Ириска

На улице густели синие декабрьские сумерки. Оконные стекла малогабаритной двушки, пустующей последнее время, затянуло ледяными узорами, а от углов по паркету тянуло глухой бетонной стужей. Месячное затишье квартиры разбилось вдребезги всего час назад.

- Так, бестиарий, хватит бездельничать! Гости уже на подходе, скоро за стол, а у нас конь не валялся.

Панелич носился туда-сюда из кухни в гостиную и снова в кухню, тыча крючкообразным пальцем то в заляпанное морозными разводами окно, то в запыленный плафон торшера, попутно раздавая указания. Домовой привык, чтобы все было четко по плану. Была бы его воля - он бы вручил всей этой невидимой шантрапе обходные листы и заставил расписываться в журнале за каждую вытертую пылинку. Как в старые добрые шестидесятые, когда этот дом еще пах свежей штукатуркой, а ордера в профкоме выдавали строго передовикам завода. Но сколько лет прошло с той комендантской жизни? Отец Тоси тогда с конвейера не вылезал, все смены перевыполнял, чтобы эту двушку закрепили за семьей намертво. Остальным-то в доме жилье давали как времянки - пока на заводе числишься, а Тосин отец выбил железный ордер. Панелич и сам не заметил, как растерял всю свою административную хватку, размяк и разучился быть казенным духом. Хватка ослабла, когда он окончательно понял: Тосина семья въехала сюда не на время, как прежние жильцы, а навсегда. Общих сборов в квартире не случалось со времен Олимпиады, да и баба Тося при жизни спуску никому не давала - сама, бывало, так шуровала веником, что никакой теневой нечисти шалить не хотелось, все по струнке ходили.

Он замер посреди прихожей - отсюда, как с капитанского мостика, открывался вид на все стратегические точки квартиры. Комендант злился: график безбожно нарушался, люди опаздывали, а его голос потерял былой авторитет и грозность. Влажной от волнения ладонью он нервно сжимал засохшую ириску в кармашке вязаной безрукавки - дедовской, овчинной, которую прибрал себе после похорон Тосиного мужа.

На тесной кухне вовсю гремели кастрюлями две Тосины Подружки - Соседки по подъезду, то и дело натыкаясь друг на друга и беззлобно поругиваясь. Они пораньше уехали с кладбища, чтобы успеть накрыть стол. Женщины и не подозревали, какую суету в невидимом, теневом мире квартиры устроил Панелич, да и не до этого им было: кутья подгорала, картошка никак не варилась - сами ничего не успевают.

- Ой, мамочки, - раздался протяжный всхлип со стороны окна. На подоконнике около горшка с геранью испуганно шуршала листьями Травница - сотканная из сухих подъездных вьюнков, подвального мха и сухостоев икебана. Почти четыре недели, пока баба Тося лежала сначала в больнице, а потом… в общем, цветок никто не поливал. Земля в горшке превратилась в потрескавшийся бетон, а листочки высохли и посворачивались. Фея отвечала за все чахлые алоэ и кактусы подъезда от первого до последнего этажа, и сейчас ее сердце разрывалось на части. Она обожала старушку, которая с любовью и трепетом высадила палисадник около подъезда и вовремя поливала цветы у почтовых ящиков, поэтому местные не удивились появлению Травницы в квартире.

- Никитушка Панелевич, ну сделай что-нибудь!

- Погоди ты, мелкая, не до цветка сейчас! - Панелич раздраженно отмахнулся. - Родня на пороге, а у меня торшер не вытерт!

- Да лааадно тебе, Панелич, ну не пааарься, куда спешить-то? - из носика старого, только что заваренного эмалированного чайника лениво выплыло облачко пара, принимая очертания пухлого, полупрозрачного паренька. Паровичок зевнул, обдав прихожую ароматом мелиссы и ромашки, и кивнул в сторону коридора: - Ты лучше кота припугни. Он старухам под ноги лезет, того и гляди спотыкнутся.

- Кота? Какого кота? - Панелич аж опешил от того, что в его владения кто-то вторгся без пропуска и стал озираться по сторонам: - Ах ты бандит рыжий! Отпросился у верхних инстанций, чтобы с хозяйкой проститься?

Дымчатый котяра, который ушел на радугу еще в начале нулевых, довольно сощурил зеленые глаза. Вместо ответа он настойчиво и коротко боднул старого друга лбом прямо в коленку - их старый, привычный ритуал, который они повторяли каждый раз, когда виделись после долгой разлуки.

