Под ледяными облаками
В тёплом приглушённом свете ламп мерно тикали старые механические часы.
— Ба, а что такое небо? — звонкий детский голос нарушил сонную тишину каюты.
Мелкие морщинки на лице женщины дрогнули. Её сухая ладонь замерла, так и не дотянувшись до непослушной рыжей прядки на лбу девочки.
— Небо — это...
Ева замолчала, мягко поглаживая худенькое плечико правнучки. Её взгляд, устремлённый куда-то внутрь себя, сквозь толщу прожитых лет, потемнел от нахлынувших воспоминаний.
— Ну, Ба-а-а! — приподнявшись на локте, девчушка нетерпеливо заглянула в родное лицо. — Чего молчишь? Не знаешь, что ли? А мама говорила, ты дольше всех живёшь и всё-всё на свете знаешь!
Вынырнув из задумчивости, женщина тихо засмеялась и поправила сбившееся одеяло.
— Раз мама так говорит, значит, так и есть... А сама-то ты как думаешь? Знаешь, что такое небо?
Радостно закивав, Аврора подскочила на кровати и широко размахнула руками, едва не задев низкий потолок отсека.
— Небо — это во-о-от так! — матрас коротко скрипнул, когда его коснулись оторвавшиеся было пяточки. — И во-о-от так! А ещё... А ещё там плавают эти. Облака!
— Тише, тише, егоза, — Ева с улыбкой похлопала по месту рядом с собой. — Присядь.
Сделав последний прыжок, ребёнок плюхнулся на матрас и послушно подобрал ноги.
— Ты права, — проговорила женщина, мечтательно глядя сквозь глухую бетонную стену. — Небо очень, очень большое. В детстве я часто смотрела на него из-под купола центральной оранжереи. Любовалась тем, как плывут искусственные облака или перемигиваются голограммы звёзд. И иногда казалось: стоит лишь протянуть руку — и коснёшься этой бесконечной синевы...
— А бесконечно — это как? — Аврора задумчиво пожевала губу. — Как отсюда до столовой?
— Немного дальше, мой цветочек. — Ева ласково погладила замазанную антисептиком коленку девочки. — А настоящие звёзды — и того дальше.
— Звёзды? — малышка старательно нахмурила светлые брови, комично подражая кому-то из взрослых. — Это такие лампочки, как у нас на потолке?
— Почти. Только наши лампочки — они здесь, рядом. Греют и светят сейчас. А звёзды... Это огромные жаркие шары, летящие сквозь тьму так далеко от нас, что, глядя на их свет, даже не знаешь — живы они ещё или уже давно погасли.
— Это как? — опешила девочка.
Ева тяжело вздохнула, понимая, что сказала лишнего.
— Мы собирались спать, малыш. А такой разговор затянется не на один час.
— Не хочу спать! — Аврора яростно замотала головой, отгоняя сон. — Не хочу! Не хочу! Не хочу!
— Ладно, ладно, сдаюсь, — примирительно улыбнулась женщина. — А про звёзды послушать хочешь?
— Да... — девочка с явным подозрением прищурилась, глядя на слишком быстро уступившую прабабушку.
— Тогда давай договоримся. Я разрешу тебе не спать до самого утра. И расскажу всё о звёздах. А ты взамен ляжешь рядом, укроешься и будешь лежать тихо-тихо с закрытыми глазами. Идёт?
— Прям до утра можно?
— Конечно, родная. — Ева откинула край тяжёлого одеяла. — Ныряй.
Довольно улыбаясь, девчушка юркнула в постель и свернулась клубочком, прижавшись щекой к боку женщины.
— Умница моя... Ну, слушай. Давным-давно...
В тишине тесной каюты мерно тикали антикварные часы. Их длинная стрелка дрогнула, добравшись до отметки полуночи, и внутри механизма раздалось тихое, мелодичное треньк.
ДЗЫНЬ!
Гаечный ключ сорвался, стесав металлические грани. Рука по инерции дёрнулась вперёд и задела шершавую трубу.
— Чтоб тебя...
Я слизнула с костяшек проступившую кровь, почувствовав, как на зубах скрипнула стальная крошка. Сплюнув, накинула на гайку ветошь и примерилась снова.
— Ро, твои показатели падают, — голос из коммуникатора едва перекрывал сигнал тревоги, льющийся из динамиков. — Ты слишком долго возишься. По протоколу нужно обесточить узел и настроить работу системы в обход. К ремонту вернёмся позже.
— Подожди, я ещё смогу...
— Не сможешь, — Ида была непреклонна. — Нарушение протоколов приведёт...
— А отключение узла рекомбинации приведёт к кислородному голоданию нескольких этажей!
— Там всего лишь низинники, Ро.
— Там люди! — я мотнула рукой, вызывая интерфейс ИскИна. — Гея, отключить внешнюю связь!
— Аврора, ты не посме...
Реплика напарницы прервалась на полуслове.
— Посмела, — буркнула я, хватаясь обеими руками за гаечный ключа.
Упереться ногой в переборку, навалиться всем телом. Рывок. Приварившаяся гайка со стоном прокрутилась по резьбе, но ключ окончательно сорвал грани даже сквозь ткань. Неважно, дальше и так справлюсь. Руки действовали автоматически, намертво заученными движениями.
В чём Ида была права — так это в моём состоянии. Лёгкие горели огнём, а зрение начало медленно заволакиваться тёмной пеленой, совсем не связанной с красными аварийными лампами отсека.
Не прерывая работы, я глянула на жизненные показатели на коммуникаторе. Рваный сердечный ритм, критическая сатурация. Надо сегодня закончить пораньше и навестить её.
Выключив плазменную сварку, я критически осмотрела шов и щёлкнула тумблерами. В магистрали загудел нагнетаемый газ. Ну, вроде не травит. На некоторое время такой кустарной заплатки хватит, а там изготовят новый узел. Аварийные фонари моргнули в последний раз и отключились, смолкла сирена. Загудели, разгораясь, лампы основного света.
Глубоко вдыхая посвежевший, с техническим привкусом воздух, я начала собирать разбросанные инструменты. Машинально спрятала под воротник выскользнувший жетон на цепочке. Не сможешь, не сможешь... Смогла, как видишь. Ключ только повредила, придётся заменить. Впрочем, по шее я получу не за это...
— Что ты себе позволяешь? — ото льда в голосе Иды по спине пробежали мурашки. — Отключать оператора во время ремонта — это грубейшее нарушение статьи 18-03 протокола...
