Я слышу

Посвящаю Е.М.Б.

На одной из центральных улиц города неподалеку от старого ботанического сада в полуподвальном этаже длинной угрюмой сталинки теснилась музыкальная школа. Отцу дали квартиру в доме напротив, так что гудение оркестровой ямы перед увертюрой стало фоном моей новой жизни. Хаос тембров и мелодий, который несся из всех окон музыкалки, никогда не мог разрешиться в какую-либо гармонию. Местные знали, что к вечеру в яме станет спокойнее. Классы-клетушки опустеют, погаснут окна, последние, запоздавшие звуки покажутся стройнее и понятнее.

В один из вечеров прямо в наше кухонное окно перелетела знакомая мелодия. Она слегка запиналась, видно, ребенок с флейтой у губ еще не был уверен в своих силах. Но чистые звуки понемногу занимали свои места, и нотный рисунок становился узнаваем до мурашек.

- Пап, это же мелодия Орфея. С ее помощью он открыл врата ада, помнишь?

Отец, прислушиваясь, остановился посреди кухни. Чайник в его руке опасно повесил нос.

- Фурии расступились и пропустили Орфея к Эвридике, - продолжала я. – Пап, он спустился за ней в преисподнюю!

- Ну, неудивительно, что перед этой красотой даже ад не устоял… Кстати! – отец весело потрепал меня по макушке, - зам переезжает, спрашивает, нужно ли нам пианино. Говорит, ни к чему оно ему, никто не играет. А нам ведь нужно, правда?..

Он еще спрашивал!

Через несколько дней мы с отцом перешли дорогу и направились к тяжелым дверям музыкалки. Перевод в другой город не должен помешать мне играть, сказал папа, тем более остался один год. Жалко бросать.

В нашей полупустой квартире появилось пианино, и я снова стала заниматься. Меня приняли в последний класс и определили в ученицы к очень строгой на вид завучу Жанне Эдуардовне. Она, впрочем, оказалась добродушной особой, и если б не манера хлопать по рукам за неверные ноты, была бы просто душкой.

Я с удовольствием ушла с головой в разбор новой программы, замечая, что грустные мысли отступают, когда квартира наполняется звуками и эхо от клавиш звенит даже в самом дальнем ее уголке. Мне также нравилось бегать через дорогу в школу и даже писать диктанты на уроках сольфеджио. «Абсолютный слух», - вздыхала пожилая педагогиня, ставя в журнал очередную пятерку.

А с уроками музыкальной литературы вышло забавно. Когда я впервые вошла в класс, то не нашла в нем никого, кроме невысокой девочки с пушистой косой ниже пояса. Она перебирала пластинки на столике и настраивала проигрыватель.

- Меня зовут Лика, а тебя? – спросила я, бросив на парту нотную папку.

- А меня Елена Михайловна, - улыбнулась «девочка».

Елена Михайловна училась на втором курсе консерватории, первый год преподавала в музыкальной школе и называла всех своих учеников на вы – наверное, чтобы сохранить ту малую дистанцию, которая едва просматривалась между нами.

Есть натуры, которые вызывают всеобщий восторг, ничего не делая для этого специально. Невероятные цельность, искренность и тихое обаяние – наверное, именно в этом их секрет. За несколько недель я буквально влюбилась в молоденькую учительницу и успела прожужжать о ней отцу все уши.

- Хорошо, - сдержанно отвечал отец, гладя меня по голове.

- Ты не понимаешь, папа! Ее все-все любят, как Алешу Карамазова все любили!

- Ух-ты! Когда ты успела «Карамазовых»-то…

С тех пор по вечерам, интересуясь моими делами, он часто спрашивал меня: «Ну как там твоя Алеша?»

- Мы будем готовиться к городской теоретической олимпиаде, - сказала я однажды.

- Мы?

- Алеша будет меня готовить. Жанна одобрила. И сказала, что я очень одаренная, но ленивая.