- Рад тебя видеть, Рыжик, - домовой почесал призрака за ухом. - Сколько мы не виделись? Лет двадцать? Ну ладно, иди, потрись об их колготки, напомни живым о себе.

- Куда потрись?! У него лапы в призрачной грязи, пусть вытрет сначала! - из книжного шкафа со стеклянными дверцами-купе послышался возмущенный чопорный голосок. - Никита Панелевич, уймите это животное, будьте любезны, и не позволяйте ему как прежде бегать по столу!

На полку, прямо поверх собрания сочинений Достоевского, грациозно опустилась Белла - Книжная Фея - демонстративно шурша подолом своего платья, сшитого из пожелтевших страниц Гюго, Сартра и Шопенгауэра, набранных затейливым готическим шрифтом явно не для средних умов.

Не успел Рыжик возмущенно мявкнуть, как тяжелая деревянная дверь в квартиру со скрипом распахнулась, впустив в коридор пронизывающий сквозняк с лестничной клетки. Шмыгая носами и толкаясь плечами в тесной прихожей, раскрасневшиеся на морозе родственники заносили на обуви серую снежную кашу. Переговаривались шепотом, терли онемевшие от ледяного ветра ладони. В этой мешанине рук, ног и траурных одеяний ярким пятном выделялся зеленый куст, торчащий из сумки сгорбленной старушки - бабы Тосиной Соседки по деревне. Выделялся он, естественно, только для жителей "изнанки". Сама старушка даже не подозревала, что привезла из деревни Моховое безбилетную пассажирку. Соседка спокойно разувалась, шурша болоневыми штанами, пока в теневом мире из ее баула, отдуваясь и кряхтя, выбирался ворох веток. Кикимора с хрустом расправила узловатые руки из сухого малинника, поправила растрепанную челку из пожелтевших листьев одуванчика и уставилась на Панелича. На ее деревянном, сморщенном, как печеное яблоко, лице отразилась крайняя степень дорожной усталости.

- Здоро́во, Никитушка, - самобытно окая, пробасила она и шумно выдохнула, обдав прихожую густым, сладковатым запахом сушеных ягод и укропных зонтиков. - Насилу добралась: всю листву обтрясла, пока доехала. Сколько ж мы с тобой не виделись-то, сколько Тося-то в деревню не ездила? Все думала - загородилась от меня Тоська в своем городе-то, заважничала, старых друзей знать не хочет.

- Да какое "загородилась", Огородовна! - Панелич горько сплюнул и махнул рукой. - Она ж аккурат шесть лет назад, в зиму, шейку бедра повредила. Ее родня после этого в деревню больше - ни-ни, чтоб на меже где не поскользнулась. Заперли бабку в четырех стенах, за порог пускать боялись! Но Тоська-то на месте не сидела, ты ее знаешь, егоза! Как разошлась, так дома почти не бывала: то к внукам на другой конец города укатит, то по выставкам каким шлындает, то в парке со своими палками скандинавскими носится, асфальт полирует. Активничала баба, сколько сил хватало! А вот до Мохового ей ходу не было - дети бдили.

- Ах они дуралеи, - Кикимора утерла нос кулаком, и сухие листья на ее плечах уныло зашелестели. - А я ж и не знала ничего. Думала - ну, стареет подруга, невмоготу ездить стало. А тут нонешним утром гляжу - Тосин Сын в деревню на тарантайке своей прикатил, бледный такой, Соседку в город забирает, про похороны толкует. У меня аж ветки затряслись! Я все бросила, в охапку сорвалась, да прямо к старухе в торбу и прыгнула. Насилу успела. Попрощаться-то надо, Никитушка. По-человечески надо.

Кикимора обвела прихожую мутным взглядом и вдруг всплеснула руками-ветками, отчего с нее посыпалась подвядшая малина.

-Батюшки светы! Балкоша, ты ли, соколик?! Ну и вымахал, обормот, от земли ж не видать было!

Из темноты балкона, неловко переваливаясь, выгреб огромный, несуразный дух. Балконьер выглядел как ходячий памятник советскому дефициту: туловище из смотанных узлом старых рыболовных сетей и проржавевших лыжных креплений "Выборг", вместо носа - треснутый шар-плафон, а на широких плечах грудой покоились пыльные подшивки журнала "Наука и жизнь" за восемьдесят пятый год. Из этой бумажной груды внезапно высунулась маленькая, взъерошенная птичья голова со светлым, призрачным клювом. Дрозденок звонко чирикнул и спрятался обратно в журналы.

