Голос смерти

СССР, Краснодарский край, станица Костромская, август 1954 года.

Бескрайнее поле. Маленькие человечки, кто в узорнотканых платках, кто с острыми козырьками, работали с малым урожаем, напевали грустные песни. Ветер продувал одежды до костей, а серые тучи расходились раскатами грома. Самый рослый парень поодаль от других глядел на горные вершины, манившие его своей загадочностью в плотном тумане. В животе противно урчало. Зябко.

— Якот яка красота! — сказал казак, всматриваясь в скрытую вышину, словно бы видел её впервые.

— Гля, якой чудной! — шептались женщины.

— Эй, Яков! Сюда... — слышалось эхом издалека. Иногородний: по говору отличал от соседей. Пришлось забыть о красивом, спуститься в тяжёлую реальность.

— Чо тебе? — Подошёл к нему рослый, лет восемнадцати, с белокурыми кудряшками под острым козырьком, в свободной светлой рубашке и излишне широких штанах, держащихся на одном ремешке.

— Тракторист ты наш, зовут тебя, никак взять видеть хотят! Что сделал уже? — косматый схватил его по-дружески за плечо, но Як осторожно скинул его руку, дёрнув предплечьем.

— Аж ничего успить не мог.

Руководитель их производственного подразделения сидел в кирпичном здании, окружённый кипой бумаг. Когда Яков зашёл к нему, то глаза сидящего ненадолго сверкнули, тут же потухнув. Не отчитывать сегодня собрался, не переучивать работе и не делиться планом задач, который тот обязан выполнить.

— Туман видел? Может, долгожданную пасмурную погоду?

— Видел.

— А чего ж на работу вышел? — придирался Степан Михайлович.

— Як все вышли, и я вышел. План выполнить надобно.

— У других не трактор вооружение, а руки да лопата!

— Как все, — не сдавался Як, — уйдут, так и я пойду.

— Вот что, — вспомнил он о сообщённой новости, уважительной причине. — В хату свою возвращайся. Дед твой...

Степан замолчал, и Яков далеко не всё понял, но допрашивать не стал. Николай, дед, был хоть и старым, но резвым казаком. С его характером совладать не могла даже Вера, жена. Устраивал взбучки всему дому: трещали стены, грохотала посуда. Но с Яшуней всё было не так, нет... Его он всегда защищал, припрятывал для него самое вкусное (когда сахар ещё был на полках магазинов), и в целом души в нём не чаял, являясь для мальчишки настоящим оплотом. Всем нервы рвал, любя и заглаживая раны после, но внука всегда ласкал чуточку больше: понимал, жалел, желал сохранить в нём детство, которое уже подрезала тяжёлая жизнь.

Николай хромал на одну ногу: последствие ещё гражданской войны. Рассказывать об этом, конечно, не хотел. Чудом выживший после Второй Отечественной войны он последний год очень долго болел. Вся семья безусловно верила, что ещё их всех переживёт, но смерть точила скулы старика, которым и без того невозможно было стать крупными щеками. На то повлиял повсеместный голод: засуха сгубила почти весь урожай. Вот уже четвёртый год на хлебе да просеянной шелухе, сушёной соломе сидят. Изредка было что съедобнее суррогатных продуктов, когда, например, дед приносил подстреленного худого зайца.

«И неужто деду совсем плохо стало? Кой помощь нужна?» — обращались мысли парня не то к горным вершинам, не то к чему-то выше их.

***

Сотни жемчужин рассыпались на холодную, тёмную землю, исчезая в тумане улицы. Так моросило всё оставшееся утро. Яков сидел на порожках хаты, медленно затягивая дым из табачной трубки, люльки, нагретой сверху огоньком от спички. И всё ради того, чтоб выпустить едкие облака в густой туман. А вместе с ними и душу.

Итак, день не задался сразу. Все домашние бегали из дома во двор и обратно, что-то заносили, что-то выносили, искали, бренчали, плакали, бегали к соседям, возвращались и снова плакали. Причину Яков выяснил не сразу: их любимый и побитый бедностью дом навестила смерть. И пока парень пребывал в колхозе, пока его отпустили из-за неблагоприятной погоды, пока мамаши протяжно и гулко пели, а мужики внемли:

«Ах туманы вы мои, туманушки,

Вы туманы мои непроглядные,

Как печаль-тоска ненавистные!

Не подняться вам, туманушки, до синя моря долой,

Не отстать тебе, кручинушка, от ретива сердца прочь!» —

у Николая Кухаренко уже закружилась голова, и его подхватила Вера. Дед Якова лишь успел сказать ей шёпотом до того, как на лице отразился страх: «Мне плохо». А после прилëг на пол у входа в хату, глубоко вздохнул и... умер. И ничем не могла ему помочь Вера, только трясла покойного и визжала, созвав своими воплями весь дом и соседей. Голова Николая заметно посинела с левой стороны, под глазами залегли голубоватые тени...

