Время прощения

Когда комната заполнялась сумерками – из стен, из шкафа, с потолка, из оконных щелей выходили чудовища. Одни вращали глазами, неистово, другие чертили яркими узкими языками огненные послания, прямо там, в застывшем плотном воздухе комнаты: «Убей себя. Убей себя». Шептали, шипели, кривлялись, шаркали, дышали в лицо: «Давай же. Убей себя. Не жди больше». Иногда у них это даже получалось ласково, так, будто чудовища способны были заботиться; могли обнять, утешить, выслушать. Виделись небезразличными – вполне себе славными. Сострадательными. Близкими.

«Убей себя. Разве это так сложно? Вовсе нет. Знаешь… Эй, слышишь? Это даже, м-м-м… заманчиво…»

«Теренс, Теренс, Теренс…» — они катали в своих чудовищных ртах его имя, делая таким наполненным, таким кругло-кругло-круглым, сферическим, этаким скафандром для марсианина. «Ох, Теренс — тебе понравится. Точно-точно понравится. Возьми себя в руки и сделай… Ты просто ещё не пробовал».

Чаще всего с ними, с чудовищами было легко справиться, но порой —очень непросто, — не потому что Теренс боялся — нет, за долгие-долгие годы он научился не неметь, не показывать вида, не смотреть им в лицо; он просто сумел (как-то) жить, сосуществовать с ними, даже приручить их, некоторых из них… наверное… Но вот случались дни, ночи вернее, как сегодняшняя, когда чудовища не пугали, не твердили заученных гадостей, а подбивали, подстрекали, зазывали, упрашивали: «Убей, убей, убей себя. Понравится, понравится, понравится. Тебе понравится. Сам увидишь. Понравится».

Они носились под потолком: маленькие, лёгкие, смешливые: «Убей. Убей себя. Теренс. Теренс. Давай. Покажи на что ты способен. Ты справишься». Они хохотали – маленькие. Носились друг за другом, будто пытались схватить за ноги. А большие… Большие оставались в стенах. Только выглядывали, но выходить не спешили. Или не решались? Кто их знает? Большие — они выжидали. Всегда они своего часа ждали. Не растрачивали энергию попусту.

Теренс ждал, когда чудовищные мельтешения закончатся. Они его не пугали. Нет, не в тот день. Но были утомительными. Головокружительными — в прямом смысле этого слова. Хотелось просто полежать ещё на кровати. Пусть не поспать, — ладно, половина ночи уже потрачена — чёрт знает на что. На них, на чудовищ и их глупые бормотания. Но всё равно — хотелось уже, если не сна, то просто — покоя. И, наконец, оно вылезло…

Этой ночью показалось тоненькое, юное, едва чешуйчатое, с нежно-розовым языком и очень приятным голосом. Оно долго устраивалось на подоконнике, как будто пыталось понять, как лучше примоститься, чтобы и показаться, и в то же время затаиться, не выдать себя полностью. Оно ерзало по подоконнику, вскакивало, исчезало, появлялось вновь, крутилось, падало на пол, шептало что-то неразборчивое проникновенно и ласково.

— Кто ты? — спросил Теренс, кода чудовище всё же устроилось.

— Меня зовут Стелла, — произнесло чудовище. — В той жизни звали так…

Порой чудовища сами всё выкладывали, им не нужно было помогать, ничего у них выпытывать, а порой случалось так, что Теренсу приходилось их «разговаривать», уточнять, расспрашивать. Ему не очень-то нравилось, сказать по правде, с ними общаться, беседы беседовать — но разве его кто-то спрашивал?

Это чудовище: звонкое, тоненькое, пришлось «общать», «раскалывать». Мало приятного. Но из-за того, что чудовище было хрупким, когда-то женским, вероятно женственным, небольшим, приятным — Теренс не чувствовал явного отторжения. Он поинтересовался:

— Что ты сделала?