- Истинная правда, - засмеялся отец.

Назавтра я задержалась в музыкальной школе допоздна. Мы слушали «Евгения Онегина», повторяя темы, какие могут попасться на викторине. После сцены письма Татьяны я со свойственной мне бесцеремонностью спросила:

– Елена Михайловна, а вы могли бы признаться в любви первой? Я – никогда в жизни!

Она серьезно посмотрела на меня своими серыми глазищами:

- А я не знаю. Пока не знаю.

- А у вас… - Тут до меня дошло, что следует все же прикусить язык, и я умолкла.

Странно, у меня всегда было, кому признаваться, только все мои избранники делали это первыми. И зачастую не словами, а поступками. Наверное, виновата в этом была моя несчастная внешность. «Кармен» - это прозвище перекочевало за мной даже в новый город. «Просто мама-молдаванка» - оправдывалась я раньше. А сейчас… Сейчас «мама» было словом-табу, которого мы с отцом избегали в своей речи, как избегают люди прикасаться к лезвию ножа.

Весь октябрь мы с Алешей просидели в полуподвальчике музыкалки, слушая старенький проигрыватель и запоминая великие темы. Мне давно не было так хорошо и уютно. В окне под потолком ходили чьи-то ноги, взметая фонтаны листьев. Иногда их ритм совпадал со звучащей музыкой, это было красиво. Клетчатый термос Алеши я полюбила, как родного, а ее теплый платок на стуле (моя Алеша почему-то часто мерзла) напоминал свернувшегося котенка, спустившего пушистый хвост вниз.

В один из таких вечеров мы слушали кантату «Александр Невский». В момент решающей битвы, когда механическая тема рыцарей, переходящая в исступленный хорал, сталкивается с живыми и отчаянно-молодецкими русскими темами и идет музыкальная борьба не на жизнь, а насмерть, - в этот момент на город налетела настоящая гроза. Окно распахнулось, молнии подсветили кульминацию кантаты, близкий гром усилил ее. Но вот все стихло, Чудское озеро стало снова бесстрастно-спокойным. Только дождь глухо и монотонно начал свою работу, заливая подоконник.

Алеша подошла к окну и, привстав на цыпочки, потянулась к раме. Я невольно залюбовалась ею. Тургеневская девушка, пушкинская Татьяна, да и только! Я знала, что во мне (ни снаружи, ни внутри) не было такой тихой нежности и такого спокойного достоинства. Но – как говорится, противоположности сходятся.

В эту минуту в дверях появился отец. Несколько секунд он, как и я недавно, не мог понять, где тут учитель. Потом переступил порог, передал мне зонт (ай, какой мокрый!) и подошел к Алеше. Она, не замечая его, возилась с оконной задвижкой.

- Вы позволите?

Окно захлопнулось. Алеша недоуменно улыбалась. По ее лицу было видно - она не понимала, кто перед ней.

- Это мой папа, - пояснила я, - он боится, что я растаю, как Бастинда, если перебегу улицу под дождем, поэтому взял самый большой зонтик и пришел меня спасать.

Отец за спиной показал мне кулак. Рядом с Алёшей он казался великаном, львом возле овечки. Его отросшая седеющая шевелюра (раньше за ней следила мама) действительно походила на львиную.

Чуть наклонившись, как к ребенку, он обратился к учительнице:

- Извините за вторжение. Я подожду в коридоре. Просто хотел убедиться, что дочь еще здесь.

- Конечно, мы уже почти закончили, и спасибо за помощь, - быстро ответила Алеша и посмотрела на меня с укором.

Из дверей школы мы вышли вместе. Елена Михайловна накинула капюшон плаща и кивнула нам, прощаясь.

- Папа, у нее нет зонта! – шепнула я в ужасе.

- Позвольте, - сказал отец второй раз за этот вечер и раскрыл над нами синий купол.

- Нет-нет, я добегу, мне только до метро, - замахала руками Алеша.