- Ой, - Кикимора прищурилась, сочно выдохнув. - А это что за соловей-разбойник у тебя в гнезде пригрелся? Не застала я такого.

- Шильдик это, Киким, - утробно заскрипел Балконьер, и плафон у него на лице согласно мигнул желтым светом. - Ты давно к нам не заезжала, вот и пропустила. Свили у меня на балконе дрозды гнездо за старым холодильником "Зил". Четверо вылупилось. Трое-то крепышами выросли, оперились и улетели. А этот…самый маленький, заморыш, не смог. Баба Тоня наша осенью полезла балкон разгребать, а за коробками тельце сухое лежит. Всплакнула, завернула его в носовой платок с каемочкой и во дворике под сиренью похоронила. А душа его со мной решила остаться. Вот вместе кукуем, подшивками шуршим, - балконный дух тяжело, со свистом вздохнул, и рыболовные сети на его пузе уныло натянулись, - Да только кончилась моя жизнь раздольная. Баба Тоня как квартиру отгенералила, то весь балкон под чистую выгребла. Все на помойку вынесла: и доски, и банки трехлитровые, и дедов мопедный движок. Оставила две табуретки да герань эту несчастную. Нам с мелким и спрятаться-то теперь негде, голышом на ветру сидим. Вот приедут Зять с Внучками, квартиру продадут, а куда мне деваться с этим недотепой крылатым? Кому в новом доме старый хлам нужен?

- Да полно те, Балкош, давай ко мне в огород? У меня сарай большой, заваленный дедовым хламом. Чего тебе в городе этом околачиваться?

- Э, нет, Киким, спасибо. Я ж дух городской, панельный. Куда я в деревню? Да и толку? Дом в Моховом тоже ведь продадут и хлам выкинут. И куда нам тогда? Дальше-то куда?

На эту беспросветную реплику никто не нашелся что ответить. Да и некогда было - людская суета в прихожей наконец-то улеглась. Пожилые Подружки захлопали дверцей духовки, загремели тарелки и половники, и по квартире поплыл настоенный, сытный аромат запеченной курицы и сладковатой кутьи. Жар с кухни медленно расползся по квартирке и постепенно съедал угловую стужу. Теплый желтый свет старого торшера с тканевым абажуром обнял гостиную, сделав ее камерной, укрытой от воющего за окном ветра.

Родственники вымыли руки, вынесли последние тарелки, расселись за столом, и в квартире повисла та самая поминальная тишина.

В теневом мире, прямо бок о бок с людским, вырос свой, изнаночный столик, сколоченный Панеличем из обрезков советского ДСП и старых газет. Духи расселись. Первые минуты по обе стороны реальности были неловкими, тяжелыми. Люди замерли, глядя в пустые тарелки, не решаясь начать трапезу. По скромному предложению Сына почтили минутой молчания бабу Тосю. В изнанке Панелич тоже поднялся, сурово выпрямив спину, и вся его невидимая банда притихла, отдавая дань уважения хозяйке.

Люди за столом немного помялись, прогрелись, Зять разлил по первой. И потихоньку, слово за слово, атмосфера начала оттаивать. Послышались первые робкие смешки и шутки.

- А помните, - негромко произнес Сын, - как мама на свой семидесятый юбилей заявила, что ей скучно, и пошла на курсы экстремального вождения? Инструктор седой от нее убегал, когда она на этой своей "Ладе" полицейские развороты на льду крутила!

За столами прыснули.

- Дааа, Тонечка умела удивить, - подхватила Подружка, утирая слезу. - А как она Внучку поддержала? Вся семья же орала: "Куда ты из юридического уходишь, дура, без диплома останешься!". А Тоня приехала, кулаком по столу стукнула, всучила ей первый профессиональный миксер и сказала: "Пеки, девка, у тебя талант" . И вон теперь сидим с главным кондитером в городе, к ней за тортами за месяц записываются!

Посыпались воспоминания - теплые, живые. Люди вполголоса делились рассказами, а потусторонняя компания в углу тихонько поддакивала и дополняла их. Прошлое оживало в обоих мирах, наполняя двушку общей светлой печалью.

