Девочка с мячиком

Следователь Василюк вздохнул и чиркнул зажигалкой. Спешить было некуда – после того, как какой-то парнишка сиганул из окна в пятницу, во второй половине дня, планы на выходные пошли прахом. Все будут отдыхать, а Василюк выяснять, чего это потерпевшему «дома не сиделось».

Следователь затянулся и посмотрел на понятых – двух пенсионерок, жмущихся друг к другу. Они с интересом наблюдали за работой следственно-оперативной группы. Видно было, что пенсионерки относятся к произошедшему, скорее, как к развлечению. Жуткому, пугающему, но развлечению – поводу пособирать сплетни. Ох и разговоров у них теперь будет… Столько тем: кем был, чем дышал, так сказать, почему жил так, как жил, почему из окна вышел. На неделю хватит, может даже на месяц.

- Понятые, - привлёк внимание пенсионерок Василюк, - вы кем приходились потерпевшему?

- Никем, - отреагировала одна из понятых. И попыталась смахнуть не существующую слезу, мол, никого у паренька не было, один-одинёшенек жил, вплакнуть по нему некому.

- Как это «никем»? Скажешь тоже! – тут же отозвалась вторая, - Соседи мы. Живём в одном доме.

Последняя часть высказывания предназначалась Василюк. Тот кивнул, давая понять, что выяснил всю интересующую его информацию, но не тут-то было.

- Жили, - поправила первая подругу первая пенсионерка. Сплетничать она начала уже над телом соседа – ну не терять же время даром. Да и без постоянной практики хватка ослабевает.

- Это он жил, а мы-то живём! – не сдавалась вторая. Она, видимо решила тоже, что есть и ещё и порох, и запал, а значит срочно надо продемонстрировать.

- Понятно, - прервал их следователь, - Что можете сказать о потерпевшем?

- О потерпевшем? – пенсионерки задумались, после чего чётко, будто заранее репетировали, выдали, – Хороший парень, тихий. Не шумел, не пьянствовал, прошмандовок не водил.

- Женщин, имеете в виду? – уточнил следователь.

- Ну, да, - синхронно кивнули пенсионерки. «Точно репетировали», - подумал Василюк.

- Я закончил, - раздалось за спиной у следователя, - Можно забирать.

- Так, - скомандовал следователь, - тело в морг, понятые со мной.

- Куда? – встревожились пенсионерки. Они как-то ожидали, что ими тут командовать будут. А тут даже не на «командовать», тут на «распоряжаться» тянет. Это же беспредел! Что в стране творится! Порядка нет! Кругом воруют! Эх, был бы жив Иосиф Виссарионович, он бы такого не допустил…

- Квартиру вскрывать. Посмотрим, как жил, чем дышал тихоня ваш, - успокоил пенсионерок Василюк.

- Он не… - начали было понятые

- Из какой квартиры? – прервали их следователь.

- Тридцать второй, - отрепетированным голосом ответили понятые. «У этих досье на всех есть», - подумал Василюк.

- Вот и пошли туда, – махнул рукой следователь.

Тридцать вторая квартира могла и вовсе не иметь номера – все холостяцкие квартиры похожи друг на друга. Отличаются только степенью запущенности – холостятости, как шутил иногда Василюк.

Зная, что простые вещи часто выглядят сложно, и, без какой-нибудь детали трудно связать воедино обычные вещи, следователь не удивился, когда в квартире обнаружились странные для холостяка предметы. Детский мячик с нарисованными слониками с двух сторон, картонная коробка, полностью набитая упаковками женских колготок, и фата в шкафу.

- Говорите, женщин не водил? – хмыкнул Василюк, показывая пенсионеркам найденное

- Нет, - переглянулись понятые.

И тут Василюк заметил ещё одну странную деталь: на столе стояла наполненная рюмка, накрытая куском хлеба. Он подошёл к рюмке, поднял хлеб, принюхался: водка. Может и не водка, но в рюмке было что-то прозрачное и пахло спиртом. Самогонка тоже под описание подходит.

- Вы когда успели? – рыкнул, оборачиваясь, Василюк.

Пенсионерки прижались к стенке и попытались сделать вид, что их тут никогда не было.

- Ну? – ещё раз рыкнул Василюк, - Что ещё трогали?

- Ничего, - нервно сглотнула одна.

- Только рюмочку, - протянула вторая.

- Говорите сразу, - припугнул Василюк, - это вам не шутки. А если парню «помогли»? А вы «пальчики» свои раскидываете! Спрашиваю последний раз; ничего больше не трогали? На зоне не так спрашивают.