— Убила своё дитя, — призналось чудовище и всхлипнуло. —Маленькую новорожденную девочку. Задушила её… Вот так, ладонью, —чудовище продемонстрировало совершённое им преступление на воображаемой маленькой девочке. — Зажала ей рот, и носик тоже, — чудовище вытянуло вперёд длинную конечность, костлявую, обтянутую чёрным, тонким, морщинистым, кое-где волосатым, и стало её рассматривать, так, будто впервые видело — с неподдельным удивлением. — Она не должна была появиться на свет. Я сама ещё ребёнком была. Сама была маленькой. Я не хотела убивать её… Так получилось… Я не могла иначе. Она сломала бы мне жизнь, понимаешь?

— Ты хотела, — пожал плечами Теренс. — Зачем оправдываешься? И ты была не такая уж и маленькая, — вздохнул он.

— Я потом вышла замуж, и у меня родились пятеро. Первым был Сэмьюэл, потом Джоэл, Вирджиния, Джозеф и Лидия. И муж был хороший. Он был цирюльником.

Чудовище наклонило голову и лизнуло свою обтянутую чёрным, морщинистым руку.

— Ты прожила отличную жизнь. Так и чего ты теперь хочешь? — уточнил Теренс.

— Чтобы она меня простила… моя бедная девочка, — тонко завыло чудовище.

— Она тебя простила. У неё не было выбора. Но ты хочешь не этого, Стелла в той жизни, детоубийца.

Чудовище насторожилось, поводило ноздрями, принюхалось, потом крутанулось вокруг себя, и уставилось на Теренса жалостливыми тёмно-фиолетовыми глазищами.

— Ты сама себя не можешь простить. Вот что тебе нужно. Прощение. Хочешь себя простить?

— М-ма, уа-ох! — запричитало, заныло чудовище, крутя головой, шеей, вздрагивая.

— Только ведь ты всё равно не перестанешь быть чудовищем. Ты это знаешь, Стелла? — уточнил Теренс.

— Уа-ох! Уаааааа! Да! Да! Да! — конвульсивно забилось чудовище, кивая Теренсу, кивая, без остановки поддакивая.

— Ладно. Ты прощена, — уверил её Теренс. — Сама собою. Теперь уходи… пожалуйста, — попросил он с нажимом. — Сейчас не время. Меня люди ждут. И они, в отличие от тебя, не чудовища.

И Стелла почти тотчас исчезла с пронзительным, высоким писком. Растворилась в предутреннем сумраке. И все остальные чудовища, видимые и невидимые в комнате — тоже исчезли. Как по мановению волшебной палочки. Когда Стелла рассказывала — они её молча, почтительно слушали. Когда ушла — чудовища, большие и маленькие — ушли вслед за ней. И только после этого Теренсу удалось расслабиться. Ну ладно, окей — не то, чтобы расслабиться, а хотя бы просто — с облегчением выдохнуть.

Было почти утро. Половина пятого. Теренс мог бы спать ещё минимум час, а то и все полтора. Но чудовища не дали: в этот раз особенно, мать их так, назойливые.

Теренс тяжело поднялся, сел на кровати. Долго, минут двадцать сидел без движения, всматриваясь в постепенно светлеющее окно. Он пропускал через себя всё, что ему наговорили, напели чудовища, стараясь не вникать особенно, не оставлять в себе. Не нужно ему было лишнего груза, он и своих демонов порой едва мог одолеть, едва справлялся, отдавая, казалось, все силы ужасному, тёмному.

Он посидел, прислушиваясь к себе, отмечая внутри, где струны задеты, а где остались нетронуты, где начало тянуть, а где уже успело расслабиться. Он посидел на кровати, сцепив руки в замок, опершись о колени локтями, потом всё же потянулся к лампе на тумбочке, щёлкнул выключателем —зажёгся свет, тёплый, жёлтый, обволакивающий. Теренс нацепил на нос очки, взяв их оттуда же, с тумбочки, и, со вздохом поднявшись, направился к двери — побыстрее хотелось попасть в ванную.

Наткнулся на Рича — стоило только попытаться открыть дверь. Пёс почти сразу вскочил на лапы, позволяя хозяину выйти из комнаты. Рич обычно лежал на полу, под дверью спальни, неизменно, когда к Теренсу наведывались чудовища. Рич их боялся (ещё бы не бояться!), поэтому никогда не рвался в комнату, даже не скулил, только если крайне редко, когда Теренс долго не показывался. У Рича в такие моменты на морде всегда явственно читался страх, и какое-то даже отчаяние, растерянность. Будь он не псом, а человеком, Теренс был в этом уверен, его лицо выглядело бы таким же: растерянным, испуганным, не понимающим, что ему делать, как защитить, как помочь.