Но стоило людям притихнуть, как в изнанке повисла пыльная, полынная грусть. Панелич тяжело вздохнул, глядя на притихших духов, и его голос заскрипел, будто рассохшиеся паркетные половицы.

- Поговорят и разойдутся, - тихо обронил он. - Год-другой, вещи вынесут, обои новые поклеют. Ты, Паровичок, по другим квартирам поплывешь уют наводить. Белланка с книгами в библиотеку переедет - родственники вон уже договорились. Кикимора в деревню вернется, Травница - в подъезд… Останемся мы с тобой, Балкоша, вековать в пустой коробке. Смотреть, как чужие жизни мимо бегут.

Балконьер в углу неловко заскрипел ржавыми петлями и зашуршал в темноте старыми занавесками.

- Слышь, Панелич, ты не злись на меня. Я тут это, к Соседке решил переехать, - просипел он. - Она вон обмолвилась, мол Тоня молодец, балкон разобрала. А у нее самой там хлама многолетнего полно. Пропадем мы тут с Шильдиком на сквозняке.

Домовой медленно повернулся к окну, где за глухой вязью морозных узоров, набирала силу шальная вьюга.

- Иди, чего уж. Все правильно, - с горькой улыбкой отозвался старик. - Так жизнь и идет. Все в итоге остаются в одиночестве, всех забывают. Тося же одна из живых обо мне знала и помнила. Гостинцы вон на холодильнике оставляла, здоровалась по возвращении. Вы-то ладно, разбежитесь кто куда, пристроитесь. А я здесь останусь один, в пустой коробке. Новые въедут - принесут свой уклад, свои правила, я им без надобности.

Его каменные пальцы нырнули в карман безрукавки и бережно выудили оттуда маленькую конфету в потертом фантике.

- Последний Тосин гостинец, - тихо проскрипел он, глядя на нее. - Засохла совсем. Больше не будет.

Паровичок, скрестив ноги по-турецки, легкомысленно свистнул, обдав духов теплым душистым паром.

- А давай поспорим, Панелич? На эту самую ириску! Что не забудут тебя. Что новые приедут - и тоже тебя зауважают. Не пааарься ты так. Память - штука упрямая, она сквозь любой евроремонт прорастет. Главное - за вещи и за людей не цепляться, если их срок уже вышел. Отпусти ты Тосю со светлым сердцем, она свое отжила на "отлично". Притрешься ты к новым. Жизнь ведь не кончается, пока в окнах свет горит, а на плите чайник свистит.

Панелич угрюмо посмотрел на сморщенный фантик в своей огромной ладони, потом на весело парящий силуэт.

- На ириску, говоришь? - губы старика тронула едва заметная, горькая усмешка. - Ладно. По рукам, пузатый. Посмотрим, чья возьмет.

Словно в поддержку слов Паровика и его упрямой надежды, Рыжик спрыгнул с коленей Панелича и стал вальяжно ластиться, тереться о ноги Внучки.

Девушка вдруг вздрогнула, посмотрела под ноги, словно почувствовала давно забытое прикосновение, и улыбнулась:

-Ой, а помните кота рыжего? Помните, как дЕда его любил? Ведь когда баб Тося принесла мокрый комок домой, он топал ногами и кричал: "Никаких котов в моем доме!", а в итоге души в нем не чаял. А бабуля любила рассказывать, как Рыжий сосиску со стола стащил, а дед вину на себя взял. Еще передразнивала его басом: “Тонечка, не ругайся, это я их съел, проголодался!”, а потом заливалась смехом, говоря, что сама видела, как кот с сосиской во рту заползал под диван.

За столом вновь поднялся теплый прибой голосов - живой, раскатистый, один за другим вытаскивая на свет старые истории.

Кикимора довольно квакнула, толкнув Панелича в бок:

— Видал, Никитушка? А Паровик-то правду балакает! Деда вон сколько лет как в землю закопали, а помнят же. Мужик-то какой был - золото! Рукастый, не пьющий, честный. Как он с огородом моим управлялся, как картошку окучивал, а баньку какую сварганил - любо-дорого вспомнить!

Книжная Фея изящно постучала ложечкой о чашку и снисходительно улыбнулась.