- Мы только это, - одна из пенсионерок кивнула в сторону рюмки, - Паренька помянуть и всё.

- Молодой ведь, - опять попытка смахнуть слезу, - Жить да жить…

Ну и актрисы без «Оскара». Играют, конечно, но не врут, больше они ничего не трогали. Если только слцчайно.

- Так, вернёмся к нашим баранам. Потерпевший женщин не водил. Так?

Понятые кивнули:

- Так.

- Может, была постоянная какая-нибудь, - продолжал развивать тему Василюк.

- Вообще никого, - ответила одна из пенсионерок.

- Мы бы заметили, - подхватила вторая. «Уж это точно», - подумал следователь.

- А дети были?

- Не было, - ответ дан чётко, «отрепетировано». «Успокоились, значит», - решил Василюк.

- Внебрачные. Например.

- Детей точно не было, - опять «отрепетированный» ответ, можно не сомневаться, детей у потерпевшего не было.

Василюк положил на стол детский мячик и фату. Коробку с колготками пододвинул ногой. Звук катящегося по линолеуму картона показался слишком громким, и пенсионерки поморщились. Одна даже зажмурилась.

- А это всё как объяснить? – следователь указал на странный набор.

Пенсионерки пожали плечами – при всей своей осведомлённости о тайнах дома, о всех слухах и сплетнях, о каждом углу, где лежало «грязное бельё», в этот раз они не знали, что ответить.

***

Она всегда приходила ко мне во снах.

Впервые я увидел её в детстве. Мне, как и любому другому ребёнку, снились не только хорошие сны, но и кошмары. Со временем все они стёрлись из памяти, но не этот. Его я помню в деталях. В красках, так сказать.

Белое, или точнее, бесцветное небо, намекающее на то, что островок зелени, в центре которого детская игровая площадка, незначительная часть огромного мира. Будто вся он стоит на краю огромной скалы, и никто не задумывается о том, что можно упасть. Пышные зелёные кусты выглядят как борта большого батута из парка – прыгни на них и отскочишь. Падать не больно, падать мягко.

Я не различаю лиц, не слышу смеха, шума игр, просто однородная масса, окружающая меня, как воронка урагана. В центре которого она.

Держит в руках мячик. Она одета по-разному: джинсовое платьечко; маячка и шортики; разноцветное детское платье. Её волосы заплетены в косички; завязаны в хвост; распущены – она всегда разная, но всегда в центре. Мячик держит двумя руками возле груди.

Мне страшно. Я смотрю на неё и боюсь. Что если она разожмёт ладони и мячик упадёт? Не хочу. Боюсь. Самый обычный мячик пугает меня до оцепенения. Не отпускай!

Мячик летит на землю, ударяется об неё, подпрыгивает. Меня пронзает боль. Она улыбается. Отпускает мячик. Стук. Боль. Улыбка. Стук. Боль…

Я выдерживаю три удара мячика об землю и просыпаюсь от собственного крика весь в слезах. Через некоторое время в комнату заглядывают перепуганные родители, которых я разбудил. Сами сонные они успокаивают меня, укладывают снова спать. Кажется, кто-то из них уснул рядом со мной. Вроде мама. Или оба – не помню.

После того, как кошмар повторился, меня повели к врачу. Тот ничего не обнаружил. Но на учёт поставил. Помню, как долго плакала мама – ей кто-то сказал, что сам факт постановки на учёт к психиатру ставит крест на нормальной карьере. Не возьмут из-за страха, даже разбираться не будут. Так что мама долго плакала, придумывая мне какую-то страшную взрослую жизнь, резко отличающуюся от «нормально». А кошмары повторялись…

По врачам мы ходили долго, но я оказался абсолютно здоров.

В следующий раз я увидел её уже в школьные годы. Классе, если не ошибаюсь, в третьем. Но точно начальная школа. Мне снился урок музыки. Она пела у доски. Слов не разбираю, слышу только звук голоса. Я вообще не могу ни на чём сконцентрироваться. Музыка играет фоном, я не могу различить отдельные части песни – где куплет, а где припев, не вижу учителя. А он вообще существует? И что вообще существует? Кроме неё, естественно.

Проспался я тяжело, с вязкой, ноющей головной болью. Я не всегда понимал, что у меня болит голова, до тех пор, пока мне не становилось легче. Такая боль больше всего похожа на туман, который заполняет всё пространство, и висит в нём, не растворяясь и не пропуская ничего через себя. Мама говорила, что в такое время я был похож на что-то безвольное, в буквальном смысле кожаный мешок с костями.

