Теория и практика относительности

У каждого уважающего себя города есть тайна. Иногда ответ знает один человек, иногда два. Бывает так, что хранитель тайны уезжает или умирает, и тайна остается нераскрытой. Может быть, ее когда-нибудь раскроет отважный охотник за секретами или ушлый тайнооткрыватель.

Или нет.

У Верхнековрижкина была своя уникальная загадка. Или тайна. Или секрет – кому как нравится, тот так и называл. В некоторых кругах это было принято называть сенситивно-когнитивным диссонансом.

Суть загадки была обыденна и проста.

В магазине «Продукты», что на 3й улице Пекарей, работала одна-единственная продавщица, Алевтина. К природным формам, как у Софи Лорен, точнее, как у Марины Влади… точнее, как у Анджелины Джоли - прилагались огромные прекрасные фиалковые глаза, как у Бриджит Бардо, нет, бирюзовые, как у Роми Шнайдер… нет, жгучие черные очи, как у Изабеллы Росселини. У Алевтины были пухлые губы и высокий лоб, как у Клаудии Кардинале, или, точнее, у Мерилин Монро, также на голове имели место расти кудрявые, пышные русые волосы, лишь слегка тронутые прогрессивным мелированием... точнее, у нее были гладкие черные волосы, которые она то оставляла распущенными, то заплетала в толстую косу ниже пояса.

У Алевтины также был ясный, чистый и высокий голос… точнее, глубокое волнующее контральто, обворожительные манеры и маленькая ямочка на правой щеке, которая то появлялась, то исчезала. От нее пахло цветами яблони и ириса… нет, розовым дымом… нет, грозой в Альпах… нет, всё-таки мазуркой Шопена в исполнении Дэвида Уайльда в 1990 году в зале Ростовской консерватории.

У нее был идеальный рост – именно такой, какой заставлял каждого мужчину лихорадочно прикидывать, хватит ли его привычных 170 сантиметров плюс каблуки, чтобы, устремив на нее пристальный мужской взор и таинственно понизив голос, спросить, есть ли сегодня в магазине брауншвейгские колбаски, или остались только салями «Махачкала»?

Одно удовольствие было смотреть, как колышется под тканью приятной округлости бюст, стоит ей наклониться к кассе. Или наблюдать, как она морщит лоб, пытаясь разобрать список покупок, врученный кому-нибудь дома, чтобы проверить, всё ли уже собрано, или надо отправлять незадачливого добытчика на второй круг за пачкой масла или килограммом апельсинов.

Очередь сзади, обычно состоящая на 80% из мужчин, не роптала: все старались расположиться так, чтобы не пропустить ни одно, самое незначительно мелькнувшее, выражение лица Алевтины, услышать ее смешок, или вздох, чтобы потом, подойдя к ней, выгнуть бровь и молодцевато подмигнуть, мол, я-то – орел, не то, что этот тютя!

Алевтина была незамужем, в расцвете лет, и ее красота лишала разума мужчин, независимо от возраста, статуса и семейного положения. В очереди можно было увидеть и студентов, и бизнесменов, и таксистов, и директора банка, и пенсионеров с другого конца города.

С каждым покупателем она здоровалась, искренне улыбаясь, и эта улыбка неясным образом переключала мысли здравствуемого на новый лад: внезапно цвет яблок в корзине становился ярче, а их запах вызывал желание впиться зубами в сочную мякоть сейчас же, не выходя из магазина и не утруждаясь бессмысленным мытьем – рук ли, яблок ли, или чего бы то ни было вообще. Кто-то внезапно понимал, что ему для счастья, или для ужина необходимо всего лишь полкило докторской, четыре огурца и свежий багет, и уходил, блаженно сияя на всю улицу. Кому-то улыбка Алевтины напоминала, что за батарейкой для часов он сюда заходит уже пятый день, а батарейка – вот она, ждет!

Алевтина благосклонно принимала комплименты и благодарности, но не подарки. Единственное, что удавалось ей подарить беспрепятственно – цветы на восьмое марта, и магазин был заставлен букетами, среди которых она стояла, как цветочная фея. Некоторые букеты она ставила к себе поближе – и их раскупали моментально, потом приходила очередь следующих.