Она как из воздуха материализовалась за моей спиной, стоило захлопнуться шлюзу отсека.
— И ещё десятка пунктов внутреннего устава, — подхватила я. — Закончилось-то всё хорошо. Смотри, работает исправно. И у людей будет кислород.
— Судьба низинников волнует меня в последнюю очередь, — девушка сложила руки на груди. — А за твои нарушения выговор получит вся смена.
Вроде ругается, а лицо остаётся спокойным — всё те же рыбьи глаза, всё та же идеальная белобрысая причёска. Ни волосок не выбился, хотя из операторной путь неблизкий, Ида явно бежала.
Я открыла было рот, чтобы ответить, но коммуникатор на запястье мелко задрожал. Экран окрасился в тревожный красный цвет, а линия сердечного ритма вытянулась в прямую.
— Извини, — бросила я на ходу, огибая напарницу, и рванула по коридору.
— Куда?! — ударил мне в спину удаляющийся голос. — Смена ещё не закончилась!
Да плевать я хотела на твою смену. Её сердце перестало биться.
Поворот, снова поворот. Ещё один. Бесконечная вязь коридоров и отсеков. За свою недолгую жизнь я выучила их наизусть. Каждый шток и закоулок. Несложная в целом задача, если весь твой мир — этот бетонный лабиринт. Испытываю ли я неудобство? Ни капли. Другого я и не знала. Он даже кажется мне уютным. Безопасным. В отличие от огромных свободных залов Верхних уровней, о которых рассказывала прабабушка. Её воспоминания на фоне моей действительности кажутся чем-то невозможным. Да и кто даст гарантии, что они правдивы, а не выдумка угасающего разума? Всё-таки жизнь её была долгой, очень долгой. Настолько, что Ба застала Исход.
Я бросила короткий взгляд на коммуникатор и припустила ещё быстрее. Успею ли я попрощаться?
Тревога внутри заворочалась, как кузнечные меха. Ба уже давно очень слаба. И причина тому банальная — старость. Но мне, привыкшей чинить всё, что ломается, смириться с этим сложнее всего.
Нырнув в очередной шлюз, я обогнула огромные движущиеся шестерни и хотела было бежать дальше, но остановилась. Показалось? Слева в глубине, прямо под опускающимся циклопическим зубцом, мелькнул грубый ботинок.
Устройство на руке вновь вздрогнуло. Надо бежать, времени совсем нет...
— Да чтоб тебя!
Резко развернувшись, я пересекла зал и нырнула в сужающееся пространство. Ну, так и есть. В дальний угол забился не самого опрятного вида малец.
— Иди-ка сюда!
Схватив за руку, я со всех сил потянула на себя упирающегося ребёнка, чувствуя спиной касание шестерни. Лохматое чудо расставило конечности в стороны, стараясь зацепиться.
— Да не упирайся же ты, балбес! Раздавит!
Давление в позвоночник стремительно увеличивалось, отчего альтруистичный порыв начал уступать место паническому: "Ну его к чёрту, пусть помирает, раз так хочет, а мне нельзя!" Зарычав, я схватила ребёнка второй рукой и дёрнула так, что хрустнули суставы. Парень с писком вылетел на свободное пространство.
— Зачем ты это сделала?! Меня же теперь поймают!
И это вместо благодарности. Не делай людям добра. Слетевший с его ноги ботинок с мерзким хрустом затянуло под опустившийся зубец. Мальчишка громко сглотнул, уставившись на остатки обуви.
В коридоре эхом раскатился тяжёлый, ритмичный топот.
— Полагаю, это за тобой?
Мальчик судорожно кивнул и вжал голову в плечи.
— Сестрёнка, не сдавай, а?
И если виноватый вид был явно наигранным, то страх — настоящим. Судя по состоянию одежды, паренёк из низинников. А незаконное проникновение жителя нижнего яруса к нам жестоко каралась. Вне зависимости от возраста нарушителя.
— Сюда, — вздохнув, я схватила его за шиворот и потащила к стене.
Подцепила ногтями край технической панели и, откинув решётку вентиляционного штока, подтолкнула ребёнка в темноту.
— Лезь!
Малец юркнул в узкую щель с проворством крысы. Я захлопнула панель ровно за секунду до того, как из-за поворота вывернули двое патрульных. Притворившись, что сосредоточенно вожусь с креплением, я проводила их боковым зрением. Они мазнули по мне безразличным взглядом — просто ещё один инженер на смене — и промчались мимо.
Как только их шаги стихли, я легонько постучала костяшками по решётке.
— Сиди тихо, пока не уйдут на другой этаж,— бросила я, не дожидаясь ответа. - И больше не лезь в машины.
Мой коммуникатор издал протяжный, тоскливый писк.
Сердце ухнуло куда-то к желудку. Я сорвалась с места, стараясь выбросить спасённого мальчишку из головы. Если хватит сообразительности и удачи — сможет уйти. А нет — я сделала всё, что могла...
Поворот. Ещё один. Шлюз жилого сектора.
Я влетела в каюту, едва не сорвав дверь с направляющих. У кровати суетился медицинский дрон, а на настенном мониторе медленно, очень слабо, но всё-таки поднималась зелёная кривая.
Откачали. Успела.
На кровати, под тяжёлым диагностическим одеялом, лежала моя самая близкая женщина. Когда-то она была невероятно красивой, хотя так, наверное, все говорят про своих родственников. Но моя Ба и правда была такой — старые записи в журнале колонии не врут. Сейчас же от её красоты осталось лишь воспоминание: пергаментного цвета кожа туго обтягивала заострившееся лицо. Прабабушка казалась такой крохотной, хрупкой, почти невесомой. Прозрачные веки мелко подрагивали, а бледные губы сжались в напряжённую ниточку. И пусть. В моей памяти она навсегда останется яркой, громкой, быстрой — будто живой нейтринный двигатель, запертый в человеческом теле.
Отдышавшись, я пролистнула логи медицинского дрона. Дозировки, время отклика, скачки жизненных показателей... Ресурсов на реанимацию ушло много, придётся взять пару лишних смен, чтобы долг не повесили на маму.
На стене коротко, мелодично тренькнули механические часы.
— Два часа дня... — едва слышно прошептала женщина.
Она попыталась приподняться, но лишь всколыхнула паутину опутавших её трубок и проводов. Подслеповатый взгляд прополз по тесному помещению и остановился на мне.
