Мархинский Маугли

В 1965-ом четырёхлетний Юрка жил с мамой в якутском посёлке Марха — на краю мира, если смотреть из Москвы, но Юрка об этом не знал и бегал не по «краю», а по дорожкам — зимой снежным и скрипучим, а летом пыльным и жарким.

В январскую стужу под «шёпот звёзд»[1] во дворах не умолкало урчание машин. С аэродрома, до которого рукой подать, и днём и ночью доносился глухой гул авиационных турбин. Улицы окутывал плотный туман.

В июле другая напасть — солнце палило как на экваторе, в ушах стоял комариный звон, а клубящаяся из-под колёс пыль резала глаза и забивала нос.

***

— Мария, глянь, опять Юрка «хозяйство» выгуливает, — усмехнулся сосед, кивнув жене на голого мальца.

— Надо Людмиле звонить.

— Слышь, Юрка! — крикнул сосед. — Голышом бегать будешь — петушка потеряешь!

— Не-а, — протянул пацанёнок, глянул на свой пупырышек и припустил вдоль улицы.

— И как его только комары не жрут? — удивился сосед.

— Видать, не поспевают за ним, — откликнулась Мария.

— И собаки беспризорные не цапают: свора хороводы водит, а ему хоть бы что — не боится.

— Маугли! — заключила женщина.

Так, с подачи Марии, к Юрке и приклеилось это прозвище.

***

— Мама, а кто такой Маугли?

— Перед сном расскажу, а сейчас живо мыть руки и за стол.

После маминого рассказа о мальчике из волчьей стаи в Юркиных фантазиях чёрная соседская кошка превращалась в Багиру, а вожак бездомных собак — в Акелу. Друзья пробивались сквозь джунгли. Извивающиеся змеями лианы преграждали им путь, но они бесстрашно неслись дальше, с лёгкостью преодолевая горные вершины, перебегая реки и озёра по водной глади.

Внезапно, скаля жёлтые клыки, из зарослей рыча появилась морда Шерхана. Секунда — и тигр откусил бы мальчику голову. Но Акела бесстрашно бросился на врага…

Это был всего лишь сон. Но зато какой!

***

Осенью знакомые, уезжая из Якутска на «большую землю» слёзно умоляли:

— Людмила, возьми Тороса. На Кубани он от жары и тоски сдохнет. Пёс умный. Тебе защитник будет, а Юрке твоему — лучший друг.

Так в доме появилась породистая ростом с сенбернара лайка, с густой белой шерстью розового отлива.

— Никакой он не Торос, а Акела! И не собака, а волк! И я не Юрка, а Маугли, — объявил мальчик маме.

С первого дня знакомства мальчика и «волка» будто привязали друг к другу: куда один, туда и другой. Юрка лез ему ручонками в пасть, целовал в мокрый нос, хватал за хвост — вытворял всё то, чего делать нельзя. Любая другая собака давно бы цапнула шалуна, но Акела лишь терпел Юркины бесчинства.

— Людмила, теперь твой сын настоящий Маугли. Какого зверя в друзьях заимел! — восклицали знакомые.

Лето в Якутии пролетает быстро, а осень и того быстрее: не успеешь оглянуться, а на улице снег лежит.

Людям зимой холодно да хлопотно, а для Акелы зима — любимое время года. Носиться по сугробам, валяться в снегу, задрав лапы, ловить на лету снежки и таскать санки с детворой — вот она, собачья радость. Густая длинная шерсть согревала его даже в пятидесятиградусные морозы, а лапы оставляли чуть подтаявшие следы, похожие на оттиск горячей печати.

Слух об особенном псе разлетелся по Мархе. Охотники приходили посмотреть на него, просили продать, но Людмила даже слушать не хотела. Да и причины для этого не было. А если бы повод и нашёлся, отдала бы Акелу только в надёжные руки, и точно не за деньги — ведь и ей он достался даром.

***

Пятая зима в жизни Юрки была самой счастливой. Рядом был друг, большой, умный и сильный. Ни у кого из поселковой детворы и близко такой собаки не было. Всех завидки брали.

Во время игр Акела любил поозорничать, сорвёт с Юрки-Маугли ушанку и отбежит — мол, лови меня! Но уже скоро возвращал её, понимая, что на морозе без шапки нельзя.

Катались с горки: Маугли — на «ледянке», а Акела — на своих четырёх. Лапы разъезжаются — хлобысь об лёд! Вот потеха. Маугли с хохотом налетал на друга, пытаясь повалить. Куда там, как такого «слона» свалишь! Разве что когда Акела поддавался, падал на спину — тогда оба, довольные, кувыркались в сугробах.

Порой Юрка подолгу смотрел в серо-зелёные глаза пса — будто ждал, что тот вот-вот заговорит. Но Акела лишь лизал мальчика тёплым влажным языком — и такое признание в любви было лучше любых слов.