В результате некоторые поклонники дарили ей букеты по два, а то и по три раза. Да какая разница, если она, глядя на цветы, снова и снова взмахивала длинными, естественно загибающимися вверх, ресницами, и на мгновение превращалась в совсем маленькую девочку, ахающую от восторга. Хоть всю жизнь смотри – не надоест.

Странным образом, кавалеров у нее не было. Желающих был полный город, и злые языки вовсю судачили, называя ее шалавой и прошмандовкой, но никто не видел Алевтину ни с одним мужчиной за пределами магазина. А в магазине все были равно разделены: вот прекрасная Алевтина у кассы, а вот очередь покупателей с корзинами и горящими взорами, которые нет-нет, да вдруг подожгут что-нибудь.

***

…По меткому утверждению Некрасова, «есть женщины в русских селеньях»!

Алевтина сдала негласный зачет на «Женственность-По-Некрасову» в двух номинациях. Хотя, если говорить точнее, то, всё-таки, в одну с четвертью. Или третью.

Коня на скаку она остановила, когда у заезжих циркачей внезапно их главный ездовой красавец, Сокол, внезапно взбесился и понесся прямо на толпу на площади Восстания. Те, кто был пошустрее, бросились врассыпную, но прямо на пути Сокола стояло пятеро бабулек, обсуждавших с утра систему здравоохранения, и они никак не могли разбежаться или спрятаться – площадь была, увы, слишком пустынной, топчи, кому охота!

Алевтина появилась на площади из ниоткуда, моментально поймала поводья Сокола, аккуратно придержала – конь затормозил, бешено вращая глазами. Она похлопала его по крупу, что-то шепнула в мохнатое ухо и бросила поводья подбежавшему цирковому.

Алевтина оказалась на площади по чистой случайности: она бежала с отчетом в налоговую, и срезала дорогу, чтобы не обходить квартал. Времени не было совершенно, поэтому по скорости она, кажется, даже обгоняла Сокола, что в данной ситуации стало неоспоримым плюсом. Отчет у нее приняли: для Алевтины это оказалось настоящим чудом после пяти заворачиваний на предыдущих попытках.

Что касается горящей избы, тут всё вышло несколько в обратном порядке.

Когда Алевтина пришла к пожарному инспектору за продлением разрешения на работу магазина, тот внезапно сообщил, что, поскольку соответствующий инвентарь в магазине менялся слишком давно, а сама Алевтина, хоть и проходила всяческие курсы по спасению утопающих и угорающих, дамочка не богатырского сложения, и, если вдруг магазин загорится, она не сможет из него даже выйти.

- Я помню ваши стеллажи! – жарко выдохнул инспектор. – И ваши очереди! Там же нет пожарного выхода, все перегорожено, а если начнется паника? – здесь его внезапно посетило вдохновение и он пылко закончил: - Я не прощу себе, если сейчас дам разрешение, а потом с вами что-нибудь случится…

Тут он пристально взглянул на Алевтину, прижал одну руку к своей груди, а второй попытался взять её за руку. Так, по крайней мере, потом рассказывал сам инспектор.

Алевтина отшатнулась. Прикрыла на мгновение глаза и через секунду, слегка дрогнув ресницами, открыла их снова. Под ее взглядом на инспекторском столе задымились папки. Она повернулась в сторону окна, и по шторе из натурального полиэстера пробежал веселый оранжевый язычок пламени, перекинулся на инспекторское шикарное кожаное кресло и, шипя, стал его облизывать.

Как во сне, инспектор смотрел на клубы дыма, растущие на обоях, на расходящиеся дорожки огня. Так не бывает, не может быть.

Это сон!..

- Я пойду? – он повернулся на незнакомый голос: перед ним стояла Алевтина, неуловимо, самую малость смахивающая на валькирию. Или даже на Медузу Горгону: вместо змей вокруг головы вились тонкие дымные струйки, а смоки айс заиграли отчетливо устрашающими оттенками. Кошмар на Тополиной улице. Точнее, в кабинете.

Пусть скорее идет на улицу.

- Да-да, конечно, - рассеянно кивнул он.

- Вы мне занесете разрешение. Сами. – в голосе Алевтины брякнула тяжёлая железяка. – Завтра.