- Разумеется, милая КикИ. Безусловно, у него был, хм, весьма практический, но примитивный ум. Очаровательный в своей простоте работяга. Но давай все же оставаться реалистами: его душевный склад был, мягко говоря, неприхотлив. Золотые руки - это чудесно, но они едва ли компенсируют полное отсутствие культурного багажа. Все-таки он был слишком приземленным человеком, бесконечно далеким от тонкой духовности нашей Тонечки.

Травница, до этого тихо поглаживающая несчастные листья герани, мягко качнула головой.

- Начитанность твоя, Беллания, делу не поможет, когда крыша протекает, - негромко, но жестко прошелестела она, - Любовь - она ведь не в стихах, она в делах живет. Дедушка, может, и простоват был, а Тонечке садик под окнами сажать помогал, каждый куст сирени в землю устраивал. А скворечник? До сих пор на березе держится, птицы каждую весну поют. А когда ЖЭК нас годами игнорировал, он же сам пошел, краску купил и весь холл на первом этаже в одиночку покрасил. Чисто сделал, с душой. А как дедушка умер - так и холл наш постепенно чахнуть начал, блекнуть, словно эта герань без полива.

Травница вновь с грустью приобняла горшок.

-Как же она, бедненькая, здесь останется-то, всеми забытая?

- Не кручинься, Зеленка. Я подсоблю, ее в Моховое заберут! - подала голос Кикимора, тыча пальцем в сухой стебель. - В деревне воздух чистый, земля жирная, навозом ее подкормим - зацветет как миленькая!

- Замерзнет она в Ваших кустах зимой! Ее надо на подоконник на десятый этаж. Там и солнышко, и полив по графику. В подъезде она на виду будет, для общего пользования!

Тут спор прервал заливистый, громкий хохот Невестки.

- Ой, не могу! - восторженно взвизгнула эффектная женщина, напрочь перебивая и гул живых. - Господа, а Антонина Анатольевна-то наша той еще озорницей была!

Женщина, с совершенно неуместным для поминок весельем, держала в руках стопку глянцевых книжек. Оказалось, самая нижняя полка была до отказа забита книгами, чьи обложки пестрели портретами томных девиц в объятиях мускулистых красавцев. Страницы были изрядно потрепаны, зачитаны до дыр и буквально искрились словами "трепет", "необузданный" и "страсть".

В изнанке воцарилась гробовая тишина. Все духи медленно повернулись к Книжной Фее. На ее пышном подоле, где секунду назад изящной волной струились заумные цитаты, буквы вдруг бешено запрыгали, перепутались и сложились в неоновые строчки: "Его горячее дыхание опалило её обнаженные плечи…".

Паровичок аж подпрыгнул, заливаясь победным, лукавым свистом:

- Опачки! А ты, оказывается, у нас тоже озорница, Белланка! А строила-то из себя, строила! Институтская барышня, голубая кровь! А сама из дешевого чтива вышла!

Фея замерла. Ее тонкие плечи задрожали. Казалось, что она сейчас разрыдается от позора и растает, но вдруг она вскинула голову. Глаза ее за оправой очков вспыхнули яростным, гордым огнем.

- Да, из чтива! И что?! - ее голос зазвенел, как дорогой хрусталь. - Да, я родилась на этих дешевых, пахнущих скверным клеем страницах! Но именно этими книжками Антонина зачитывалась, пока с дедом не познакомилась, и когда ей было выть охота от одиночества после его смерти! Они дарили ей тепло, когда за окном ливни лили, а вы все своими делами были заняты! Да, мы не выбираем, где рождаться и в каких обложках появляться на свет. Но мы выбираем, как жить и чему учиться! Я выучила Достоевского и Чехова наизусть, пока стояла на соседних полках! Но я горжусь тем, что скрашивала ее вечера историями про страстных пиратов! Потому что это была ЕЕ радость!

Фея замолчала, тяжело дыша. Подол платья медленно остывал, неоновые буквы дешевой страсти тускнели, возвращаясь к высоким строкам. Она зажмурилась, готовая к новому граду насмешек, и втянула голову в плечи.

Но духи молчали. Паровичок виновато прикусил свой язык и стыдливо приспустил пар в сторонку.

Панелич хмуро посмотрел на притихшую фею и его грубая ладонь медленно, но бережно опустилась ей плечо.

- Ну и дура же ты, Белланка, - негромко, без злобы пробасил Палыч. - Классика-шмассика. Тонечка наша, думаешь, обложки и высокий слог любила? Истории-то разные бывают. Главное, чтоб душу грели.

