поставил. Вспомнил Ягу, её подарочки, и спросил тихо:
— А откуда мне знать, что хоть один из них правдивый? Может, ты все три соврёшь?!

Печь замолчала. Искры замерли в воздухе. Потом сказала обиженно:
— Я — дух печной. Я говорю, а ты выбирай! Это закон!

— Чей закон? — спросил Иван.

Печь не ответила. Или не захотела. Или не знала.

— Да ладно, чего уж там, говори! От твоей болтовни у меня не убудет.

Печь загудела, заслонкой звякнула, угли в печи пыхнули, а дух печной хмыкнул:
— А ты, мил человек, будь добр, вначале подсоби мне! А то дымоход печной забился, печь коптит, воздуху ей мало.

— Отчего же не подсобить?! Пособлю! Это дело мне давно знакомо… — Иван быстро управился, присел на печь, да стал советы слушать.

— Советы мои не отметай! Слушай да запоминай! Иногда чушь бывает полезнее правды. Особливо, если чего-то очень сильно хочется… — Дух печной сделал длинную паузу, а потом продолжил: — Вот тебе первый совет. Иди дальше прямо и никуда не сворачивай! А как увидишь колодец, плюнь в него три раза да обойди трижды против солнца. Тогда вода сладкой станет и память вернётся.

«Странно — плевать в колодец… А может, мне из него потом водицы испить придётся?» — подумал Иван, но ничего не сказал.

А дух печной продолжал:
— Дам тебе второй совет. В Лесу Перевёрнутых Вещей громче всех смейся — и ничего не заметишь, пройдёшь как по маслу.

Иван удивлялся советам духа печного, но молчал. А дух всё говорил и говорил:
— Получи, Иван, и третий, последний мой совет! Если друг рядом окажется, не верь ему!

Хоть и странные советы давал дух, но Иван ему поклонился и молвил:
— Благодарствую тебе, дух печной! А сможешь ли ты мою загадку разгадать?

— Ну говори, добрый молодец! Позабавь старого духа печного! Люблю я загадки разгадывать! Они ведь, как дрова. Если сырые, то плохо горят, а если сухие — жар от них ладный. А твоя загадка, она какова?

Иван шапку на лоб сдвинул, прищурился и говорит, медленно, да вкрадчиво:
— Всегда правдив, но не говорит. Всё замечает, но не отмечает. Всё взвешивает, но не судит. Кто его боится — тот лжёт себе. Кто остаётся с ним — тот идёт без пут. А кто его теряет — тот свой путь обретает.

Печь замолчала. Даже дым перестал виться. Искры замерли в воздухе. Тишина стояла такая, что слышно было, как муравей в лесу лапкой чешется. Потом печь выдохнула — долго, шумно, по-печному.

— Ох, Иванушка… Ох, хитрая старуха! Это ж не загадка. Это — путеводная нить. Я-то думал, ты просто потерянный. А ты — ищущий! Ну да ладно. Скажу тебе, потому что ты трубу прочистил, мне кланялся и со мною, как с равной, говорил. Только чур: мой ответ — он не вместо твоего. Он как подсказка. Запомни — дух печной правду говорит, когда молчит!

Иван кивнул.

— Совесть, — прошептал дух печной, — та самая, с которой ты встретиться боишься. Но, если ты вдруг её потеряешь, то знай — для тебя это хуже смерти!

Печь засветилась изнутри.

— Совесть, значит… — задумчиво произнёс Иван.

— Только теперь, Иванушка, отгадать — это только половина дела! Самое трудное — отгадку эту в руках удержать. Особливо, когда чащу испытаний испьёшь сполна и совесть не расплескаешь, то уже — другая половина. А третьей половины нет. Потому что сказка-то кончается, а жизнь — нет.

Иван поблагодарил духа печного, дубу в пояс поклонился.
— Спасибо тебе, дух печной, за советы да подсказку! А тебе, дуб батюшка, — за подарок!

Из трубы печной дым заклубил. Дуб ветвями махнул. И пошёл Иван дальше. А на сердце у него — не легче, но яснее. Потому что знать отгадку про совесть — это уже полдороги. Осталось с ней не рассориться.