Бедный Рич! Славный мальчик! Теренс бы, конечно, не хотел его волновать, никогда не хотел бы заставлять его страдать… Но кем был он сам, что мог противопоставить той тёмной силе, что приходила и доверялась ему? Неугомонная, жуткая, клокочущая, вопрошающая, первозданная, дикая. От скончания веков — непобедимая. Только временами, порой — обуздываемая, приручаемая. Но, как бы там ни было — непредсказуемая, пугающая, неумолимая.

— Эй, всё в порядке, — Теренс склонился и похлопал пса по холке, потом потрепал по голове, и буквально на несколько секунд запустил пальцы в чёрную шерсть на шее, чувствуя тепло и принятие. — Я в душ, потом глотну кофе, и мы с тобой пойдём, да? Побегаешь сегодня со мной, а? Ты как, дружище?

Конечно, Рич не был против. Когда он отказывался? Впрочем, и Теренс марафонов не устраивал: иногда возникало настроение побегать, но чаще —просто пройтись, бодрым шагом, выгулять Рича, да и себе задать с утра настроение. Но сначала… сначала надо было принять душ. Просто жизненно необходимо: смыть с себя остатки ночи, отголоски навязчивого шёпота, чужое, всё ещё ощущаемое, присутствие.

Теренс зашёл в ванную, Рич за ним. Ну конечно! Кто бы сомневался?

— Э, нет, дружище, — поцокал языком Теренс. — Давай-ка не сегодня, ладно? Сейчас мне нужно уединение. Ещё немного уединения, понимаешь?

Рич покосился на хозяина, недовольно, даже немного обиженно, но благоразумно не стал упираться, когда Теренс подтолкнул его к выходу.

Из зеркала в ванной на Теренса смотрел привычный, некоторым думалось, что обаятельный, располагающей внешности мужчина: ни высокий, ни низкий, ни худой и ни толстый, в очках в ненавязчивой тёмной оправе; мужчина с сухими губами и обозначенными скулами. Казалось, что его внешность — это скулы, очки и лысина. Гладкий череп, лысая голова, совсем теперь лысая. Теренс всё ещё продолжал её брить кое-где, но, по сути, волос уже почти больше не осталось, и надобности в бритье тоже — не было.

Ещё пару лет назад Теренсу хотелось быть моложе. Не хотелось начинать стариться. Пару лет назад ему было тридцать девять. Ещё тридцать девять. Уже тридцать девять. Теперь, два года спустя, он смотрел на себя и думал, что возраст — это всё же условности. Хорошо быть молодым, когда кожа гладкая и упругая, когда глаза горят ярким, насыщенным пламенем; хорошо, когда на лбу завиваются волосы; хорошо, когда с самого утра думаешь о сексе и в уме варианты прикидываешь; хорошо, когда в желудке не тянет от крепко-заваренного кофе; хорошо, когда весь день на ногах, когда бежишь, торопишься, спешишь жить. Всё это здорово, правильно… Но и быть повзрослевшим, сорокалетним, постепенно старящимся — тоже естественно, не невыносимо, не так уж, если задуматься, неправильно. Уже не спешишь, просто живёшь, просто идёшь, своей дорогой, что под ногами ложится, стелется: путь ясный, теперь — не извилистый. В голове тоже — ясно, всё встало на места, уложилось, запомнилось. Ты ещё многое можешь: испытывать чувства, эмоции, теперь взрослые, не сиюминутные, не мимолётные; можешь смотреть на какие-то вещи без экстаза, без сумасшествия, а более осознанно; можешь отдавать, можешь брать, но опять же — более вдумчиво, не по зову желания, а всё обдумав и взвесив, вспомнив, что и ты человек, и другой — тот, кто рядом с тобой оказывается — человек такой же: не нужно порывов, не нужно трагедий, старайся не делать больно, не причинять вольного или невольного…

Теренс ещё немного поразглядывал себя. Да, наверное, приятного. Наверное — симпатичного. Да, скорее всего, странного. Да, всё ещё одинокого. Может быть… скорее всего — как раз из-за его странности? Но разве странно быть странным на этой странной планете? Чудно быть не странным. Вот это и есть — удивительно. Теренсу так казалось. Так думалось. А думал он много и с удовольствием.