Кикимора молча придвинулась ближе и аккуратно, кончиком сухой ветки, поправила Фее замявшуюся складочку платья, Шильдик, еще недавно прячущийся от скандала в Балкошкиных полочках, ободряюще чирикнул и заворковал, а Травница тепло улыбнулась своей цветущей улыбкой.

В гостиной у живых Внучка мягко обняла Невестку за плечи, забирая книжку: "Ладно тебе, мам, не смейся. Бабушка просто любовь любила" .

-Да знаю я, доченька, - смахнув слезинку с щеки, тихонечко ответила женщина и заигрывающе обратилась к мужчине, который терпеливо дождался, когда последняя посуда со стола будет отнесена на кухню, и уже складывал стол: - Ну что, муж, не будешь ревновать, если я несколько книжечек заберу?

Супруг на секунду замер, удерживая на весу тяжелую деревянную створку стола, хмыкнул в усы и устало, но ласково сощурился:

- Забирай, конечно. Только чур по ночам со своими графами не вздыхать, а то точно приревную. И это… горшок с подоконника тоже возьми, попробуем у себя на балконе выходить.

Створки стола с глухим стуком встали на место, вымытая посуда вернулась в сушилку, лоточки с недоеденной едой утрамбовались в пакетах.

Невидимые жильцы тоже уже свернули свое призрачное застолье. Пришло время прощаться. Книжная фея, впервые в жизни забыла про свой аристократический пафос и крепко обняла каждого друга, а потом, поправив подол, юркнула прямо в сумку к Невестке - сторожить свои бульварные романы. Кикимора, громко высморкавшись краем полынного платка, с причитанием: “Не поминайте лихом”, перекочевала к Соседке в баул, поближе к Моховской земле. Балконьер застенчиво попрощался и, бережно придерживая у груди притихшего дрозда, вылез наружу и пополз по родному фасаду вверх, на десятый этаж - обживать свой новый дом. Травница, обдав напоследок всех ароматом сушеной гвоздики, упорхнула сквозь щель на лестничную клетку - заботиться о своей подъездной плантации.

У вентиляционной решетки остался только Паровичок. Он посмотрел на суровый профиль старого друга и тихонько свистнул на прощание:

- Слышь, Палыч, ты ириску-то из кармана на батарею положи, ладно? Я мягкие люблю, заскочу как-нибудь пожевать.- он игриво подмигнул на прощание и с легким шипением окончательно упарил в темный зев вытяжки. Полетел греть чайники в другую семью.

Последние гости вышли из квартиры. Многоголосый людской гул, еще минуту назад заполнявший коридор, сменился мертвенным звоном тишины. Панелич растерянно стоял в полной темноте, продолжая побелевшими костяшками сжимать ириску в кармане.

- Победил, - с горечью прошептал домовой в пустоту потолка, признавая ошибку Паровика.

Вдруг замок щелкнул. Входная дверь приоткрылась, прорезая темноту коридора полосой желтого света прямиком до кухонного стола. Внучка быстренько прошмыгнула внутрь. Зашуршав пакетом, она достала открытую пачку "Юбилейного" и бережно положила ее на скатерть. Девушка прикрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь навсегда сохранить в памяти этот неповторимый бабушкин запах: старых книг, залежалой одежды и горячего ужина.

- Мам, ну ты чего? Лифт приехал, пошли! - в кухню ворвался малой с шапкой набекрень. Заметив пачку, он тут же потянулся к ней: - О, печеньки!

-Оставь их, сынок, это для домового, - Внучка мягко перехватила ладошку сына. Она присела перед ним на корточки и, бережно поправляя шапку, заглянула в удивленные глаза мальчишки. - Бабуля Тося всегда говорила, что Никита Панелевич тут главный. Пусть помянет ее.

- А кто такой домовой? Он хороший?

- Самый лучший. Он меня, маленькую, от всех подкроватных монстров защищал. Пойдем…

Дверь захлопнулась, отсекая свет. В гулком эхо подъезда, начали удаляться шаги, но Панелич все еще отчетливо слышал затихающий голос Внучки, которая прямо сейчас передавала память о нем дальше - своему сыну.

Старый домовой добрел до стола и тяжело опустился на табурет. Из темноты под столом бесшумно вынырнул рыжий призрачный силуэт. Кот запрыгнул к нему на колени и ободряюще боднул товарища в грудь.