На несколько лет сны пропали. Я уже стал забывать, каково это просыпаться от головных болей. Только всегда подозрительно косился на детские площадки, да и по «музыке» стабильно имел плохие отметки. В общем не самое страшное, что может произойти в жизни.

Следующая наша встреча произошла, когда мне было лет пятнадцать, класс восьмой-девятый, точно не помню. Снилось мне, что меня в классе начинают считать чмошником. А над чмошниками надо издеваться. Поэтому компания уродов, в очередной раз указывая мне моё место, запихивают меня в женский туалет. Им почему-то это кажется невероятно остроумно и оригинально.

Я упираюсь, отбиваюсь, и это лишь делает моё положение ещё унизительней. Дверь туалета открывается, двое закидывают меня внутрь, третий резко закрывает дверь. Механизм у них отлажен, работает безотказно.

Падаю на пол, по инерции проезжаю по кафелю некоторое расстояние. Как раз к её ногам. Она поправляет колготки, поэтому не сразу замечает меня. Моя обида на уродов моментально превращается в мощное топливо, которое, сгорая, требует срочного выхода. А потратить энергию есть куда: сначала надо выбраться из туалета. И быстро. Затем врезать каждому из троих в челюсть. И параллельно запихать их в туалет – посмотрим, как они будут выходить из ситуации. Поэтому я тоже не сразу замечаю, что не один.

Встаю, бросаюсь к двери. Её, естественно, подпёрли. И держат, чтобы не выбрался. Для жестокости нет ничего смешнее беспомощности.

- Заперли? – раздаётся сзади меня.

- А сама как думаешь?! – огрызаюсь, не оборачиваясь. Некогда, мне выбраться надо.

Во мне кипит злоба из-за позора от унижений, из-за бессилия, из-за того, что есть свидетели моего бессилия. Хочется выплеснуть всё это. А сзади тишина. Поворачиваюсь… Она стоит и смотрит на меня. Спокойно, с пониманием. Руки скрещены на груди, голова чуть набок, из-за чего чёлка лезет в глаза, приходится часто моргать. Она поправляет чёлку, зачем-то дотрагивается до губ, намазанных блеском, после чего решается:

- Значит, будем целоваться здесь!

- Чего?

Не отвечая, она прижимает меня к кафельной стенки туалета и впивается мне в губы. Я чувствую вкус блеска. Ни я, ни она не умеем целоваться, получается плохо. Всё же чисто интуитивно, но на глазах у половины класса, потому что дверь открыта настежь – чмошник перестал рваться наружу, и всем стало интересно почему. Потому что занят, вот почему.

Она отрывается от меня, игриво щёлкает по носу и произносит громко, звонко, чтобы слышали все:

- После школы повторим!

После чего уходит, нелепо копируя походку моделей на подиуме. Этого никто не замечает – все в шоке.

Репутация восстановлена, моральная победа одержана, целоваться классно, блеск вкусный – но есть проблема: это во сне. В реальности меня тошнит. Стараюсь убрать всё сам: жалко маму, ей ведь стирать всё это, мыть. Не всегда выходит – начинает мутить повторно.

После этого она пропала на несколько лет. Вернулась уже в студенческие годы. Хотя мне казалась, что она всегда рядом, как будто в соседней комнате, или на крыши дома. Знает обо мне всё, пожалуй, даже больше, чем я о себе.

Такой вывод я сделал не на пустом месте. Стоило мне познакомиться с какой-нибудь девушкой, а уж тем более завести отношения, как она возвращалась в мои сны.

Начало осени. Парк. Дорожка, усыпанная опавшими листьями. Идёшь – они шуршат под ногами. Красиво, сказочно. Погода хорошая. Навстречу идёт она. Улыбается. Подмигивает.

И всё. В реальности меня ждёт скандал. Каждая бросает по-своему. Осадок только одинаковый.

Я пытался завести отношения много раз, до тех пор, пока мне не приснился немного другой сон про парк. Там, во сне, я всё так же шёл по дорожке, шуршал листьями. Вдруг из-за дерева выскочила она, прижала меня к стволу и прошипела:

- Если хочешь разнообразия, я не против. Только мочалок своих предупреди, что ты мой. Посмотрим, что они тебе скажут.

Больше отношений с девушками я не завязывал.

А недавно мне начала сниться свадьба. Наша с ней свадьба.