- Конечно- конечно, само собой! – сонно засуетился инспектор, перекладывая тлеющие папки на столе. Дымное оформление кошмара ему очень не нравилось, при этом не давала покоя мысль, что сначала нужно выкурить из кабинета постороннюю даму, чтобы она, не дай бог, не впала в панику и не начала кричать. А уж потом спокойно тушить…

То, что к тому времени останется.

Наконец Алевтина вышла.

Через десять секунд в кабинете почти не осталось следов пожара. Только по мелочи: обгоревшая по диагонали штора, слегка подпаленное кожаное кресло и одна обугленная папка, в которой лежал нетронутый огнем бланк, подписанный Алевтиной.

***

Коврижкинцы, по крайней мере, мужская их часть (в женской части имелись разные мнения, которые бродили между дам, как бухой водопроводчик) гордились Алевтиной, как главным сокровищем города. Точнее, очень хотели гордиться, если бы не одно обстоятельство…

Нынче утром, подходя к магазину, Алевтина бросила взгляд на лавочку. На лавочке, как обычно, валялся невнятный мужик. От мужика пахло сивухой, табачищем и жареными пирожками. Какое-то сомнение, или мысль, или воспоминание мелькнули в сознании Алевтины, но тут же исчезли. Она тряхнула роскошной рыжей гривой, и, открыв дверь магазина, вошла.

Еще один день в Коврижкине начался.

Единственный мужчина, с кем общественное мнение в итоге было вынуждено связать Алевтину, был Похабыч. И эта связь потрясала воображение каждого, кто хоть раз видел Похабыча и Алевтину – не вместе, а вообще, где-нибудь, когда-нибудь.

Похабыч, оправдывая свое прозвище, был каноническим алкоголиком, в древних штанах, драных ботинках, несвежей тельняшке, зимой к ним прибавлялись облезлый ватник и ушанка. Пахло от Похабыча стандартным табачищем пополам с сивухой. И, почему-то, жареными пирожками, которых он не жарил, не продавал, не покупал и не ел, по крайней мере, при свидетелях. Те же, и многочисленные другие, свидетели неоднократно видели его выходящим из Алевтининой квартиры. Все отмечали, что из квартиры он выходил все в том в том же препохабном виде – благотворные флюиды Алевтины здесь были бессильны.

Похабыч был, как правило, молчалив. Но если начинал говорить, то на пару километров в округе все сразу прятали подальше детей и женщин, ибо высказывался он смачно и громко.

Размышляя о несовершенстве, точнее – о полной несправедливости мира (а каждый мужчина, начиная с 13 лет хотя бы раз в день задается этим вопросом, особенно, когда вспоминает прекрасную Алевтину и Похабыча, ее вечного спутника), все философы Коврижкина непременно проходили стадии:

А) Принятия. Очевидно, что наличие мужчины рядом с прекрасной Алевтиной – это хорошо. Снимается вопрос о нездоровых пристрастиях, об отказе от мужского общества и всяческих странностях характера.

Б) Недоумения. Очевидно, что идеальный мужчина для прекрасной Алевтины – тот, кто сейчас о ней думает. Тогда почему рядом с ней находится какой-то посторонний хам, который и на человека-то похож будет только после химчистки, полного цикла медобслуживания и обработки стилистом и вещмейкером.

В) Подозрений. Любому разумному человеку понятно, что прекрасная Алевтина по доброй воле не стала бы связываться с бомжом и неудачником. Очевидно, это шантаж, или абьюз, или сталкинг, или Стокгольмский синдром, если не что-то похлеще.

Но.

Прекрасная Алевтина ни разу не подавала сигналов, которые можно было расшифровать как просьбу о помощи или сигнал спасителям-добровольцам. Наоборот, все сигналы спасителей-добровольцев доброжелательно не замечались или отсекались на подлете, а прекрасная Алевтина продолжала сиять и радоваться жизни, не показывая ни синяков, ни лишних морщинок от бессонных ночей, ни прекрасных очей своих, покрасневших и полных слез.