По одну сторону от Мархи воинская часть, по другую — колония. По дороге к Якутску — аэропорт, там клуб Гагарина и Белое озеро. Юрка так далеко не бегал, да и зачем? При большом желании можно и в посёлке интересное найти. Слышал он от пацанов про тёмное место, где меж дровяных рядов есть тайная дверка, через которую покойники попадают в мир живых и возвращаются в мир усопших.

Мама предупреждала: «Не ходи за поленницы, там плохие люди в схронах прячутся — беглые да лихие». Не послушал. Любопытство так захватило Юрку, что стало сильнее страха. Сказал себе: «Гляну только одним глазком — и назад», а у самого сердечко всё быстрее колотится: «тук-тук-тук». Шажок за шажком — и вот он уже скрылся в дровяном лабиринте.

— Мальчик, а ты чей будешь? — раздался из тени тихий, вкрадчивый, с хрипотцой голос.

Юрка замер. Перед ним стоял заросший человек в каких-то странных обмотках.

— Мамин и папин, — пролепетал он.

— А они кто у тебя?

— Папка — генелал! — приплёл Юрка для весу.

— А мамка?

— Мамка — главный доктол! — выдохнул он, а у самого от страха отнялись ноги. В глазах потемнело, и рухнул смельчак на снег. Очнулся оттого, что Акела лизал ему лицо, обдавая тёплым дыханием. А хмыря того и след простыл. Испугался нелюдь грозного пса и ушёл обратно в мир теней — в этом Юрка был уверен. Как и в том, что Акела — настоящий волк, кем-то приставленный оберегать его.

Россказням мальчишек, что по ночам, в самые лютые морозы, мертвяки эти стучатся в дома, Юрка верил. Им никто двери не открывает, и тогда они звереют и вредят людям. «Но ему и маме бояться нечего — Акела, волк света, тьмы не боится и кого хочешь порвёт».

Однажды ночью к ним тоже один постучался. В ходячих мертвецов Людмила не верила, а живых не боялась и впустила незнакомца.

— Спасибо, что не дали околеть, — стуча зубами, благодарил ночной гость, со страхом косясь на тихо, но злобно рычащего пса. — Ещё чуть-чуть, и нашли бы меня «подснежником» по весне.

— Пить будешь — найдут! — «успокоила» парня Людмила.

Случалось, волки выли в ночи, Акела за ними подхватывал, и Юрка, как волчонок, подвывал тоненьким голоском. Собаки тоже не отставали, лай стоял по всему посёлку.

— Эй, вы! Хватит выть. Ну-ка спать! — злилась Людмила.

Акела натыкался на её строгий взгляд и затихал. Волки, услышав решительный отпор, уходили, собаки постепенно умолкали, и в посёлке наступала тишина.

Зима была долгой, а пролетела быстро. Сначала оттепель робко заявила о себе, потом снова подморозило — но то были заморозки уже не всамделишные, ненастоящие. Солнце выкатилось, птички запели, вдоль обочин в проталинах зажурчали ручейки. Снег сошёл, уступив место грязюке непролазной — жди, пока солнце согреет землю и проклюнется первая травка.

Весна для Юрки выдалась нерадостной.

Акела хоть и умный пёс, а набедокурил — у соседей кур подавил, мопсу плюгавому, но злобному, зад прокусил. А хозяин того мопса — местная шишка. Скандал за скандалом. Осознал Акела свою вину и убежал. Слух по посёлку прошёл, что с волками его видели. «Придумают же такое!» — восклицала Людмила. А Юрка сразу поверил. И очень уход друга переживал.

Через две недели Акела вернулся — исхудавший и весь какой-то помятый, глаза грустные, на боку клок шерсти вырван.

— Спроси у своего друга, где он шлялся, — поинтересовалась Людмила, глядя на сына.

— Акела, где ты был? Почему меня не взял? — шептал Юрка псу в ухо, прижимаясь к любимцу.

Людмила посмотрела на сына, и весь её воинственный запал иссяк.

Но «собачий вопрос» не выходил из головы. Её мучили сомнения: «Что с псом делать? Чего ждать? Какие сюрпризы ещё он преподнесёт? Юрку жалко, да и сама привязалась. Как быть?» Ходила с грузом, пока не приняла решение отдать пса пожилой паре якутов из Покровска, о чём и объявила:

— Ему там будет лучше, — оправдывалась она, обнимая плачущего сына. 

— Я на работе, ты в садике, а там — воля! Ты же знаешь, как он любит, когда его чешут. Тётя Саша будет его вычёсывать, а из шерсти пряжу делать, мягкую, как мохер. А с дядей Эрчимом он станет на охоту ходить. Он же волк. Хищник. А мы его навещать будем, обязательно!