Но, уходя, Иван обернулся, на печь глянул и подумал: «Два вранья, одна правда… А если все три — вздор? Верить теперь никому нельзя! Поживём — увидим…»

Печь вздохнула — искры в трубу улетели. — Ступай, ступай! Только помни: я говорю правду, когда молчу. А когда говорю — сам разбирайся.

Затихла печь. Только угли потрескивают, да дымок над лесом вьётся, — то ли правда, то ли ложь, то ли просто так, для красоты. А дуб стоит, звёздами мерцает, прохожим путь освещает.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается… Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ, ГДЕ ЗАГАДКА НА РАСПУТЬЕ

Отошёл Иван от печи с дубом на приличное расстояние, — ни ветвей дуба, ни дымка печи уже не видать. Но в ушах ещё звенят советы — два пустых, один с правдой-маткой.

Шёл он лесом, шёл, под ноги глядел, а думал о своём…

Вдруг тропа раздвоилась. А на развилке — камень. Не простой, а серый, во мху, и на нём письмена выцарапаны, будто когтем. Иван нагнулся, прочитал: — Прямо пойдёшь? А может, направо иль налево свернёшь? Выбирай, добрый молодец, да не кайся потом!

Иван шапку снял, сел на камень. Сидит, лоб морщит. В лесу тихо, только дятел где-то стучит.

— Раз — направо, два — налево, три — а кто его знает… — бормочет Иван.

Думал он, думал… Смотрел направо, смотрел налево, а потом встал и пошёл прямо.

И тотчас камень мхом зарос по самые письмена, а тропа перед Иваном распрямилась, как стрела. Только сзади голосок тоненький — то ли ветер, то ли смех чей: — Правильно ли ты пошёл, Иванушка?

Иван оглянулся — никого. Только камень лежит, как лежал. Только дятел стучит, как стучал: раз-два, раз-два, правда-неправда.

Усмехнулся Иван, пощупал котомку — вещицы на месте, — и пошёл дальше.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ, ГДЕ КОЛОДЕЦ СТЫД ПОКАЗЫВАЕТ

Вышел Иван на поляну. Солнце печёт, губы пересохли. Глядь, а посреди поляны — колодец, сруб свежий, журавель скрипит. Иван к нему — ан не тут-то было. Из-за дуба леший вывалился. Лохматый, глаза зелёные, на лбу шишка синяя.

— Ты куда, — рычит, — без спросу?! Колодец мой! Воду не дам! Я тут главный по жажде и по капризам!

И ну его кружить: то под ноги бросится, то вороной каркнет, то веткой по щекам хлестнёт. Иван уж и так, и сяк, — а нет, леший ни в какую. Сил нет, пить охота — смерть. А леший ухмыляется: — А ну, коли такой настырный да смелый, будь, по-твоему, загляни в колодец! — Сказал он это и исчез.

Обрадовался Иван, скорее за журавель ухватился, да к воде нагнулся. А в колодце — ни лица его, ни неба не видать. Там — прошлое его проявляется. Стоит он, Иван, на торгу, перед другом своим, которого Добрыней прозывали, и врёт, врёт, аж заливается. Врёт, что в огне не горел, что в долгах не сидел, что не он стрелу в чужой двор пустил. Врёт с три короба, и даже не краснеет. А друг слушает и верит. И стыдно стало Ивану— до слёз! Так стыдно, на себя со стороны глядючи…

А леший сзади хохочет:
— Ну что, горе-правдоискатель?! Вкусно? А теперь вороча́йся, откуда пришёл!

Иван отшатнулся, тряхнул головой. И тут вспомнил про вещицы. Достал камушек чёрный с искоркой. Шепнул:
— Бабушка, выручай! Не знаю, что делать, но стыд жжёт — не сгореть бы!

И кинул камушек в колодец. По воде рябь пошла… И вдруг из колодца Добрыня возник, как стоял в тот день, когда заливал ему Иван, — в синем кафтане, рука на поясе, улыбка доверчивая.

— Иван! — говорит Добрыня. — Где это мы? Ты чего бледный такой? — И сам себе же отвечает: — Ах да! Ты ж мне тогда наврал. Вот уж я тебе сейчас…

Добрыня размахнулся, Иван пригнулся… Но Добрыня руку опустил и молвил:
— Да ладно, чего уж… Теперь-то не важно…

Иван пристально посмотрел на друга.