И посему всякий философ приходил к фазе

Г) Сомнений. Очевидно, что если уж прекрасная Алевтина столько времени добровольно проводит с каким-то проходимцем, то… Значит, и правда, все бабы – дуры? После этого вывода каждый отец семейства начинал подозрительно коситься на собственную жену: я-то для нее орел, но, может быть, она тоже мечтает о каком-нибудь подзаборном донжуане? Только муж за порог – и приведет, и потом поминай семейное счастье, как его там звали!

Однажды некоторая активная часть философов Коврижкина и окрестностей даже хотела заставить Похабыча отступиться от Алевтины, проще говоря – начистить рыло негодяю, спасти Красавицу от заточившего ее монстра. Но до дела так и не дошло. Оказалось, что население Коврижкина слишком добродушно, чтобы решать даже самые неразрешимые вопросы бытия кулаками. И это, конечно, похвально.

Галя, жившая в доме по соседству, приходя в магазин Алевтины, тоже неизменно задавалась вопросами то ли несовершенства мира, то ли вселенской несправедливости: почему, скажите на милость, у Алевтины, которая ни минуты в жизни не была замечена ни в спортзале, ни на пробежке, ни еще на чем-то таком же полезном для фигуры и здоровья – идеальные, соблазнительной даже (или особенно) на женский взгляд формы ягодицы, а у хронически стройнеющей, физкультурничающей, диетничающей и стремящейся к совершенству Галины – просто жопа? Или даже не просто, а Полная Жопа.

Это просто нечестно!

Мир определенно был несовершенен. В размышлениях об этом волосы на голове вставали дыбом, а организм сам собой издавал дикий крик.

***

п’О Хаб Чирблгруцкрилл, из рода Хабов, разведчик космофлота Великой Четвертой Империи Ныкруцкриг в юности был молод и глуп. Только этим можно объяснить его вступление в клуб рулеточников, ищущих разум во Вселенной по случайным наборам координат, выданных игровым автоматом. Поскольку по молодости Чирблгруцкрилл прогулял весь курс навигации, ему показалось, что этот вариант самый удобный.

Изи жоп, как говорят в Коврижкине.

Что может быть заманчивее для начинающего Космонавта, чем искать разум во Вселенной по невнятному набору цифр, выгорит-не выгорит? Влепишься в размаху в черную дыру или поджаришься на сковородке у двойной звезды, ну а если ты и впрямь везунчик, то найдешь разумную планету и весь выигрыш – твой!

Увернувшись от пары метеоритов, проскочив в полшаге от черной дыры, Чирблгруцкрилл нашел штук семь, или около того, планет. Пара из них представляла собой куски льда, три недавно раскололись, еще две были похожи на приличные планеты только издалека, вблизи же на одной были непреходящие пыльные бури, а на второй постоянно штормило и дождило. Это, конечно, было похоже на проявления разумных стихий, но с разумом такого масштаба Чирблгруцкрилл взаимодействовать не умел. Ему бы что-нибудь попроще. Какую-нибудь расу с наличием нервной системы, технологий и развитой экономики. Потому что, честно говоря, в рулеточных прыжках он сильно поиздержался.

И все-таки однажды он встретил ЕЁ.

Прекрасную, синюю и зеленую, с шапками полюсов и в дымке атмосферы. Она неспешно кружилась на своей орбите, как будто ожидая дорогого гостя.

«Вот он я!» - заорал в иллюминатор Чирблгруцкрилл, - «Я иду!»

На такой планете обязательно должен найтись какой-нибудь приличный разум. И даже, может, не один.

Какое-то время он тешил себя надеждой. Жизнь здесь была, это факт.

Впрочем, жизнь происходила в таком количестве флоры, фауны и пластика, что Чирблгруцкрилл временами чувствовал неуверенность – кого именно из представителей местных видов следует выделить как потенциальных носителей разума? Самых больших? Самых многочисленных? Самых громких? Самых самоуверенных? Самых воинственных? Самых мирных? Самых маленьких?

Каждый вариант переворачивал взгляд на происходящее. Чирблгруцкрилл решал вопрос практически, мимикрируя под каждый встреченный вид и общаясь с новыми вроде-бы-однокорытниками. Практика была захватывающей, рискованной, безумно интересной и абсолютно не помогала получить итоговый ответ.