— Аврора, ты пришла... Рано сегодня.
Я сжала её едва тёплые пальцы.
— Ты меня напугала...
Ба слабо, но очень светло улыбнулась.
— День в самом разгаре, значит, и мне уходить ещё рано.
Эта её привычка — отсчитывать время суток... Такая же архаичная, как и она сама. В нашем мире давно не было Солнца, а день от ночи отличался только яркостью искусственного освещения.
— Расскажи, как твои дела, цветочек.
Со вздохом я присела на край кровати и, не выпуская её сухую ладонь из своих рук, начала говорить.
Об изматывающей смене, о поломке фильтра, об испорченном ключе. Я даже не была уверена, что она меня отчётливо слышит, но ей важно было само моё присутствие. Не быть одной. Так странно: в замкнутом пространстве колонии, где люди почти топчатся друг у друга на головах, мы остаёмся в истинном одиночестве лишь в двух случаях: когда рождаемся, и когда готовимся умереть.
— Ида, как всегда, рациональна до жестокости. Её мать была такой же. Расчётливой, грубоватой, — Ба слабо улыбнулась мыслям. — Но близкими дорожила. Не обижайся на подругу, она дитя своего поколения.
— Мы ровесницы, но для меня все люди важны, а не только жители нашего яруса, — прозвучало, наверное, слишком сварливо.
Женщина хрипло засмеялась.
— А ты — моё дитя. Я заразила тебя духом авантюризма и любовью ко всему живому, — посмотрев в низкий потолок каюты, она медленно выдохнула: — Ты бы и с деревцами обнималась, если бы они всё ещё росли...
— Деревья, как и большинство "той" растительности, оказались неспособны прижиться в закрытых гидропонных системах. А почва...
— Знаю я, знаю... Почва — рассадник микроорганизмов, бесконтрольный рост которых может угрожать колонии... — Ева прикрыла глаза. — Я сама помогала писать эти правила.
Она с трудом повернулась набок, накрывая мою ладонь второй рукой.
— Но видит бог, я бы многое отдала, чтобы ещё хоть раз увидеть молодой одуванчик. Вдохнуть его запах, чтобы нос окрасился в жёлтую пыльцу... Аврора, ты бы видела его цвет! Он как маленькое солнышко...
Хрипло закашлявшись, женщина бессильно откинулась на подушки.
— Ты устала, Ба. Отдохни.
— Конечно, дорогая, — произнесла она, послушно закрывая глаза. — Ты права... Ты права.
Я посидела ещё немного, вслушиваясь в гудение аппаратуры и разглядывая сложную вязь морщинок на родном лице. Убедившись, что прабабушка крепко заснула, я тихо поднялась и вышла из каюты.
И нос к носу столкнулась с Идой.
Она попыталась сделать вид, будто только подошла. Но ещё когда дверь отъезжала в сторону, я успела заметить: подруга подпирает спиной противоположную стену. И стоит так уже давно. Возможно, пришла почти одновременно со мной.
— Ммм... Как ба... Как Ева?
— Нормально... — разговор с прабабушкой заставил меня так глубоко уйти в себя, что ответила я на автомате.
— И всё? — Ида прозвучала откровенно недовольно.
— Что?
— И это всё? Просто "нормально"?! Ты бросила смену... — она прервалась, от возмущения беззвучно хватая ртом воздух.
Закончив изображать выброшенную на берег рыбу, Ида взяла себя в руки, разгладила невидимую складку на комбинезоне и ровным голосом продолжила:
— Ладно. В системе я тебя прикрыла, можешь не благодарить.
— Не стоило. Я и так собиралась взять пару лишних смен, чтобы отработать перерасход медицинских ресурсов.
— Зачем это? Никаких смен! У тебя скоро юбилей, ты должна быть отдохнувшей и свежей!
Ах да. Точно. Юбилей. Восемьдесят лет. По меркам колонии — возраст едва вышедшей из отрочества девушки. С нашим сроком жизни впереди у меня оставалась ещё пара сотен лет — и это в худшем случае.
— Ида, я совсем не в настроении праздновать.
— Как это не в настроении? Я уже забронировала зал, согласовала пищевое меню, придут даже ребята из соседних колоний...
У меня вырвался тоскливый вздох. На деле любой такой юбилей — обычные смотрины. Возможность подобрать очередную генетически крепкую пару. Исключительно сухой расчёт, на чувства здесь давно никто не смотрит. Да они и неважны. Даже добровольно созданные семьи в колонии со временем распадались. Слишком долго мы живём — любой партнёр успеет наскучить, если будет мелькать перед глазами сотню-другую лет. Но пары всё равно нужны, особенно в юности. Хотя бы для того, чтобы сдать жизнеспособные эмбрионы.
— И вообще... — снова завела подруга свою шарманку.
— Ида, погоди, — я перебила её, чувствуя, как внутри зреет отчаянный, глупый план. — Скажи, а ты не знаешь, где можно достать живой цветок? Растущий в настоящей земле?
Мой вопрос застал девушку врасплох. Она осеклась и замолчала, нервно теребя пальцами гладкое кольцо на руке.
— Это против правил, — едва слышно, почти одними губами прошептала она.
— Я не спрашиваю тебя, законно ли это. Я спрашиваю — где?
— Откуда мне знать?! — внезапно взорвалась она. — Иди и спроси у тех, кто живёт вне закона! У низинников!
— Точно! — я хлопнула себя по лбу. — Ида, ты гений! Спасибо!
Теперь главное — быстро ретироваться, пока она не опомнилась и не обрушила на меня очередной поток лекций про протоколы, устав и нормы санитарной безопасности.
Я вернулась в зал, где встретила мальчишку — теплилась ещё слабая надежда, что смогу застать его там. Но, найдя лишь пустой вентиляционный шток с аккуратно прислонённой к стене решёткой, смирилась: придётся спускаться на нижние ярусы самой.
Путь лежал через старые штольни и технические лазы — где-то шагом, где-то ползком. Можно было бы, конечно, попытать удачу и пройти через основной шлюз, но там велик шанс, что не повезёт со сменой патруля. Технически никто не запрещал жителям Срединных ярусов спускаться. Но это и не поощрялось, а попытка пройти официально точно стала бы причиной кучи ненужных вопросов — ведь обычно даже мысль о подобном вызывала отторжение.