— Ну и рожа у тебя, Иван! — говорит ему Добрыня. — Напугался, что ли? Ну дурак же ты! Подумал, что я бить тебя буду? Так я ж не бил тебя никогда. Только один раз и было. Но, так-то, ты сам тогда в драку полез.

Иван виновато улыбнулся.

— Ты потом на меня ещё три дня дулся. Помнишь? — продолжал Добрыня.

— Помню, — тихо признался Иван.

— Ну, дык, давай обнимемся теперича! А то что — до вечера стоять будем?

Обнялись. Воды напились, да и в путь тронулись. Леший от неожиданности в кусты сиганул — только его и видели.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ ПЯТАЯ, ГДЕ ЛЕС ВСЁ ПЕРЕВЕРНУЛ

Дальше идут. Густой лес кончается, но начинается Лес Перевёрнутых Вещей. Тут берёзы корнями вверх растут, мухоморы вниз шляпками, зайцы за лисами гоняются, а совы «ку-ку» кричат, хотя не положено. Сапоги на ветках висят, как груши спелые. Хлеб в дупле заплесневел. Ключи в муравейнике — муравьи в замке. И всё это хозяйство кто-то ведёт… Маленький, верткий, нос пуговицей, глазки бегают — Ряха, дух несуразности — из тех, кого в славянских сказах побаиваются, но всерьёз не принимают. Не злой он, ох не злой — но въедливый. Не нападает, а вещи местами меняет. И люди от того меж собой ссорятся, сами не зная почему.

Ряха прыгает с пня на пень, охает:
— Ах, не на месте! Ах, не так! Сейчас я вам всё переставлю! Где ложка — туда тапок! Где тапок — туда чаша!

Иван рукой махнул — отстань, мол.

А Ряха не отстаёт.

Иван вспомнил совет духа печного, да и давай над Ряхой смеяться. Да так неестественно, как-то надрывно и со злобою. Хохочет так громко, прямо на весь лес.

Ряха замер. Смотрит на Ивана круглыми глазами.
— Ты чего? — спрашивает он его. — Ты это… того? Ударился?

Иван смеётся ещё громче. Со слезами. Уже не может остановиться. А Ряха пятится.

— Я весёлых люблю, — говорит дух несуразности. — А ты, ты невесёлый. Ты какой-то бешеный!

Иван умолк, в котомку руку сунул. Спохватился, а пуговица медная, что Яга давала, пропала. Перерыл, ещё раз — нету. Глядь — а Добрыня что-то в мешок кладёт. Показалось ему, что — пуговицу медную, ту самую, с дырочками-глазками.

— Добрыня! — крикнул Иван. — Зачем пуговку взял?

— Я не брал! — ответил Добрыня.

Иван совсем осерчал: — Она, что, тебе в мешок сама залезла?!

— Да говорю же тебе, не делал я того!

— Был ты мне друг, а стал — воришкой, — упрекнул Иван Добрыню.

— Ах, значит, вот так… А ты как был врунишка, так им и остался! — бросил Добрыня в сердцах.

Тут они как сцепятся. Толкаются, как медведи в малиннике. Ветки трещат, Ряха с боку на бок прыгает, да в ладошки хлопает:
— Ой, хорошо толкаются! — радуется Ряха. — Ой, красиво резвятся!

Иван оттолкнул Добрыню. Тот больше толкаться не стал, сплюнул и ушёл. Стыдно ему стало, что друга бросил. Отошёл, но недалеко, стал за Иваном наблюдать.

Иван один остался. Сидит на пне перевёрнутом, в руках — перо белое с синим кончиком. Камушек в колодце утонул, пуговица пропала. Хоть вой. Тоска по дому такая, что кости ломит. Домой бы, в избу, где половица скрипит, где мать блины печёт, где его Иваном зовут, а не «эй, ты, врунишка». Страшно ему. И тревожно. И смешно от отчаяния.

А Ряха рядом уселся и серьёзно так говорит:
— Знаешь, я бы на твоём месте женился на кочерге. У неё характер ровный, и спать с ней — она не ворочается.