Досадно, что ни улететь с планеты, ни проконсультироваться со своими Чирблгруцкрилл не мог – при посадке корабль сгорел. И местные технологии, кто бы их не производил, не доросли до производства подобной техники.

Конечно, настоящий разведчик должен уметь собрать рабочий корабль из любого космического мусора за тысячу ударов сердечной мышцы. Но Чирблгруцкрилл и пошел в рулетчики-то только потому, что прогулял все возможные курсы подготовки настоящих разведчиков!

Поэтому надо было искать разум, доращивать его до разумного, сколько бы это ни заняло времени, а параллельно – искать способы связаться со своими. С рулеточниками в первую очередь… или, наоборот, с кем-то, кто умеет летать в нужную сторону. С флотом, может быть – неуверенно думал Чирблгруцкрилл. Это было, конечно, рискованно. Но, с другой стороны, перспектива застрять навечно на чужой планете с непонятным населением – тоже не самое приятное, что можно себе представить.

Обживаясь в Коврижкине, Чирблгруцкрилл с удовольствием увидел похожие на знакомые порталы связи предметы. Цвет был идеальным, таким, как надо. Аборигены всё-таки осваивали технологии, пусть это и выглядело дико и совершенно не отвечало канонам Гламура Великой Четвертой Империи Ныкруцкриг.

Удивляла форма: вот зачем, зачем, скажите на милость, искажать идеальную форму Великого Черного Круга, если именно форма и включает функционал связи между объектами?

Терпение, - повторял себе Чирблгруцкрилл. – Еще немного, и ты поймешь, зачем это надо, или как это исправить.

Но время шло, а ни ответа на «Зачем?», ни понимания, как это исправить, не появлялось.

Для связи со своими был необходим портал.

Тот, что был на корабле – Малое Отражение Великого Черного Круга – сгорел, ясен пень, вместе с кораблем. Вот что значит экономить на защите и на страховке одновременно!

Но по местному порталу связаться со своими не удалось.

Со временем Хаб стал подозревать, что Великий Черный Круг растянули до смешного четырехугольника по количеству визуальных и аудиальных фильтров на головах большинства аборигенов. Объяснение было абсурдным: почему бы тогда не добавить количество вкусовых и обонятельных рецепторов, или там, ну, почему не посчитали туда же осязательные и нутряные ощущатели?

Ориентироваться на количество анализаторов чего бы то ни было – отдавало какой-то порочной логикой. В чем тут подвох, Похабыч разобраться не смог, но всякий раз, едва завидев прямоугольник экрана, тоскливо вспоминал, что остался на чужой планете один, и, даже зная первопричину многих бед, не может самолично её исправить.

В конце концов, если уж выстраивать какую-то логику, то телевизоры следовало делать пятиугольными, по числу отростков от туловища. Или семиугольными, по числу отверстий на голове (это, если не считать поры!).

Примитивная цивилизация.

Мрак и беспросветность.

Кому расскажи, засмеют.

Только вот кому рассказывать-то?

Раса, потакающая количеству конечностей, или анализаторов. Искажающая форму Великого Черного. Эта раса шаг за шагом, день за днем, неизбежно приближала гибель своего Мира.

Похабыч искренне недоумевал.

Позади были попытки исправить форму телевизора с помощью подручных инструментов. Свалка регулярно получала испорченные телевизоры, а Алевтине приходилось еще и еще раз заказывать самый большой телевизор, и, морщась, отсчитывать оставшуюся мелочь на прочие расходы.

Еще одно открытие, сделанное случайно и вообще мимоходом, почти лишило Похабыча последних надежд. Жизнь на Земле, по крайней мере та, чьи технологии были наиболее близки к технологиям Великой Четвертой Империи, была возмутительно, до ужаса многоклеточной. Тут уже можно было забыть число анализаторов или конечностей, счет шел даже не на сотни или тысячи клеток!

Отказ от целостности на самом первом шаге творения. Извращенная логика развития. Такое количество резервов должно было пожирать и убивать самое себя. Неудивительно, что форме Великого Черного так досталось. Плачевный финал этой цивилизации неизбежен.