Преодолев очередную завесу из пыльных проводов и разорванных изоляционных кожухов, я буквально вывалилась на закопчённый пол коридора. И этим совершенно не привлекла внимания — подобных мне, валяющихся в грязи, здесь было предостаточно. Волна шумов, жара и запахов накрыла тяжёлым, почти осязаемым одеялом.
Нижний ярус. Сектор Ядра. Раньше — сугубо технические помещения геотермальных энергетических станций, питающих в меньшей степени системы жилых этажей, а в большей — исполинские сверхдвигатели Земли. А сегодня...
Сегодня это своеобразное гетто для тех, кому не по душе стерильная система правил, уставов и протоколов основной колонии.
Поднявшись на ноги, я отряхнула форменный комбинезон и огляделась. Сказать, что здесь было шумно — ничего не сказать. Громкие гортанные голоса, стук, шипение пара и скрежет металла лились отовсюду. Передо мной, между стихийными торговыми рядами и самодельными лавочками, колыхалось и расходилось волнами целое человеческое море.
— Простите... — невольно вырвалось извинение, когда меня в очередной раз раз грубо толкнул прохожий.
Я вжимала голову в плечи, стараясь касаться других как можно реже. После тихих, размеренных коридоров моего уровня здешняя толчея казалась настоящей пыткой. А ведь я всю жизнь думала, что это у нас тесно...
— Ядро простит, — буркнула неопрятная женщина с измазанным сажей лицом. Она шагнула было дальше, но вдруг резко остановилась и развернулась, беззастенчиво меня рассматривая. — Погоди-ка, погоди-ка... Срединка. Точно, срединка! Эй, Мэст, гляди, к нам срединка свалилась!
Что-то неуловимо изменилось. Гул голосов стих, сменяясь настороженным гудением. Люди вокруг начали оборачиваться, перешёптываться и откровенно тыкать в меня пальцами.
А я-то, наивная, думала, что останусь незаметной в толпе.
- Срединка... — шёпот разносился по залу, отражался от стен и возвращался. - Что она здесь забыла? Она за кем-то пришла? Они так забрали моего деверя...
Вдруг в толпе раздался истеричный женский выкрик: — Она пришла за нашими детьми!
Яркие, противоречивые эмоции заражали людей не хуже вирусов старого мира. Расступившаяся было толпа, начала наседать.
- Вы ошибаетесь, я не... — голос потонул в гомоне.
Люди махали руками, бранились. Плевок приземлился в миллиметре от моего ботинка. Низинники кричали все громче, всё яростнее. Я рефлекторно зажала уши руками. Их было так много, так близко...
В следующее мгновение в уши ввинтился высокий крик. Мой крик.
Паника... Вот как она выглядит. Иррациональная, разрушающая. Сковывающая мышцы, замораживающая разум. За её пеленой толчок в живот казался лишь отдалённым касание, будто всё это происходило не со мной.
Вдруг чьи-то цепкие пальцы резко потянули меня за руку.
- Не тормози, сестрёнка! — раздался совсем близко знакомый юношеский голосок. - А то они тебя разорвут!
Как безвольная кукла, я слепо перебирала ногами, едва поспевая за юрким мальчишкой. Проносившиеся мимо лавчонки слились в один бешеный фон. Моё надсадное дыхание звучало так глухо, будто пробивалось сквозь толщу воды гидропонных бассейнов.
Бег длился бесконечно. И так же внезапно закончился, как и начался. Мальчик прислонил меня к неожиданно горячему стеклу, и я сползла на пол, опустошённо глядя перед собой.
— Вот и какого ляда ты сунулась к Ядру? — зашептал запыхавшийся малец. — Хоть бы переоделась! Ну или сразу с транспарантом вышагивала: "Срединка, пришла за тумаками"!
— Извини... — пролепетала я пересохшими губами.
— Извиняется она... — мальчик как-то совсем по-взрослому сплюнул в сторону. — Чем ты думала? А если бы я не оказался рядом?
— Прости... — почувствовав, как по щекам начинают бежать непрошеные слёзы, я прижала руки к лицу.
— Эй, эй, ты чего? — паренёк стушевался, разом растеряв напускную важность. — Чего слякоть разводишь? Подумаешь, побегать пришлось... Перестань!
Мальчик неловко погладил меня по голове. И, поддавшись порыву, я вцепилась в него, уткнувшись лицом в поношенную курточку. И плакала. Долго, навзрыд. Слёзы уносили с собой тяжесть последних недель — бесконечные поломки, попытки согреть первые этажи яруса... И с каждым днём угасающую Ба. После них в голове становилось так пусто и тихо. Будто в мире не осталось ничего, кроме потрёпанной ткани у моего лица, тёплых детских рук и едва слышного успокаивающего бормотания.
А когда слёзы закончились, я молча сидела, прижав гудящий затылок к стеклу и наблюдая, как свет от потоков магмы расползается по стенам и полу. Оттенки красного и оранжевого раскрашивали пространство вокруг в неожиданно тёплые, живые тона. И не скажешь, что от всемогущей стихии нас отделяла прозрачная преграда в несколько сантиметров.
— Сестрёнка... — жалобный голос разорвал тишину. — Нам надо идти...
Собрав себя по кусочкам, я поднялась на ноги.
— Ты прав, веди.
— А... куда?
— Туда, где безопасно, — я осмотрелась по сторонам. — Ну или хотя бы немноголюдно.
— Тогда ко мне домой, — кивнув своим мыслям, мальчик вновь схватил меня за руку и потянул вперёд. — Меня Шурка, кстати, звать.
— Аврора. Очень приятно, и... спасибо.
— Спасибо на галету не намажешь! — хмыкнул он и вновь опасливо оглянулся. — Ты же не начнёшь опять реветь?
— Не начну, — улыбка сама собой выплыла на моё лицо. — Больше не начну.
И вновь вереница сбоек и коридоров. С той лишь разницей, что сейчас я внимательно смотрела по сторонам. Низинники жили бедно, но дружно. И очень тесно. Самое большое удивление вызвало количество детей разных возрастов. Подозрение червячком заползло в мысли.
— Шурка, а скажи, сколько тебе лет?
— Я уже взрослый! — гордо пропыхтел мальчик, огибая очередную лавку с неприметными мелочами вроде ложек и вилок. — Мне целых десять лет!
От удивления я спотыкнулась, но быстро взяла себя в руки. Десять лет, взрослый...
— А где твои родители?
— А родителей нет, — неожиданно спокойно отозвался Шурка. — Ушли к Ядру, я совсем малёк был. Даже имён их не помню, не то что лиц.