Он открыл кран, включил душ, ступил под тёплые струи тоже — с большим удовольствием. Приятно было закрыть глаза и отдаться напору воды, чувствовать, как наливаются силой и крепнут мускулы, как кожа насыщается, расправляется под водными струями, как утро прогоняет сумрак, опускаясь на землю твёрдо, полновесно, пусть и негромко порой, вкрадчиво, как и вода — всё смывает, забирает с собой: ужасы и неизбежности ночи, страхи, отчаяния. Вода — живая и чистая — уносит больное и жуткое, расправляет спину и плечи, приносит (спасибо ей!) настоящее облегчение.

Теренс принял душ, покормил Рича; после пробежки ещё раз залез под тёплые струи, смыл с себя пот и приятную (теперь уже) усталость. Потом оделся, позавтракал, до конца прибрался в приёмной комнате, проверил наличие чистых простыней, салфеток, освободил мусорное ведро, осмотрелся, довольный тем, как выглядит комната; закрыл её; вышел в коридор, надел кроссовки и куртку, подхватил шлем, попрощался с псом: «До скорого, малыш! Увидимся!», выкатил мопед, уселся на него — и в мрачное осеннее утро отправился.

***

Воздух пах грозой и тревогой, ощутимо, навязчиво. Тучи ощущались такими тяжёлыми, что казалось, вот-вот землю придавят или на неё обрушатся. До дождя бы успеть добраться до города…

Дорога стелилась, сама неслась под колёсами. Теренс стал вспоминать, кто на сегодня назначен? Первым — Отис. Ох, с его ногами придётся помучиться! Отис был чуть старше Теренса. Но грузный, отёчный. Ему бы скинуть, конечно. И перестать жрать гамбургеры и картошку с соусом. Глядишь — и ногам облегчение. Но Отис жил со старой матерью, за которой ему приходилось приглядывать. А Теренсу ли было не знать, каково это? Ухаживать за престарелой, страдающей деменцией, матерью.

Голеностопы Отиса Теренсу совсем не нравились: распухшие, болезненные, плотные. Он мог облегчить боль и страдания, мог сделать так, чтобы лучше стало, на какое-то время, но если процесс пошёл, если уже запущен — массажа и иголок мало, отнюдь недостаточно. Нужно было трудиться и самому Отису, а ещё неплохо было бы показаться ортопеду, и, вероятно, ревматологу. Теренс уже говорил об этом Отису. Но тот только отмахивался. Повторял обычное: «Времени нет», «Дорого», «Да когда они помогали кому? Врачи-то эти?», «Ты вот помогаешь, да. А эти — ну их! Только деньги дерут».

С ногами Отиса тяжело приходилось: крупные, плотные, припухшие, едва разомнёшь, размассируешь. Сам умаешься весь. А ведь это только первый его посетитель. Теренс так и не понял (за столько лет!), так и не знал, как называть их, людей, которые обращались к нему за помощью — со своей болью, проблемами: плохо подвижными суставами, забитыми или уставшими мышцами, защемлёнными нервами, искривлёнными ногами, шеями, спинами, с мигренями, старыми травмами, протрузиями, тяжестью, растяжениями. Он называл их про себя просто людьми, не клиентами, не пациентами. Они доверяли ему больше, чем тело физическое: Теренс знал их жизни, целиком видел, им даже не обязательно было рассказывать. Но они делились, доверялись ему, впускали и открывались — сами не понимая, сами вряд ли осознавая, зачем это делают. А Теренс слушал, наполнялся, впитывал. Он тоже, так до сих пор и не знал, так и не смог понять — для чего ему вся эта информация? Бесконечно-вращающаяся карусель информации: потоки, судьбы, страдания. Он принимал, должен был это брать, насыщаться, пресыщаться порой даже, когда оно само уже из Теренса наружу вырывалось, просачивалось. Вопроса «почему?» не существовало, для Теренса такого вопроса просто не было. Он должен был, это была его ноша или, другими словами — миссия. У каждого она своя. У каждого — разная. У него — вот такая. Это судьбой называется… предназначением… наверное. Забирать у людей плохое, отдавать плохое обратно, туда, откуда оно пришло: из земли? из преисподней? из ада? из сумрака? Не всё ли равно, где находилось всеплохого место рождения? Где произрастало, колосилось жуткое, отчаянное, больное, грешное. Возьми, забери себе. Пропусти через внутренности. И верни земле. Просто отдай ей… Пусть света станет чуть больше. Пусть свет не гаснет, а лишь разгорается.