***

Прошло время. Юрке исполнилось семь — теперь он первоклассник.

С тех пор как отдали Акелу, он несколько раз ездил с мамой в Покровск. В последний приезд пёс выглядел усталым и грустным: не бегал, не играл. Но встрече обрадовался — когда Юрка чесал ему живот, Акела поджимал лапы, закрывал глаза и тихо, по-человечьи вздыхал.

Поздней осенью Акелы не стало. Тётя Саша в письме сообщала, что скрутила его болезнь и последние дни он не ел, не пил. Вёл себя тихо и умер пристойно — не скуля, не жалуясь и не обременяя собой.

Людмила решила не расстраивать сына и промолчала. Перед самым Новым годом из Покровска пришла посылка. В ней лежали шерстяные варежки, носки, шарф, унты и ушанка. Людмила сразу поняла, из чьей шерсти и чьего меха были связаны и сшиты эти подарки. В конверте вместе с письмом оказался харысхал[2]— кожаный оберег-мешочек на шнурке, внутри лежал клык. «Пусть Акела всегда согревает и оберегает твоего сына от злых духов», — прочла она.

Обновки были добротные, нужные. «Но как сказать об этом Юрке?! Как он воспримет новость о смерти друга и захочет ли носить эти вещи?» — мучилась сомнениями Людмила.

Тут ввалился Юрка, на ходу бросил портфель на пол и подошёл к столу. Взял варежки… Прижал их к лицу, вдохнул знакомый запах. Повертел в руках шапку и отшвырнул в сторону. Убежал в свою комнату и, уткнувшись в подушку, разрыдался.

За ужином Юра сказал:

— Мама, я не буду носить эти вещи. Они…Они сделаны из моего мёртвого друга.

Людмила промолчала. «Как-то обходились без них, значит, и дальше проживём», — решила она и переубеждать не стала.

***

Зима выдалась лютая.

Как нарочно, Людмиле пришлось ехать в Якутск в один из самых морозных дней. Школу в Мархе закрыли. Юрку оставить было не с кем, и она взяла его с собой.

Возвращались после пяти. Темень. Температура упала до -49С. На остановке Людмила сгребла сына в охапку, пытаясь согреть.

Наконец подошёл автобус, но и в нём было не лучше — отопление не работало. Окна обледенели. Пустующие дерматиновые кресла заиндевели.

Редкие пассажиры сидели не шевелясь, боясь растерять остатки тепла. Казалось, тронь любого — и он свалится с сиденья, как падают с проводов замёрзшие воробьи.

Людмилу согревали унты и беличья шапка, но холод всё равно пробирался под пальто, и даже толстый свитер не спасал.

— Потерпи, скоро приедем, — успокаивала Людмила сына. Юрку клонило в сон. — Не спи! Нельзя! — тормошила она его.

На окне проступили очертания белого волка. Хрупкий силуэт в свете встречных фар ожил.

— Акела! Акела! — закричал Юрка, но, кажется, из-за шума мотора никто его не слышал. Пассажиры глубже уткнули носы в воротники. Людмила бросила взгляд на белое от льда окно и крепче обняла сына.

Юрка не сводил глаз с волка, бегущего вровень с автобусом, и чувствовал, как по телу растекается спасительное тепло.

Автобус резко затормозил.

— Сынок, проснись, добрались, — разбудила Людмила сына. Он с трудом

разлепил глаза. Они вышли из автобуса и на негнущихся ногах поспешили домой.

За день дом промёрз, вода в умывальнике покрылась тонкой плёнкой льда.

Людмила включила все обогреватели и принялась растирать сыну онемевшие ноги. Затем достала вещи из покровской посылки. Спрятала Юркины ноги в носки и унты, натянула варежки, поплотнее обмотала шею шарфом, нахлобучила шапку и укрыла двумя одеялами. Он не сопротивлялся — завернулся в плотный кокон, и как только уснул, Акела вернулся, тихо подошёл к мальчику, обнюхал его. Юрка запустил руки в его густую шерсть с одним желанием — никогда не расставаться с другом.

Утром Людмила зашла в спальню к сыну. Чувствовался лёгкий запах псины, на полу с остатками талого снега виднелись следы крупной собаки. Женщина растерянным взглядом обвела комнату — никого. Шестым чувством Людмила понимала: здесь только что кто-то был. И этот кто-то — не кто иной, как Акела.

«Но как? Не мог же он прийти с того света? Впрочем, если он оберегает моего Юрку, какая разница откуда он пришёл», — подумала Людмила, достала харысхал и аккуратно повесила спящему сыну на шею.

Покровские подарки Юрка не снимал всю зиму. Со временем он вырос из них,

но харысхал с клыком носит и по сей день.

[2] Харысхал – мешочек ручной работы, сшитый из ровдуги (мягкой выделанной оленьей или лосиной кожи) и украшенный бисером.