— Как же ты выжил?
— Меня дед к себе забрал, — мальчик остановился, прикидывая путь дальше. — Так-то он мне не дед. Вообще чужой мужик. Но хороший — многих сирот вырастил. Скоро с ним познакомишься.
Перед нами вырос скромного вида барак, притаившийся между скальными выступами.
— Вот и пришли. Проходи, не стесняйся.
Внутри оказалось на удивление уютно — стены и пол укрывали ткани, а в воздухе витал странный терпкий аромат.
— Деда-а-а! Ты опять свою бурду заварил?
Ворох вещей в углу комнаты зашевелился, на свет показалась ещё крепкая, но явно старческая ладонь.
— Не кричи, Шурка. Не пожар, — отозвался низкий с хрипотцой голос.
Вслед за рукой на свет появился и её хозяин — седой, как стальная сетка фильтров, мужчина. Высокий, не по-старчески крепкий, с густой, до самых бровей, бородой.
— Кого ты там опять притащил?
Подслеповато щурясь, он уставился на меня правым глазом. Левый же почти полностью закрывало бельмо.
— Оп-па, срединка, — протянул он угрюмо. — Что ты забыла в Ядре, девочка?
— Здравствуйте, — я едва удержалась, чтобы не втянуть голову в плечи, ожидая повторения событий в зале.
— Это Аврора, деда Бор, — влез в разговор Шурка, плюхаясь за низкий стол. — Я рассказывал, как она меня от патруля спрятала.
Взгляд мужчины разом потеплел. Он хлопнул в огромные ладошки и уселся на пол, скрестив ноги.
— Так бы сразу и сказала. В гости, что ли, пришла? Рисковое решение, но приятное.
— Я не совсем к вам... Но думала, вы сможете мне помочь, — заметив взметнувшуюся бровь, я торопливо продолжила: — Не бесплатно, конечно.
— Не бесплатно... — Бор поскрёб бороду. — И чем платить собралась? Ваши кредиты у нас не в ходу.
Вопрос хороший, а главное, своевременный. Стоило подумать о нём раньше. Но, к своему стыду, я так была занята мыслями о финальной цели путешествия, что критическое мышление разом отказало.
— Например... починить что-нибудь могу. Я инженер.
— Починить... по-чи-нить, — мужчина вновь потёр подбородок и вдруг хохотнул. — А это ты к месту! У меня водные фильтры накрылись. Смогёшь?
Хлопнув по поясу, я удовлетворённо отметила, что инструменты каким-то чудом не потерялись по пути.
— Ведите.
Оказавшись перед захиревшим механизмом, я, наконец, почувствовала себя в безопасности. Всё-таки с техникой легче, чем с людьми — на любой вопрос есть простой или не слишком, но логичный ответ. Любую поломку можно починить, или в крайнем случае заменить.
Пока руки выполняли работу, мозг размышлял. Бор, или дед, как назвал мужчину Шурка, выглядел не то чтобы старым. По нашим меркам он был немногим старше моей мамы. Однако малец говорил, что десять лет — это взрослый, а значит...
Приладив кожух фильтра на место, я провела пальцем по пятну ржавчины на металле. Странно, этажи Ядра, судя по журналу колонии, были построены после нашего яруса. В изначальном плане на этой глубине пробили только технические помещения для обслуживания геотермальных энергостанций. Но после Исхода, когда жить на средних этажах стало тесно, люди постепенно спустились сюда. Для нашего яруса прошло пара поколений...
— Ну что там? — раздался за спиной голос Бора.
Щёлкнув переключателями, я прислушалась к бульканью в трубах. Внешние колбы с шипением наполнились водой — вначале мутной, с примесями. Но от резервуара к резервуару жидкость светлела.
— Проверим-ка!
Старик снял с крючка помятую кружку и наполнил её. Пристально всмотрелся, сделал небольшой глоток, причмокивая губами. И окатил меня хмурым взглядом, от которого внутри всё похолодело.
— Что-то не так? — тихо спросила я.
— А ты как думаешь, девочка?
Неужели я где-то ошиблась? Да быть того не может, я же сотню раз работала с фильтрами! Да, состояние наших получше внешне, даже при условии, что они старше, но всё-таки!
— Я...
Мужчина вдруг широко улыбнулся, допил стакан одним огромным глотком и хлопнул меня по спине так, что клацнули зубы.
— Фильтр с завода так прекрасно не работал! Вот спасибо, вот это удружила! Пойдём чаю заварим свежего и поговорим, что тебе нужно. Чем смогу, помогу.
В комнате Бор достал маленький керамический чайничек с трещиной на боку и засыпал в него какие-то бурые сухарики. Дождался, пока забурлит вода в бойлере, и залил их кипятком. По жилищу сразу распространился незнакомый запах, отдалённо напоминающий тот, что издают отработавшие водоросли.
— Садись, Аврора, в ногах правды нет, — мужчина расставил по столу разномастные кружечки. На одной облупилась краска, у другой не хватало ручки, они были из разных наборов, но обе из старой, антикварной керамики.
— Что это? — из чайничка полилась остро пахнущая тёмная жидкость.
— Чай, — Бор с кряхтением сел напротив. — Ты пей, пей, не стесняйся.
Он с хитрецой в глазах наблюдал, как я неуверенно поднимаю чашку и примеряюсь.
— Подуй только. Горячий, обожжёшься.
Вблизи запах стал ещё более плотным — горьким, обволакивающим. Но, на удивление, домашним. Сделав небольшой глоток, я поморщилась и задышала ртом, чтобы охладить язык.
— Предупреждал же, горячий.
— Из чего этот чай?
— Из чая: трава такая... Не нравится?
— Очень... необычно. Горько и в то же время... Не знаю, как это объяснить.
— Это ты ещё с подсластителем не пробовала, — мужчина хохотнул и с наслаждением хлебнул из кружки. — А вот мелким моим не нравится. Совсем. Приходится чаёвничать в одиночестве.
Он помолчал, ожидая, пока я отхлебну снова. Во второй раз вкус уже не казался таким режущим. Когда тепло распространилось по организму, внутри будто загоралось маленькое солнышко.
— Во-от. Ладно, говори, что тебе нужно. Будет в моих силах — помогу.
Я собралась с мыслями, пытаясь представить, как рассказать этому чужому для меня человеку весь свой замысел. Даже проговаривая про себя, я понимала, насколько безрассудны мои мысли.
— Мне нужно найти цветок.