- Мы вас проводим, Елена Михайловна, зонт большой.

- Это семейный зонтик, под него может влезть куча народу, как под сказочный гриб, - глупо встряла я.

Алеша засмеялась и согласилась. Мы повели ее до входа метро, а дождь послушно оббегал нас стороной.

Назад мы с отцом шли молча, крепко прижавшись к друг другу локтями и думая каждый о своем. И несмотря на хлюпающую в туфлях воду, в душе моей спал котенок, похожий на Алешин платок.

Через неделю, в день олимпиады, Елена Михайловна и я вышли из школы и направились в музыкальное училище. На тополином бульваре, вдоль которого тянулся старый университетский ботанический сад, мы нырнули в арку за метро и под голыми ветвями старых деревьев побежали по горке вниз.

- Елена Михайловна, смотрите, какая огромная! – Я остановилась и показала рукой на высокую теплицу за сеткой забора. Эта стеклянная махина всегда меня поражала своими размерами.

- Там живет очень высокая пальма, - ответила Алеша, - ей двести лет, но цвести она стала, когда получила в подарок такой домик. И теперь каждый январь она вспоминает родину и цветет.

- А где ее родина?

- Австралия, и в январе там лето.

- Дорогая Еленочка Михайловна! Давайте сходим на нее посмотреть, а? В январе?

- Хорошо, - учительница улыбнулась. – Мне в детстве говорили, когда цветет пальма ливистона, можно загадать желание, и оно сбудется...

Мы двинулись дальше, но через минуту я снова затормозила.

- А у меня давно желание готово, - выпалила я. И неожиданно для самой себя рассказала Алеше все – о маме, ее уходе, о папином переезде в другой город - подальше от всего, что напоминало о нашей семейной катастрофе.

Елена Михайловна слушала молча, чуть наклонив голову. Мы медленно подходили к выходу из сада.

- Я хочу, чтобы мама вернулась. Чтобы произошло чудо, и она вернулась. А папа простил.

Мы остановились перед аркой, ведущей во двор училища. Алеша положила руку мне на плечо и заглянула в лицо. Глаза ее блестели, обычно бледные щеки раскраснелись.

- Спасибо, Лика, что поделилась. Я думаю, не стоит ждать, пока пальма зацветет. Если веришь в чудо, проси его у Того, Кто может все. И будет так, как мы желаем, если это нам во благо…

Вечером того же дня отец застал меня в слезах.

- Что случилось? Ты провалилась? – тревожно спросил он, присев ко мне на кровать.

Я замотала головой и кивнула с сторону стола. Там лежала грамота за первое место.

Отец вынул из кармана платок. Почистив нос, я жалобным голосом проговорила:

- Я выиграла эту олимпиаду, папа. Но сейчас это не имеет уже никакого значения.

- Признавайся тогда, откуда такая сырость.

Я достала из-под одеяла конверт. Отец взглянул на почерк, и его глаза потемнели.

- Оно было в ящике, когда я пришла домой. Мама написала мне, потому что ты не читаешь ее письма. Она умоляет простить ее и хочет вернуться к нам.Там все кончено.

Отец притянул меня к себе и погладил по растрепанным вихрам.

- Папа! – закричала я, высвободившись. – Ты понимаешь, что это чудо? Она просит прощения, она едет к нам!

Отец молчал.

Моё сердце сжалось:

-Ты не рад?

- Лика, - не сразу сказал отец. Сказал каким-то незнакомым больным голосом. - Если мама действительно хочет быть с нами, пусть будет так. Но ты уже большая и, наверное, понимаешь, что все не будет так, как раньше.

- Будет, папа! - рыдала я, обнимая его. - Обязательно будет, если ты простишь!

***

И мама вернулась - в скромном наряде, без яркого макияжа. Она задержалась на пороге, а когда я бросилась к ней и повисла у нее на шее, разрыдалась. Сзади подошел отец, но в объятиях мамы я не могла видеть, что было у них в глазах, когда их взгляды встретились.