Иван фыркнул. Руки опустились. Ничего ему не хочется. Сидит, на листья смотрит, а листья те сверху вниз растут — корнями к солнцу, макушками в землю. И думает: «Пропал я. Ни советы духа печного не помогли, ни загадка разгаданная, ни вещицы Яги. Один я остался. И даже домой дороги не знаю…».

И тут вспомнил Иван про жёлудь. «Когда всё потеряешь — посади в сердце»… Пощупал за пазухой — на месте жёлудь. Тёплый! — «А сердце сейчас как раз у меня пустое, холодное, словно выстуженная изба… — Хотел он съесть жёлудь, но не решился. — Рано ещё, не время…»

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ, ГДЕ ФЕЯ ЯВЛЯЕТСЯ

И тут поляна осветилась. Не солнечным светом, идущим от неба к земле, а наоборот — от земли к верху.

Видит Иван — идёт к нему дева не нашенская, не славянская, а такая, каких в глубокой древности, до самых первых родов, на Буяне видать не видывали, слыхать не слыхивали, — из лунной пыли и берёзовой коры слаженная. Глаза — как две ягоды вишнёвые. Голос — как дальний бубенец. Говорит она Ивану: — Не кручинься, Иванушка!

А Иван, не дослушав её, скорей к ней с расспросами: — А ты кто такая? Вижу, что не из нашенских… Ты — не русалка, не берегиня, не полудница. Кто же ты?

— Я Фея лесная, заморская. Пришла к вам из далёких мест, где острова Буяна и в помине нет. Пришла за опытом, в Лес Перевёрнутых вещей. Знай — друг твой не брал пуговицу. Это Ряха подкинул. Это он, сорванец, так развлекается. Он все вещи местами меняет. Даже вину переносит с виноватого на невиноватого. Весь Лес Перевёрнутых Вещей в этом и стоит.

Фея только договорила, Ряха тут же прикинулся ветошью.

Иван оглянулся — нет проказника. Только что тут прыгал на пеньке. Ветерок прошуршал, лист упал, и тишина.

— Удрал, — сказал Иван угрюмо. — Прощелыга…

— Нет, — ответила Фея. — Не удрал. Он здесь. Он же дух несуразности. Ему интересно, что дальше будет. Он смотрит.

И стал Иван по поляне глазами водить. Всё перевёрнуто: деревья корнями вверх, трава жёлтая внизу, зелёная сверху, грибы шляпками в землю уткнулись. Глядит Иван — и вдруг видит: у самого пня ветошь лежит. Тряпица серая, драная, вроде как от порток старых. Лежит себе, не шевелится.

Но Иван — не дурак. Вспомнил он, как старуха в избушке говорила: «В лесу не верь тому, что на месте лежит. И не верь тому, что не на месте. Верь тому, что само собой напрашивается».

Подошёл поближе. Тряпица не дышит. Ну чисто тряпица. Только краешек у неё — пуговицей пришит. Обыкновенной, деревянной. А пуговица, если присмотреться, чуть-чуть подрагивает. И не от ветра — потому что ветра-то нет.

Иван нагнулся, хотел схватить тряпицу.

А тряпица как подскочит, как развернётся — а это Ряха! Нос пуговицей, глазки бегают… Он тут же в тряпку вывернулся, подкладкой наружу, чтоб не узнали.

— Ах ты, — кричит Иван, — в тряпку, значит?! Хорошо. А я тряпку — в узел!

Схватил Иван Ряху за краешек — а тот выскользнул. Ряха юркнул под пенёк, вынырнул из муравейника, заскакал по веткам, перекинулся в берёзовый лист и полетел. Иван за ним — и так и этак. Не может изловить Ряху.

Услыхал Добрыня Ивана крики и вернулся подсобить, мало ли чего…

— Не уйдёшь! — кричит Иван.

— Несдобровать тебе, Ряха, за твои проказы! — кричит Добрыня.

Вдруг Иван споткнулся и упал, но не просто так, а прямо на Ряху. Ряха охнул, выпучил глаза-пуговки и весь сдулся. Схватил его Иван. Со всех сил держит, а он маленький, лохматенький.

— Пусти! — пищит. — Я больше не буду! Честно-пречестно! Перепутаю обратно!

— Перепутаешь, говоришь? Теперь — уже после. А сейчас ответ держать будешь!