— А Ядро тебе тогда зачем? Пойди в гидропонную оранжерею...
— Нет. Не такой цветок. Мне нужен живой, как были до Исхода. Одуванчик. Растущий в настоящей земле.
Комната погрузилась в тишину. За стенами жилища ворочалась и глухо стонала древняя Земля. С тонкой, плотной атмосферой, промёрзшая на многие метры от холода тёмного космоса. И всё ещё такая же горячая и живая внутри.
— Зачем? — едва слышно проговорил Бор.
— Что?
— Зачем тебе цветок? — мужчина отставил чашку и посмотрел на меня испытующе, исподлобья.
Не высмеял, не покрутил у виска, не удивился. Значит ли это...
— Вы знаете, где такой можно достать? — озвучила я свою догадку вслух.
— Знать-то, может, и знаю... — Бор пожевал губы. — Вот только стоит ли так рисковать? Ты ведь молодая совсем, едва из подросткового возраста вышла. Сколько тебе? Лет шестьдесят?
— Восемьдесят, — автоматически отозвалась я.
— Значит, всё же постарше меня. Ну да для срединников ещё совсем дитя. — Мужчина вновь наполнил свою чашку чаем. — Остывший он не такой вкусный...
— Моя прабабушка умирает, — как же глупо для него, наверное, звучат эти слова. — Угасает уже давно. Последнее, что она хочет увидеть перед смертью — это одуванчик!
— Милая... А ты не думаешь, что гораздо важнее для неё в последние минуты видеть рядом семью, тебя, а не пустой отсек, пока любимая внучка гоняется за призраками прошлого?
Слова ударили, словно газовый выброс. Я быстро глянула на экран коммуникатора, где отражалось сердцебиение Ба. Впервые за прошедшие часы. Не помню, когда я последний раз так надолго отрывалась от мониторинга. А главное, почему?
— Ба из поколения Исхода, — упрямо проговорила я, отгоняя лишние мысли. — И если для неё спокойно уйти — это вновь увидеть одуванчик... Я достану его, чего бы мне это ни стоило.
Бор снова замолчал, глядя в стену. Там, в рамке из ржавого металла, висела выцветшая голограмма — маленький улыбающийся мальчик на руках у седой женщины на фоне видов Среднего сектора.
— Ты уверена?
— Да.
— Кто я, чтобы мешать тебе на твоём пути. — Он прервался, глядя куда-то за мою спину. — Шурка, а ну-ка, брысь к мелким. Не для твоих ушей!
— Но я уже взрослый! — отозвался парень, не покидая укрытия за комодом.
— Взрослый, кто ж спорит, — мужчина почесал бороду. — Вот по-взрослому по ушам и получишь, чтобы слишком не развешивал.
— Каждый раз одно и то же... Как по работе помогать — "ты уже не маленький", а как что-то интересное — "иди к мелким"...
Дождавшись, когда недовольное бормотание мальца стихнет, Бор продолжил:
— Ну, слушай. У нас есть поверье... хотя неправильно так называть подтверждённый факт, но всё-таки. Что на Верхнем ярусе остался житель.
— Это невозможно! Там же холод и воздух, разреженный из-за отключения систем от энергоснабжения...
— Так-то оно так, да не так, — Бор отхлебнул остывший чай. — Сколько себя помню, про него говорили старики. А им рассказывали их старики... Огромный, раза в полтора выше человеческого роста. И весь в мехе. Этот великан иногда появлялся у шлюза. Со временем ему стали оставлять "подношения" — что-то из еды, вещей, поделок. Подарки пропадали, а на их месте появлялись мази и травы. Чай вот, — он махнул кружкой. — Тоже от него. А ведь это растение, выращенное не в гидропонных системах. Высушенное и ферментированное, совсем как во времена старой Земли.
— Звучит слишком...
— Волшебно? Только это правда. Я сам видел Ледяного человека. В юности, когда поднимался на Верхний ярус.
Я застыла, подумав, что ослышалась. Подняться туда и вернуться живым. Невозможно.
— Не веришь? — Бор хмыкнул. — Вижу, что не веришь. Невозможно, холодно, нечем дышать. Так вам говорили?
Мужчина с кряхтением прошёл к старому сундуку, распахнул его и начал рыться. С самого дна достал объёмный свёрток.
— Я бы, может, и околел, не подготовься заранее, — он кинул в мою сторону находку. — На вот. Мне уже без надобности, стар слишком. А тебе пригодится, раз собралась наверх.
Внутри свёртка покоились потрёпанные вещи. Вначале я думала, мне показалось. Невероятно! Толстая кожа, настоящий мех. И респиратор.
— Спа... спасибо...
— Не за что. Я провожу тебя до шлюза. Но дальше сама. И это... навести нас, как вернёшься. Я люблю хорошие истории, — чертята в мудрых глазах так и плясали, давая понять, насколько же ещё он молод духом. — Только оденься в следующий раз менее заметно. Самой же легче будет.
Путь сопровождался кряхтением и рассказами старика. И пролетел так быстро — вот мы только вышли из барака и уже стоим у старого подъёмника. Тяжёлые металлические створки с тихим шипением поползли навстречу друг другу, отрезая меня от багрового света Нижнего яруса. В сужающуюся щель я успела заметить, как дед Бор на прощание взмахнул огромной рукой. Двери глухо сомкнулись. Жар мгновенно остался позади.
Кабина древнего лифта вздрогнула и монотонно поползла вверх, к нулевому этажу.
От вещей старика поднялось облачко пыли, а в нос проник запах чего-то неуловимо тёплого. Тяжёлая кожаная куртка с плотным, настоящим мехом легла на плечи, словно рыцарский доспех. Я застегнула ремни, натянула толстые перчатки и водрузила на лицо массивный респиратор. В отражении поцарапанного металлического щитка на стене я выглядела как неуклюжий первопроходец из старых хроник.
Лифт остановился с протяжным лязгом. Нулевой этаж. Граница.
Здесь не было жилых отсеков или рабочих зон. Только широкий, тускло освещённый аварийным светом коридор, упирающийся в циклопический шлюз Верхнего яруса.
Я шагнула в тамбур, нажала кнопку закрытия внутренних дверей и замерла в ожидании. Створки за спиной сомкнулись. И... ничего.
Тишина давила на уши. Ни гула насосов, ни шипения выравниваемого давления — шлюз оставался мёртв. Я осмотрелась. Ещё раз и ещё. Ощупала каждую настенную панель в поисках консоли управления. Ничего! Заперто!