Мама очень старалась, чтобы прошлое осталось в прошлом, и стала бурно обустраивать новое гнездо.Наша квартира сразу посветлела и похорошела, холостяцкое логово стало домом.

- Я ушла из театра, - сказала мама, - хочу тишины, покоя, уюта хочу домашнего, с вами быть, родные мои!

О прошлом, вернее о последней его совместной точке, такой болезненной и нелепой, никто не вспоминал, по крайней мере, при мне. Отец был сдержан и часто долго оставался на работе - сдавали объект.

Иногда мне приходила в голову мысль, что маму папино отсутствие, скорее, радует. Без него она была не такой напряженной, не такой идеальной. Сначала изредка, а затем все чаще она стала звонить подругам и подолгу с ними болтать. Однажды, раньше придя со школы, я из коридора услышала ее голос:

- Он? Терпит. Ради Лики. Наверное, он больше не любит меня. Иногда мне даже кажется, что у него кто-то есть...

Меня как будто оглушили. Нет - озвончили. В ушах шумело и звенело, было больно, как при снижении самолёта.

Наверное, я закричала, потому что мама выбежала из кухни и в испуге бросилась ко мне.

Но я уже летела вниз по ступенькам, рискуя себе что-нибудь сломать. На улице я на миг остановилась, затем решительно направилась через дорогу.

Алеша уже неделю болела, но сейчас мне нужна была именно она.

- Телефон? Зачем он тебе? - недоверчиво спросили меня в учительской.

- Мне срочно нужно поговорить с ней об очень важной вещи…

Педагогиня по сольфеджио, которую так печалил мой абсолютный слух, молча меня разглядывала.

- О какой вещи? - наконец спросила она. - Ты понимаешь, что мы не можем давать личные телефоны всем подряд.

- Лика, что-то случилось? - спросила сидевшая тут же Жанна Эдуардовна.

- Я… забыла отдать Елене Михайловне ее книгу! - сказала я первое, что пришло в голову. В ушах все еще шумело, голоса учителей я слышала, будто издалека.

Сольфеджиня фыркнула, а Жанна, кинув на меня внимательный взгляд, молча взяла листочек и написала номер.

Я побежала ко входу в метро, где стоял таксофон. Вставив монетку, я дрожащим пальцем набрала Алешин номер.

Гудок. Второй. Третий.

- Я слушаю.

Каким родным показался мне этот голос! Нужно было что-нибудь сказать, но у меня пересохло в горле. Я молчала. Алеша не бросала трубку, будто прислушиваясь. Наверное, ей были слышны сигналы машин, стоящих в пробке на бульваре, и звон колоколов из собора неподалеку.

- Это вы? - вдруг спросила она.

Я замерла, стараясь не дышать в трубку.

- Я слышу звон, Сергей. Я знаю, что это вы.

Сергей? Так звали моего отца. Я ещё не могла осознать происходящее и продолжала держать трубку в запотевшей ладони.

- Я же просила вас больше не звонить, а вы продолжаете мучить и себя, и меня. Это нехорошо.

Я услышала короткие гудки. Ля-диез первой октавы словно молотком бил меня по голове. Промежутки между гудками становились все короче, пока совсем не исчезли и одна длинная нота не зазвенела со всех сторон. К ней добавились ещё ноты в разных тембрах, затем - различные шумы, резкие и неприятные, и наконец – слова, целая буря неразборчивых слов. Я вышла из кабинки таксофона и, шатаясь под потоком бьющих в уши звуков, побрела куда глаза глядят.

«Что с этой девочкой? Она пьяна? Разобраться бы… Да ладно, не мое дело!» – бросил мне прохожий, шедший навстречу.