Тут Ряха увидел, что Фея уже рядом, светом полнится, и понял — не уйти ему, придётся отвечать. Вздохнул. И сказал таким голосом, будто старый дед, которому надоело озорничать:

— Ладно. Всё равно вы меня перехитрили. А я думал, тряпицей прикинусь — самое надёжное дело. Кто ж тряпку ловить станет? А ты стал! — укоризненно говорил он, глядя на Ивана.

Иван усмехнулся, Ряху крепко за шиворот тряхнул.

— А ты — не тряпка. Ты — дух. А духа, если он виноват, от любой тряпки отличить можно. Потому что у тряпки совести нет, а у тебя есть. Вот она и выдала тебя. Не шевелилась бы, — может, и остался незамеченным. А так…

Ряха почесал свой нос-пуговицу: — Так я ж не знал, что у меня совесть есть. Думал, только вещи переставлять умею.

— Есть, есть, — сказала Фея, подходя ближе. — У каждого совесть есть. Иначе бы не было так обидно.

— Ты, Иван, его сильно-то не тряси, а то небось задохнётся! Пусть в знак наказанья в муравейник нырнёт, — предложил Добрыня.

— Нет! Не нырнёт, — ответил Иван. — Потому что сейчас мы с ним говорить будем. По-хорошему.

Иван разжал кулак, усадив Ряху на пень. Тот сидит тихий, как мышонок после бури.

— Ну, рассказывай, как пуговицу украл!

Ряха шмыгнул носом.

— Я не крал. Я просто переложил, а это — разные вещи. Ведь красть — это когда берёшь насовсем. А я — я для порядка. Чтоб интереснее было. А пуговицу… Ну да, положил в мешок Добрыне. Думал, вы посмеётесь. А вы — подрались. Неправильные вы люди. Вы в Лесу Перевёрнутых Вещей, тут все дерутся, когда я вещи переставляю. А я ж не для драки, я ж для смеху! Это же нормально! — оправдывался Ряха.

— А нам не нормально, — ругал его Иван. — Мы из обычного леса. Там и не за такое морду бьют.

Ряха вздрогнул. А потом тихо добавил, совсем по-взрослому: — Ну и скучно у вас, в обычном лесу!

— Зато справедливо, — ответил Добрыня.

И всё бы ничего, да только что-то мучило Ивана, готовившегося к строгому и справедливому суду над Ряхою.

Вспомнил он духа печного и спросил у Феи: — Наказать его али нет?

Фея улыбнулась: — Ты, Иван, ничего не перепутал? Ведь в своём друге усомнился ты, а не Ряха. Он-то что, он не со зла, а от несуразности своей! Но ведь и человеку свойственно ошибаться! А ты — человек не злобный. — Иван внимательно глядел на Ряху. Тот сморщился, заплакал пуговичными слезами — мелкими, круглыми, которые тут же превращались в сухие горошины и раскатывались по поляне.

— Я ж, правда, не со зла! — хныкал он. — Я же ещё маленький, меня мама родила под перевёрнутой берёзой, я ничему ещё не учился. Я же просто вас хотел разыграть!

— А я из-за твоего розыгрыша чуть друга не лишился! — сурово сказал Иван. — Друг — он ведь не пуговица. Пуговицу пришить можно, а друга — не всегда.

Фея строго посмотрела на Ивана: — Тебе судить, молодец! Ты пострадал, ты и наказывай! Только помни — наказание должно быть по росту. Маленькому духу — маленькое наказание, да такое, чтоб запомнил, а не озлобился.

Иван задумался. Почесал затылок. Потом вспомнил, как баба Яга говорила: «Ответ в сердце твоём».

Ряха не плакал, а смотрел испуганно и, в то же время, с любопытством, как собачонка, которую собрались наказать, но ещё не знали как.

— Вот тебе мой сказ, Ряха! — сказал он наконец. — За то, что ты вещи местами меняешь без спросу и людей ссоришь, — отныне наводишь неразбериху только там, где тебя попросят! А без спросу — сиди на пеньке и вяжи из мочала коврики. И каждый коврик — ровный, без единой ошибки. Потому что перевёрнутость — она хороша только как игра…

Ряха всхлипнул. Потом вдруг подпрыгнул: — А можно коврики иногда путать? Ну чуть-чуть? Для красоты! Чтоб не скучно было!