За Отисом должна была прийти Флоранс, шестидесятисемилетняя заводчица немецких овчарок, а после — её муж, Уильям, — сгорбленный тощий старик, на четыре года старше жены своей. У обоих были проблемы со спинами и суставами.

Флоранс проводила у Теренса в кабинете целых полтора часа: сначала массаж, потом лежала с иголками. Она рассказывала о собаках, практически о них одних, помешанная на овчарках своих (детей у неё не было). От Флоранс, да и от Уильяма пахло псиной. Не слишком отчётливо, но запах присутствовал, и даже несколько навязчивый. Теренс каждый раз думал (не мог не крутить это в голове, право слово), что и от него несёт собакой, наверное. Не то, чтобы его это мучило, просто отчего-то вертелось в мозгу и думалось, думалось… Хотя у него-то был только Рич один. Чистоплотный, ухоженный, воспитанный — Теренсу казалось, что совсем-совсем не пахнущий. Рич, типа, был псом без запаха.

За Уильямом шёл черёд Оливии. Она страдала от жутких головных болей. Хрупкая, маленькая, бледная, печальная — она нравилась Теренсу. Каждый раз, когда она раздевалась, и потом, заслоняя грудь руками, робко проходила мимо него к кушетке, Теренс не мог не вспомнить, что у той четверо детей; и каждый раз, как в первый, он удивлялся, что она, такая неземная, тонкая, чуть не прозрачная, с невесомой девичьей фигуркой — как она, эта женщина-девочка могла родить, привести в мир четверых и при этом почти не измениться. Нет, она изменилась, конечно — надломилась, Теренс это видел отчётливо. Особенно после четвёртого. Теренс им занимался, не так давно, малышом Джереми. С ним было сложно: чересчур возбудимый, с повышенным тонусом, он мог кричать и плакать до рвоты, спал урывками по двадцать-тридцать минут, не только днём, но и ночью, а мог и вовсе не спать по полдня, изводя всех вокруг, а больше всех свою мать — бедняжку Оливию. Джереми совсем не мог удерживать внимание, сопротивлялся, когда его одевали и раздевали, боялся внезапных звуков, посторонних, чужих прикосновений. Теренс понимал, что Оливия с сыном ещё намучается. Уже намучилась, — но то была лишь вершина айсберга, видимая его часть, небольшая. А сколько ещё скрывалось под толщей воды…

Оливии часто казалось, что плечи невыносимо тяжёлые, что поднять их — это такой труд, такое усилие; и руки, руки, как она говорила, ей чудилось, вовсе ей не принадлежали, как будто существовали вне её тела, чувствовались чем-то отдельным, полуживым, непослушным.

Порой они с Оливией не разговаривали. Теренс лишь работал, молча, сосредоточенно, поглощая боль и недвижность Оливии. Порой ему невыносимо жаль становилось её хрупкой спины, тонких рук, длинной шеи, угловатых лопаток. Теренс думал — если нажать так, как того требует техника, если пройтись, как положено — она же не выдержит. Разве Оливия справится? Но она выдерживала, справлялась — всегда. Она поднимала плечи и пробовала, как ощущаются руки — ей помогало, становилось легче. Боль и скованность уходили. Она светлела лицом, и даже её бледность тогда воспринималась совершенно иначе— виделась благородной и гладкой, какой-то сияющей даже.