За ним шли другие прохожие, которые, равнодушно глядя на перед собой, говорили громко и одновременно – о погоде, магазинах, семье, здоровье, предательстве, любви и смерти. Они как будто бросали в меня свои мысли, которые резкими молниями прорезались сквозь хаос, звучащий во мне. Я в ужасе закрыла уши руками, но слова, слова, слова - спокойные и страстные, ласковые и гневные - проникали в меня отовсюду.

Не осознавая, куда иду, я вновь оказалась на нашей улице. У дверей музыкальной школы стояла учительница по сольфеджио и, заметив меня, стала говорить мне гадости. Я остановилась в недоумении. Шум в ушах почти стих, слова педагогини я слышала очень отчетливо.

«Опять она! Эта девчонка! У нее дар, слух, каких мало, но это не оправдывает отсутствие у нее такта и воспитания»

«Они все говорят, не раскрывая рта, - смутно проносилось в моей голове. – И почему-то в третьем лице»

«Стала и смотрит. И на что это похоже? Совсем с головой не дружит. Наверное, чтобы уравновесить музыкальную одаренность»

- Вы знаете, - вежливо обратилась я к ней, - кажется, у меня появился еще один дар. Я слышу мысли. Вы мне завидуете с первой минуты, как я стала посещать ваши уроки. Так что предлагаю откупорить шампанского бутылку и перечесть «Моцарт и Сальери».

Она отпрянула от меня, успев подумать «мерзавка какая», а я пошла к переходу.

Дверь открыла мама и, не раскрывая рта, как и все остальные, сказала:

«Бедный ребёнок, она все понимает и страдает. Правильно ли я поступила, что снова вошла в их жизнь?»

Все эти слова она произнесла за какую-то долю секунды, услышала я их также в одно мгновение.

«Наверное, это не воплощенные слова, а мысли, - подумала я своей больной головой, с которой сейчас точно «не дружила». - А мысль подобна молнии, тогда как слова – опаздывающему грому».

Я отстранилась от мамы, которая попыталась меня обнять, и закрылась в своей комнате. Не знаю, сколько прошло времени, мама несколько раз подходила к двери, что-то говорила, утешала меня, даже плакала. Я лежала на диване и, глядя в потолок, с какой-то болью в душе слушала мамины мысли:

«Лика, Ликочка, прости меня, как я виновата перед тобой, как я могла оставить тебя, моя маленькая, как я могла?..»

«Господи, что мне делать? Мне нужно было совершить ужасную ошибку, чтобы понять, что я люблю Сергея»

«Лика, ты услышала, как я болтала о том, что у отца кто-то есть, но – я ничего не знаю. Я просто боюсь узнать!»

Я не выдержала, бросилась из комнаты и, вся дрожа, прижалась к маме.

Мы молчали и молчали наши мысли - нам было хорошо.

Отец пришел, когда я уже легла в кровать. Он заглянул ко мне в комнату, и моя новая способность, такая пугающая и невероятная, сразу обнаружила себя.

- Как будто спит, - сказал отец.

«Хорошо, что спит. Скажу ей обо всем завтра».

Я тут же села на кровати. Отца, видно, удивил мой злой и вызывающий вид.

«Бедный ребенок, ей тоже трудно, еще и возраст такой»

- Какой такой возраст? Любви все возрасты покорны! – с издевкой крикнула я ему.

Отец с удивлением посмотрел на меня и даже попытался потрогать мой лоб.

Я увернулась от его руки и требовательно сказала:

- Расскажи мне об Алеше!

Отец всплеснул руками.

«Она знает диагноз. Откуда?»

- Диагноз – хорошее определение! – я расхохоталась.

На шум вошла мама.

- Ты любишь ее?! – закричала я и сама испугалась своего вопроса.

«Боже, что с ней? Эта Алеша была ей дорога. Она ей встретилась в тяжелый момент и смогла отвлечь, утешить. Что она спросила? Люблю ли я… Да, я люблю ее мать до безумия, люблю, как мальчишка. Но я боюсь ее вновь потерять – еще раз такое мне не пережить»

Я выслушала это признание, не веря своим мегаабсолютным ушам.