Что-то липкое и удушливое поднялось по позвоночнику, подступило к горлу. Неужели всё зря? Неужели я проделала этот путь, поверила в сказку, чтобы остановиться перед глухой дверью?
Дышать в респираторе вдруг стало невыносимо тяжело. В порыве отчаяния я рванула жёсткие ремни с головы. Резина заскользила по волосам, лямка зацепилась за что-то на шее, больно дёрнула и с тихим звоном вытащила наружу спрятанную под одеждой цепочку.
На грудь упал старый кулон — потускневший металлический диск со странной гравировкой, который Ба подарила мне, когда я была ещё совсем малышкой.
Внезапно темноту тамбура разрезал тонкий красный луч. Он скользнул по моему лицу, метнулся к груди и замер на кулоне. Металл диска едва заметно потеплел.
Красный луч сменился зелёным свечением.
— Добро пожаловать домой, Ева, — раздался над головой мягкий женский голос.
Где-то глубоко в стенах, просыпаясь от векового сна, заскрежетали механизмы. По тамбуру ударило громкое, нарастающее шипение. Давление начало выравниваться.
Я едва успела натянуть респиратор обратно, когда огромные внешние створки вздрогнули и медленно поползли в стороны.
И на меня обрушился Холод.
Первый шаг дался с трудом. Ботинки с хрустом проломили толстую корку искристого инея. Холод впился в тело даже сквозь плотный мех куртки. На что я почти не обратила внимания.
Верхний ярус ослеплял своим величием. После давящих потолков Срединного это пространство казалось невозможным. Ввысь тянулись изящные шпили зданий, увенчанные замёрзшими стеклянными куполами, а между ними раскинулись широкие площади и парящие мосты. Всё вокруг покрывал сверкающий лёд. А высоко над головой, на гигантских сталактитах свода, застыли клочья белёсого пара — настоящие спящие во льду облака.
- Как много места...
Опустив взгляд, я вдруг заметила на девственно-чистом снегу прямо у шлюза цепочку следов. Огромных, вдвое больше человеческих, уходящих куда-то за замёрзший фонтан. Дед Бор не врал.
А затем меня накрыло осознание.
Мозг будто перегрелся от окружающих просторов и искристой белизны. Взгляд панически заметался, тщетно ища опору, спасительную стену, хоть какую-то преграду в паре метров от лица. Но вокруг была лишь звенящая, невыносимая бесконечность.
Вдруг возникло жуткое, противоестественное чувство, что я падаю. Не вниз, а туда — вверх, в эту ледяную бездну.
Сердце заколотилось так, словно сорвало клапан давления. Огромное, ничем не сдержанное пространство вдруг навалилось со всех сторон, физически выдавливая из меня кислород. Я задохнулась, судорожно хватая ледяной воздух через респиратор, но лёгкие горели. Попятилась, слепо шаря онемевшими руками за спиной, чтобы вжаться в спасительный металл шлюза, и споткнулась. Ноги стали ватными. Величественный ледяной город закружился сверкающей каруселью, горизонт резко накренился, и я с огромным облегчением провалилась в темноту.
***
Сознание возвращалось медленно.
Вначале был звук. Мерная, серебристая трель падающей воды.
Затем появилось прикосновение. На щеку опустилась тяжёлая, тёплая капля, медленно покатилась по носогубной складке к подбородку.
Я открыла глаза.
Респиратора на лице не было. Я судорожно вздохнула, ожидая, что ледяные иглы вновь обожгут лёгкие, но в грудь хлынул густой, влажный воздух. Он пах так же, как тот странный чай деда Бора, только в сотни раз ярче и свежее.
Вокруг было удивительно тепло. Где-то совсем рядом тихо, успокаивающе шуршало что-то зелёное, раскидистое, словно сотни тончайших бумажных листов мягко тёрлись друг о друга от сквозняка. А в зеленоватом свете лениво порхали крошечные, невесомые цветные лоскутки... нет, живые существа с хрупкими, как инженерная слюда, расписными крылышками. Вдруг откуда-то из зарослей раздался переливчатый, невероятно чистый свист — так мелодично не умел звучать ни один известный мне механизм.
Я приподнялась на локте. Надо мной высился огромный, чуть запотевший купол из прозрачного стекла, сквозь который виднелся всё тот же пугающий монолитный потолок со спящими во льду облаками. Две крайности, разделённые лишь хрупкой преградой.
Один из порхающих лепестков коснулся кожи чуть выше предплечья, и я одёрнула руку.
— Это бабочка, — раздался низкий, рокочущий голос. — Они не кусаются.
Я резко обернулась и едва не вскрикнула. В паре шагов от меня высилась гигантская косматая фигура. Сплошной ворох бурого, свалявшегося меха, лишённый каких-либо человеческих очертаний. Ледяной человек. Ужас низов.
Чудовище шагнуло ближе, потянулось лапищами к шее, и... одним движением сняло "голову". Меховой монстр послушно превратился в огромную шапку, а на свет показалось человеческое лицо.
Мужчина глуховато рассмеялся, обнажив ровные зубы, и принялся расстёгивать тяжёлые скрытые крепления. Косматая шкура осыпалась к его ногам, словно сброшенный кокон. Передо мной стоял высокий, статный человек. Года уже оставили на его лице глубокие морщины: виски были белыми от безупречной седины. Но в осанке и уверенных движениях всё ещё чувствовалась былая выправка.
— Что было бы тебе известно, будь ты Евой, — негромко произнёс он, внимательно разглядывая мой кулон. — Очевидно, что это не так. Вероятно, ты — кто-то из любимых потомков? Для дочери — слишком молода. Внучка?
— Правнучка, — то ли от слабости после обморока, то ли от охвативших меня чувств, голос не хотел слушаться. — А вы... вы - Ледяной человек?
Незнакомец вновь рассмеялся и подошёл ближе, протягивая мне руку.
— Смотря, кого спрашивать. Имён мне давали много, но родители назвали Соломоном. Этот вариант нравится мне больше остальных.
Он помог мне подняться, так мягко и естественно, будто только и делал, что приводил в чувство лишающихся сознания девушек.
— Тебе легче? Голова не кружится? — в его взгляде читалась на удивление искренняя забота. — Приступ агорафобии в первый раз может обескураживать. И пусть здесь не твои родные стены, всё же не так просторно, как снаружи. Должно было отпустить.