Похабыч отчаянно хотел домой. К нормальной одноклеточной жизни. К четкой и ясной логике, не виляющей, не множащейся на мириады пикселей, оттенков и вероятностей. К единственно верной, совершенной форме Великого Черного.

ОВЧ, кто бы мог подумать, что его, отважного косморазведчика, вдруг одолеет такая тоска?

***

Алевтиной Похабыч гордился.

Псевдоплоть, выращенная для нее, была наилучшего качества. Пожалуй, это было единственное, что, после долгих усилий, ему удалось вспомнить из курсов подготовки к разведывательным экспедициям. Дополнительный псевдоэкземпляр, автономно двигающийся и способный к взаимодействию с аборигенами, отвлекающий внимание от самого Похабыча – раз; собирающий информацию о планете и текущей обстановке – два; аккумулирующий необходимые ресурсы – три, и так до пятидесяти пяти пунктов.

Банально. Увы, сейчас было не до жиру.

Алевтина в ночное время просто переставала существовать как материальный объект, и возникала, точнее, выстраивалась заново каждое утро из первой попавшейся органической клетки по заданной схеме. Псевдоплоть, к сожалению, была недолговечной. То ли дело было в недостаточной имитации белковых цепочек, то ли всё-таки что-то Похабыч на тех лекциях проспал, но к сумеркам Алевтина стремительно истаивала, как мираж, и никакие средства не могли ее удержать. На строительство псевдоплоти требовалось ровно 38,5 триллионов триллионов триллионов молекул; излишки, поморщившись, Похабыч щелчком сбрасывал в мусорное ведро. Иногда ему казалось, что новая версия Алевтины несколько отличается от предыдущей – в конце концов, он выстраивал ее из любой первой попавшейся органики… ну и что? Похоже, никто, кроме него, не замечал разницы: откуда этим многоклеточным мельтешащим вообще различать в бесконечном мельтешении хоть что-нибудь?

А вечером, садясь на диван в квартире Алевтины перед телевизором, довольно крякал: усилия были затрачены не зря.

Вот – портал.

Неидеальный. Странной, неправильной формы. Работающий по извращенной схеме аборигенов, которую каждый раз приходилось переключать на нужный режим.

Но всё-таки есть! И даже работает. Ну, почти.

Связь со своей планетой, и даже со своей Галактикой пока наладить не удалось. Пока что Похабыч смотрел новости местной планеты и вникал в обстановку. Раньше, до появления телевизоров в Коврижкине, у него даже такой возможности не было. А там, глядишь, прогресс докатится и до того, что новые телевизоры свяжут Похабыча со своими.

И, наконец, он вернется домой.

Фиолетовое небо. Синее и красное солнца. Черная трава. Желтое, как местные лимоны, море.

Милый дом.

Похабыч постарался сосредоточиться. Сейчас – местные новости.

Он подошел к розетке и вынул вилку телевизора, через которую тот всасывал происходящее из местного электричества. Сейчас телевизор должен стать самостоятельной говорящей единицей.

Похабыч выжидательно уставился в черный экран.

Новости были так себе.

Войны, демонстрации, инфляции, бандитизм, коррупционизм, рост преступности и падение уровня жизни. Откуда тут взяться прогрессу.

Похабыч вытянул губы трубочкой и запел песню тишины. Телевизор внимал.

Выдал ответной волной – рост безработицы, полицейский произвол, школьный буллинг. Подумал и добавил – на следующей неделе ожидается приезд цирка.

«Надо же, чем хотят порадовать!» - подумал Похабыч и, растянув губы наподобие Человека-который-смеется, начал беззвучно на них тренькать.

Телевизор неуверенно возразил – циклон по имени Адель, выборы президента Гаити снова обернулись фарсом, желтая пресса душит даже любимых артистов, Брэд Питт получил Оскара!

Похабыч довольно откинулся на спинку дивана. За Брэда Питта можно было потерпеть даже выборы циклона желтой прессой.

Воспитание телевизора происходило в непредсказуемом режиме.

Но прогресс, пусть временами почти незаметный и малоочевидный, всё-таки был.

Отчаиваться в любом случае глупо.

Кстати, надо заказать Алевтине новый телевизор со следующей зарплаты.

У Похабыча появилась свежая идея, и ее срочно нужно было протестировать…