Иван усмехнулся. Впервые за долгое время.

— Можно, — сказал он. — Но только, если сам потом распутывать будешь. И если никто из-за твоей путаницы не поссорится и не заплачет. А заплачет — будешь три дня вязать ровные коврики без передышки, да ещё и стихи про порядок вслух читать.

Ряха закивал так быстро, что его нос-пуговица едва не отлетел.

Добрыня хмыкнул и добавил, глядя на Ряху с прищуром: — И чтоб коврики были тёплые! А то в лесу холодно. Я приду, проверю.

Ряха растерянно заморгал пуговичными глазами. — А ты кто такой, чтоб проверять?

— А я друг Иванов. Если друг говорит — значит, так и будет. Ты, Ряха, моё имя запомни: Добрыня! Я добрый, но, если обманешь — найду. В любом лесу.

— Хорошо! Хорошо, я согласен! — пробормотал дух несуразности и тихо спросил: — А мочало где взять?

— Вон под той берёзой, — сказала Фея. — Только не перепутай — мочало слева, а справа — старые лапти. Лапти не трогай.

Ряха кубарем укатился в чащу, прихватив с собой две сосновые шишки вместо веретена. И уже оттуда донеслось: — Спасибо, Иван! Ты хороший наказатель! Приходи ещё — я тебе коврик сотку, на счастье!

Иван покачал головой. — Ну и лес, — сказал он, — тут даже духи несуразности — и те, как дети.

Фея улыбнулась и сказала: — Иван! Ты прошёл через стыд, через ссору, через неправду. Но главное впереди. Ты ещё не вспомнил, кто ты и зачем здесь? А без памяти о том, кто ты, — дорога домой закрыта. Так до смерти на острове Буяне блуждать будешь?

Иван опустил голову. Потрогал за пазухой жёлудь — тёплый.

— Батюшка дуб сказал: «Когда всё потеряешь — посади в сердце!» — Я потерял всё — камень, друга, пуговицу. Видно, час пришёл…

Иван сел на пенёк перевёрнутый, закрыл глаза. Вынул жёлудь из-за пазухи — золотой, тёплый, мерцающий. Прижал к груди, туда, где сердце стучит. И прошептал: — Жёлудь! Помоги мне вспомнить, кто я и зачем я здесь! Сажаю тебя не в землю — в сердце!

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается…
Слушай, добрый молодец, да не спеши перебивать!

ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ, ГДЕ ИВАН СЕБЯ ОБРЕТАЕТ И ВСПОМИНАЕТ

И вдруг жёлудь вспыхнул — не огнём, а светом, мягким, как в майское утро. И свет тот пошёл от груди в голову, в руки, в ноги, и всё тело Ивана окутал. И так приятно ему стало, как в жаркий солнечный день водой родниковой его окатило, холодной, живой.

Но прежде, чем память пришла, случилось иное. Иван вдруг почувствовал, как внутри него что-то затихло. Перестало метаться. Перестало бояться. И он понял — это он сам. Не тот, кто помнит, а тот, кто есть. Прямо сейчас. Без прошлого, без имени — просто человек на пеньке в перевёрнутом лесу. И этот человек не убегает больше от стыда, не прячется от правды. Сидит и ждёт.

И в этой тишине жёлудь и раскрылся.

Открыл Иван глаза. Глядит на Добрыню — и видит не только того, кто только что руку ему на плечо положил, но и того, с кем они вместе росли, вместе рыбу ловили, на лодке по реке плыли. Грибы собирали. И не только это — он увидел всего себя с самого начала.

Он вспомнил, как в детстве боялся темноты и звал мать. Как впервые солгал — отцу, что разбил чашку щенок, хотя разбил он. Как потом стыд жёг ему щёки, и он не знал, куда от него деться, жалея собаку. Вспомнил, как подрался с Добрыней из-за девчонки — и как они помирились через три дня, потому что без друг друга не могли. Вспомнил, как врал на торгу — с три короба, и от того у него внутри что-то сжималось и плакало.