— Да, спасибо...
— Так кто ты, дитя?
— Аврора.
— Аврора... — протянул он моё имя, будто перекатывая его на языке. — Северное сияние... Красиво. Что привело тебя ко мне, Аврора?
Я выпалила раньше, чем осознала:
— Одуванчик.
Соломон осмотрел меня с ног до макушки, чуть наклонив голову.
— И зачем он тебе?
— Ба хотела увидеть его... в последний раз.
Взгляд мужчины замер, улыбка померкла, стала какой-то пластмассовой. Внезапно я осознала, насколько он стар. В его глазах стыла тоска, пробирающая хуже ледяного города снаружи. Стыла не сотню, не две и даже не десять сотен лет...
— Пойдём, — хрипло прошептал он и махнул рукой, уводя меня куда-то вглубь сада.
Мы шли сквозь влажные зелёные заросли. Под ногами мягко пружинил упругий ковёр изо мха. Похожий, хоть и менее густой, рос в гидропонных системах колонии. Воздух здесь был таким плотным и сладким, что с непривычки слегка кружилась голова.
В самом сердце оранжереи, среди раскидистых кустов, пряталась небольшая клумба. И там, на тёмной, рассыпчатой настоящей земле, горели крошечные жёлтые солнца. Одуванчики. Живые, хрупкие, невозможные.
— Я знал Еву ещё совсем малышкой... Она часто прибегала помогать с цветами.
Соломон тяжело опустился на колени. Его огромные руки, ещё недавно казавшиеся пугающими лапами Ледяного человека, теперь с невероятной нежностью и точностью погрузились в почву. Он бережно, стараясь не повредить ни единого корешка, извлёк цветок вместе с комом земли и начал переносить в подготовленный керамический горшок.
— Когда решили уходить глубже, все идентификационные жетоны должны были оставить. Но я надел один на шею Евы. Не знаю зачем... Может, надеялся, что она будет меня навещать.
— А почему вы остались?
Пока он работал, мой взгляд скользнул дальше — туда, где за стеной лиан мерцал тусклый синеватый свет. Я сделала неуверенный шаг в сторону, раздвинула широкие листья и замерла, почувствовав, как по спине пробежал холодок.
— У меня не было выбора.
Вдоль изогнутой стены оранжереи выстроился ряд старых криогенных капсул. Стёкла многих давно покрылись изнутри изморозью, но сквозь них всё равно отчётливо угадывались человеческие фигуры. Точнее, лица. Одинаковые лица.
— Кто-то должен был следить за садом... Но самое важное — за банком ДНК под его крышей, — голос мужчины ненадолго прервался, а потом послышался ближе. — Это было моей работой ещё до Исхода.
В одной капсуле спал глубокий старик, в другой — мужчина в самом расцвете сил, в третьей — совсем юный парень. И все они были... Соломоном. Копии отличались лишь возрастом. Почти все капсулы были мертвы, обесточены, их контрольные панели давно погасли. Только самая последняя в ряду мягко гудела, подсвеченная зелёными индикаторами энергосети — открытая, пустая и ждущая.
— Это... клоны? — мой голос дрогнул, нарушив умиротворяющую тишину сада.
Соломон аккуратно примял землю в горшке, обтёр его ветошью и протянул мне.
— Мои прошлые оболочки, — он посмотрел на стеклянные саркофаги без страха, с бесконечной, застарелой усталостью. — Когда тело окончательно изнашивалось, автоматика переносила моё сознание в новое. Так я и жил все эти годы. Ухаживал за садом. Ждал...
— Совершенно один? Как вы не сошли с ума?
— Я и сходил, — мужчина невесело улыбнулся. — Парочка капсул — тому доказательство. Тело было ещё молодо, а вот разум...
Он замолчал, переведя взгляд на последнюю, гудящую от напряжения пустую капсулу.
— А что случится, когда одряхлеет это тело?
— Ничего. Я просто усну.
Он посмотрел на тяжёлый глиняный горшок в моих руках. Земля в нём пахла жизнью, а ярко-жёлтый бутон гордо покачивался на тонком зелёном стебле.
— Это так... грустно...
— Это просто смерть, дитя. Человечество и так её обмануло. И не раз. Когда смогло увеличить средний срок жизни. Когда увело Землю от увеличивающегося Солнца. Когда вопреки всем прогнозам не погибло в открытом космосе. Путешествие, правда, затянулось...
— А есть ли у этого путешествия финал?
— У всего на свете есть финал. Грустный или радостный — но есть. Какой бы хотела ты?
Я замолчала, рассматривая застывшие ледяные облака сквозь расписанный инеем купол.
— Тот, в котором существует небо...
Соломон улыбнулся.
Не весело.
Не грустно.
Так улыбаются люди, которые слишком многое пережили, чтобы удивляться чужим мечтам.
— Хороший выбор, Аврора.
Он поднял взгляд к далекому каменному своду.
— Мне тоже всегда нравилось небо.
***
Свет в отсеке приглушили, чтобы не резал глаза.
Медицинское оборудование вынесли — в нём уже не было никакого толку.
Рано или поздно наступает тот миг, когда бороться — лишь продлевать агонию. И самое человечное, что мы можем — просто отпустить.
Я присела на край кровати и коснулась едва тёплой, хрупкой руки.
— Ба...
Её веки затрепетали и поднялись. Взгляд уже не искрился, не горел той энергией, что я помнила в детстве. Он бесконечно медленно полз по низкому бетонному потолку и серым стенам. И остановился на ярком цветке в простом глиняном горшке, покоящемся у меня на коленях.
В глазах на мгновение, бесконечно короткое, промелькнули яркие искорки.
— Где ты его нашла?
— В оранжерее Верхнего яруса.
Ева задержала дыхание и потянулась к ярким лепесткам.
— Значит...
— Да, — я поставила горшок на кровать, чтобы она могла коснуться его. — Соломон всё ещё сторожит свой сад.
Проведя кончиками подушечек по лепесткам, по тонкому, гладкому стеблю, Ева зарыла пальцы в землю, сжав кулак. Поднесла его к лицу и вдохнула плотный, влажный запах.
— Ба... А что такое небо?
Опустив руку, Ева улыбнулась.
— Небо — это во-о-от так...
Улыбка так и не сошла с её лица. Земля рыхлыми комками просачивалась через ослабевшие пальцы и с тихим шелестом падала на пол отсека.
В искусственном воздухе пахло дождём, которого больше никто не помнил.