- Значит, Алеша… - проговорила я.

- Будем надеяться на лучшее, Лика. Сегодня я встретил коллегу-однокурсника. Мы разговорились. Он оказался отцом Елены. Она сильно больна, предстоит операция, но, как я понял, ты это знаешь.

- Насколько сильно? – спросила я дрожащим голосом и почувствовала, что лечу в пропасть. Потрясения этого дня оказались не по силам даже Кармен.

***

В белой шубе ботанический сад стал похож на подслеповатого старорежимного дедушку, интеллигентного и беспомощного. Он щурился на солнце и воробьями сбрасывал с шапок деревьев искрящиеся брызги.

В стеклах высокой теплицы, крыша которой была тщательно вычищена - пальмам нужен свет, - отражалась небесная синева.

Работница взяла билетики и пустила нас внутрь. Вслед за отцом я вошла в джунглевое царство и сразу увидела ее - ливистону, австралийскую веерную пальму. С ее почти подкупольной макушки спускались длинные желтые соцветия.

«Не так чтобы красиво, - подумала я. – Но то, что цветет такая старушка и так далеко от родных земель, впечатляет!»

- Я ведь похож на нее? – спросил отец. – Такой же старый и высокий.

- И цветешь, - засмеялась я.

- Истинная правда, - Отец погладил ствол пальмы и задумался.

Я больше не слышала чужих невысказанных слов, но и без этого дара понимала, о чем думает отец. К нам в дом вновь пришло счастье. К тот вечер отец и мама в беспокойстве за меня очень сблизились и поняли друг друга.

Теперь об Алеше. Операция прошла успешно, но пока это стало очевидным, все, кто любил мою маленькую учительницу, еще долго срывались от страха к надежде и обратно.

Алеша однажды отплатила мне откровенностью за откровенность и при тусклой больничной лампочке рассказала о своей тайне. Сергеем оказался молодой талантливый скрипач, концертмейстер оркестра оперного театра, они познакомились этой осенью в коридоре консерватории. Она знала, что больна и что процент успешной операции невелик (я сжала кулаки, когда она произнесла это!). Поэтому несмотря на то, что чувство к Сергею в ее душе росло и крепло, она решила никоим образом его не обнаруживать – зачем мечтать о том, чему не суждено сбыться.

Сергей, так же, как и я, узнал ее телефон и стал звонить, просить о встрече. Он жил в одном из лаврских переулков, и несколько раз в их разговор вмешивался колокольный звон.

Наконец она резко отказала Сергею. А меня угораздило позвонить и молчать в трубку в тот же день…

Я нашла этого Сергея, что было совсем не трудно. Просто еще один человек узнал о не очень воспитанной, но решительной девочке Лике. И когда Алешу после операции привезли наконец домой, я позвонила ее отцу. Он, выслушав мою просьбу, перенес телефон поближе к Алеше. Я положила свою трубку на крышку пианино и кивнула Сергею, прижавшему скрипку к подбородку и поднявшему над струнами смычок.

Мелодия Орфея полилась по телефонным проводам, проповедуя вечную любовь, разрушая морок болезни, умоляя покинуть мир теней и снова жить – жить!

Я аккомпанировала Сергею и у меня пела душа в такт проникновенной и страстной мелодии. В эту минуту я все же успела подумать, что в оригинале, конечно, была флейта, но, если копнуть глубже, мифический Орфей играл все-таки на струнном инструменте…

А скрипач боролся за свою Эвридику. В нашей маленькой квартирке, перед черной телефонной трубкой он играл так, как никогда не играл потом даже на знаменитых сценах мира.

И болезнь отступила.

…Стоя перед цветущей пальмой, я думала, что мне не о чем просить ее – все мне дано и так. Слышать мир и радоваться ему – разве это не счастье? А еще верить в чудо и не бояться его ждать!