Порой они говорили. Всё больше о детях. Оливия неизменно преображалась, когда говорила о старших, и так же неизбежно сникала, если речь заходила о младшем сыне. Да, она не была виновата, что Джереми родился таким: беспокойным, проблемным, доводящим до нервных срывов, до исступления, но избавиться от душившего её чувства никак не могла. Это была боль Оливии, отчего-то гигантская её провинность, а за ней и повинность, которую она была обязана нести, терпеть, исполнять — и не жаловаться — ни капли возмущения, ни звука протеста…

Теренсу нравилось слушать Оливию. Когда она говорила о детях. Или так просто — об отвлечённом. Когда её голос обволакивал, успокаивал, убеждал, когда слышался сильным и тёплым. Сама она была маленькой пташкой, а голос, напротив — ощущался большим и значительным.

Та-ак… Кто же дальше? После перерыва… Теренс задумался. Дорога по-прежнему текла под колёсами. Ах, ну да! Рита и Мелани, правильно?

Вдруг сбоку слева мелькнуло, — Теренс повернул голову. Как будто пронеслось что-то за деревьями. Он подумал — почудилось. Но вот снова тень, большая и чёрная, и она за ним двигалась. Вот прямо скакала за деревьями, до земли не дотрагиваясь лапами. Ох, ещё не хватало! Если это снова чудовище! Но не сейчас же… Лимит на сегодня исчерпан. Серьёзно. Ему работать ещё. Господи, только не чудовища!

Теренс снова повернул голову, рассмотреть не удалось особенно, но он успел заметить, что-то и правда, похожее на гигантскую тощую собаку; такое, негусто покрытое шерстью, с ушами, с хвостом. Оно перебирало, не касаясь земли, лапами, и мчалось рядом с Теренсом, пронизывая мрачное утро холодными светящимися глазами, словно прожекторами.

— Что тебе нужно?! — рассердился Теренс. — Ну! Может, хватит на сегодня?! Слушай… достаточно!

— Это я, Стелла! — завыло, заныло чудовище. — Я должна. Прости.

— Да боже мой! Я не могу тебе дать большего… Просто уйди. Уйди уже от меня, пожалуйста!

— Не сейчас, не сейчас, не сейчааааас!

Впереди показалась фура. Большая, светящаяся, красная. Теренс называл такие «рождественскими ёлками» из-за их буйной, сумасшедшей иллюминации. В тот момент, глядя на фуру, Теренс жалел, что у него есть дар помогать, лечить, людей чувствовать, что его руки могут многое: снимать напряжение, забирать боль, прикасаться к чужим страхам. Лучше бы он родился обычным, простым совсем. Лучше бы был дальнобойщиком, и крутил бы сейчас баранку в тёплой кабине, подпевая какой-нибудь незамысловатой песне по радио. У него бы была семья, может быть, дети. Его бы кто-то ждал. По нему бы скучали… Почему у него так, чёрт побери? Только работа: в кабинете, в городе, и потом дома, вечером. У него люди, люди, люди, уставшие, мучающиеся от болей и спазмов, отчаявшиеся, молодые и пожилые, мужчины и женщины, дети иногда; люди, люди, люди, а у Теренса — вокруг него и в нём — бесконечное, воющее, безбрежное, вечное одиночество. Есть только он и чудовища. Лишь они за ним мчатся, в покое не оставляют, за ним везде следуют…

Теренс не успел понять, что случилось, как вышло так, что светящая, утыканная лампочками фура мчала прямо на него. Машину будто повело в сторону, и всё произошло так быстро, как будто Теренс заснул на мгновение, а потом очнулся, но что можно было сделать? — на него надвигалось, неслось громадное, непоправимое; за сияющей пастью машины был виден лишь ад, спуск в жерло вулкана, и там, с Теренсом рядом, вокруг него, всегда, всегда, всегда будут только чудовища, больше ни одного человека, ни единого, только они — чудовища.

Он услышал, как Стелла оглушительно рявкнула, и фура будто отклонилась, направилась в другую сторону. Стелла ударила Теренса лапой, его выдернуло с мопеда, он понял, что летит на асфальт, но удара, как такового не было, только ощущение приземления, как будто его подхватили, замедлили падение, и опустили на землю, не бережно, конечно, но и не бросили.

Очутившись на асфальте, Теренс поднял голову, сквозь пыльное защитное стекло шлема увидел, как многотонная фура уходит в кювет и заваливается набок, а тень скачет прочь, убегает, не касаясь земли лапами; уносится Стелла. Чудовище…