И вдруг Иван понял: всё это — он. И правда, и ложь. И стыд, и гордость. И тот, кто врёт, и тот, кто потом мучается. И тот, кто боится, и тот, кто всё равно идёт вперёд.

— Я — это всё я… Это всё — я! — шептал Иван.

— Ты чего, Иван?! — тряс Добрыня Ивана за грудки, заглядывая в лицо. — Не пугай меня! Я ж тебя три версты на себе тащил, когда ты с дуба рухнул. Не для того, чтобы ты тут в лесу речи говорил, как старый знахарь.

— Добрыня, я просто вдруг вспомнил! Всё вспомнил! Как мы в лес пошли. Как я упал. Как ты меня нёс.

— Ну и молодец! — сказал Добрыня, отворачиваясь от него, потому что глаза защипало. — Только я тебя не три версты нёс. А четыре с половиной. И ты всё охал и говорил: «Добрыня, не бросай! Я тебе ведро яблок отдам». А яблок ты мне вправду дашь? Или так, в забытьи обещал?

— Дам, — ответил Иван. — Конечно, дам! И аж целых два ведра.

— Три, — улыбнувшись, сказал Добрыня.

— Хорошо, три. Я ведь, Добрыня, теперь понял, что всё хорошее и плохое — всё есть во мне. Всё, чем я горжусь, и то, чего стыжусь. Это — я. Другого нет. А раньше я прятался. Думал, если не буду помнить, то и бояться не буду. А выходит, что без памяти нет и меня. Есть только пустая изба без хозяина.

Иван смотрел на Добрыню как-то иначе, чем раньше. В глазах его больше не было растерянности. Была тихая, спокойная ясность — как в лесном озере, когда ветер утихает.

А потом пришло воспоминание о том, как он оказался в лесу. Всплыло не сразу, а как круг на воде — шире и шире.

— Добрыня! — тихо сказал Иван. — Я вспомнил, как я с тобой в лес пошёл за берёзовым соком. Я пообещал твоей матери присмотреть за тобой. Но мы забрели в чащу, и я потерял тебя. Полез на дуб — не на тот, что с золотыми ветвями, а на простой, старый, и сорвался. Ударился головой о камень и ничего-ничего не помнил потом. Ни тебя, ни дома, даже имени своего. Только слышал, как кудахчет курица. Чудилось мне, что лежу я на берегу моря. Камни белые, шиповник цветёт. И избушка на курьих ножках, а в ней старуха. Помню дуб с печкою, духа печного, и ещё — Фею заморскую… Странно как-то даже! Дуб тот, с которого я упал, — я его не узнал. Он другой стал — звёздный, золотой. Он меня ждал всё время. Ждал, чтобы я от него жёлудь посадил…

Иван замолчал. В горле стоял ком.

— А потом? — спросил Добрыня тихо-тихо.

— А потом я очнулся. И увидел тебя рядом. А ты меня тащишь на себе вот уже четыре с половиной версты…

Добрыня стоял рядом, и глаза у него блестели.

— Знаешь, что я понял? Память — она не в голове. Она в сердце! — Иван помолчал, а потом добавил: — И ещё я должен кое в чём тебе признаться.

Иван с трудом поднялся:

— Ты прости меня, Добрыня! Не только за то, что я врал тебе, но ещё и за то, что я долго не мог тебе в этом признаться. Я боялся, что, если признаюсь, — то ты во мне разочаруешься. А выходит, что в первую очередь врал самому себе, а тебя не любил по-настоящему… Боялся!

Добрыня помолчал. Потом молча обнял Ивана. Так, что кости захрустели.

— Я думал, что ты умер. А ты бац — и зашевелился. И не только зашевелился, но и бормотал что-то себе под нос, — сказал Добрыня. — А нам домой пора. Наши матери наверное с ума сходят.

Иван улыбнулся сквозь слёзы. — И что же мы тут стоим?

Иван расправил плечи. Впервые за всё время — не как человек, который ищет дорогу, а как человек, который уже знает, куда идти, даже если не видит тропы. Потом оглянулся в сторону леса и рассмеялся. Не горько, не надрывно, а светло и легко.

— Знаешь, Добрыня, а ведь дух печной правду сказал: «В Лесу Перевёрнутых Вещей громче всех смейся». А я… я от испуга смеялся. А надо было посмеяться от души. Над собой, над Ряхой, над тем, что всё вверх дном. Потому что, когда искренне смеёшься — страх уходит. И несуразность перестаёт быть страшной. Она становится просто смешной. И ты её не боишься — ты её понимаешь.

Добрыня улыбнулся: — В следующий раз посмеёмся вместе. Договорились?

— Договорились!

Фея, которая всё это время стояла в стороне невидимая, подумала: «Наконец-то Иван обрёл себя! Теперь он знает, кто он, и откуда. Дальше — его путь. А я своё дело сделала». — Обернулась вокруг себя и исчезла, будто её и не было вовсе.

— Ты молодец… — донёс ветер Ивану.

Иван оглянулся, а нет никого… — Ну что, Добрыня, домой?

— Давно пора!

ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. КАК ИВАН ДОМОЙ ВЕРНУЛСЯ

Вошёл Иван в избу. Мать не удивилась — будто ждала его. Блины на столе дымились, мёд в глиняной плошке золотился, и ложечка с отколотым краем — та самая, с которой Иван в детстве кашу ел, — лежала рядом.

— Садись, покушай блинчиков! — сказала мать, глядя на Ивана. — Блины горячие, с пылу с жару. Только сперва руки помой! А потом пуговицу пришей, а то потеряешь ещё.

Иван глянул — а у него на вороте пуговка медная, целая, дырочки-глазки хитро поблёскивают. Видно, Ряха постарался, пуговку прицепил, а Иван и не заметил.

И камушек из котомки торчит, искоркой подмигивает. И перо белое тоже в котомке лежит — синий кончик торчит, переливается. А жёлудь будто в сердце стучит.

— Ох, и хитра Баба Яга! — подумал Иван и улыбнулся. Настоящие вещицы не тратятся. Они становятся тобой.

Иван пуговицу повернул, а она возьми да разломилась на две половинки.

— Одну половинку потом Добрыне отдам, — решил он.

Сидит Иван за столом, блины уплетает, да матери о случившемся рассказывает. Мать слушает, не перебивает, только знай блины подкладывает. Когда он всё до конца досказал — про колодец, про стыд, про то, как Добрыня нёс его четыре с половиной версты и не бросил… А когда замолчал. Мать вытерла руки о фартук, погладила его по голове и тихо сказала: «Я всегда знала, что ты у меня не только сильный, но и мудрый! И не потому, что мой, а просто ты таким на свет народился… — Она постояла, помолчала, а потом добавила: — Пока тебя не было, тут к тебе дева приходила, не нашенская, чужая… Я её оставляла, да она не осталась, убежала… Сказала, что после зайдёт …

ПОСЛЕСЛОВИЕ

А за окном солнце садилось, и лес за деревней стоял тихий, уже не перевёрнутый, а правильный — корнями в землю, ветками в небо. И только где-то в чаще Ряха вязал свой первый коврик. И, говорят, получился он полосатый, узорчатый, и на одной полосе было «И», на другой — «В», на третьей — «А», на четвёртой — «Н». Так что первый коврик Ряхи был с именем Ивана.

А леший с той поры у колодца не баловал. Придёт, бывало, кто воды испить — леший сидит в сторонке, только и спросит: — Правду готов увидеть?

Если готов — пускает. Если нет — говорит: «Иди мимо. Совесть не трави».

А печь под дубом стоит. Советы даёт. Два вранья, одна правда. И никто не знает — какой. Да и не надо знать. Потому что, добрый молодец, не в советах счастье, а в том, как ты с ними обойдёшься. Своим умом. Своим сердцем. Своей дорогой.

И дуб тот, с листьями звёздными — до сих пор стоит на острове Буяне. Кто с чистым сердцем придёт — тот жёлудь получит. А кто с нечистым — тот мимо пройдёт, не заметит.

А наутро Иван вышел на крыльцо и подумал: «Вот она, память. Не та, что в голове, а та, по которой идёшь домой и не сворачиваешь». И пошёл колоть дрова. Потому что сказка кончилась, а жизнь началась.

И я своё слово сказала. Спасибо тебе, добрый молодец, что дочитал! А кто не дочитал и перебивал — тому неправильный коврик от Ряхи.

КОНЕЦ