— Так и будешь на пути-то сидеть? — обратился к Якову звонкий голосок.

— Не могу поверить, — в горле засела хриплость, словно кто-то невидимый сдавливал шею, — шо... ага-а...

Парень схватил себя за худую кисть руки, смотрел на выпирающие голубые вены. В голове проносился гул. Ему хотелось помочь, или покричать подобно курвам-соседкам, мамане и бабане, но тело словно бы принадлежало кому-то другому: эмоции проявить внешне он не мог.

Девчина осторожно села рядом с ним, трогая за предплечье и практически упрашивая:

— Там деда сейчас в морг повезут... — сестричка с белыми косами под светлым чистым платочком дёргала брата, призывая пойти с ней. Яков даже не обращал на это внимание. — Проводить-то навроди надо... Боюся туда сама суваться.

***

Взяв в руки скальпель, молодой патологоанатом сделал осторожный разрез грудной и брюшной полости, обнажая внутренние органы. Тело Николая лежало на секционном столе, ответить ему на это, конечно, было уже нечем. Врач постепенно и аккуратно доставал из него все пригодные органы, что в дальнейшем пойдут не на экспертизу, а на особый случай: кому-то нужнее. Презумпция согласия на посмертное донорство. Но родственникам, конечно, знать об этом было необязательно. Почки и поджелудочная железа у Кухаренко сохранились неплохо для пятидесяти шести лет.

— Опять ножницы не на своём месте, да что же это такое! — прокричал человек в белом, Василий Сергеевич.

Гибель старика его вовсе не волновала, и тем более её причины. Каждый день он видит мёртвых, которых откуда только не привозят в городскую больницу. Горы трупов. Поэтому Вера никогда и не узнает, была ли то внезапная смерть или быстрое развитие болезни мужа. Но, может, не так уж ей и хотелось этого знать. «Як я без тебя-то, Коленька?! На кого оставил-то! Забирают тебя у меня...»

Патологоанатом зашил разрез, санитары помогли обмыть тело. Оденет мертвеца уже похоронное бюро. Смерть ходит перед Василием почти каждый день, но почему-то именно сейчас по его спине бежали мурашки, когда он смотрел на грубые складки лица умершего, на лёгкую залысину и отёкшее синее выражение с подвязанной подъязычной костью. Его мокрой спины словно бы кто-то коснулся, желая утащить в голубую пучину этой мысли. От этого врач дёрнулся на месте, обронив неосторожным движением руки все инструменты.

— Чёрт бы тебя! — выругался Василий Сергеевич.

— Чо это ты, Вась? — спросил оставшийся крупный санитар, снимая перчатки и поправляя очки. Время близилось к обеду.

— Померещилось, будто бы я...

Это касание! Снова! Словно что-то холодное, склизкое и тонкое кольнуло его в бок, между печенью и почкой.

— А! — неосознанно прикрикнул врач. — Что-то нехорошо... Пойдёмте скорее отсюда... на обед...

— Тебе не дурно ли?

— Да так...

Патологоанатом с холодным потом выскочил вслед за санитарами, закрывая за собой дверь. Тело Николая осталось лежать на секционном столе. В противоположный от него угол пробежало что-то холодное, туманное и шипящее.

— Не находите это чем-то... странным? — поинтересовался Вася у санитаров по пути в столовую.

— Ты о чём? — вопросом на вопрос ответил тот, что крупнее.

— Мга, — пояснил врач. — Даже не так... Но это было бы логично... и всё же... Ещё вчера была жара и сухмень, сегодня — влажный туман, а не мга! Хотя ни одной росинки не ожидалось! Ещё и этот дождь, и гром, и..!

— Вась, может на выходной пойдёшь? Не убегут же от тебя трупы, в самом деле...

— Отстаньте! Вот увидите ещё... Не к добру это всё!

***

Следующим утром священник отпевал умершего, гроб стоял во дворе семьи Кухаренко под импровизированным тканым навесом. Вокруг были все соседи, ближайшие родственники, друзья покойного. Яков ничего толком не мог рассмотреть за их спинами. Он, как и все, держал горящую свечу в левой руке, пряча её ладонью правой от непогоды. Когда свеча потухала из-за дуновения ветра, приходилось обращаться к рядом стоящим, чтобы зажечь её снова: что, безусловно, внук был вынужден делать, так как креститься время от времени и прикрывать при этом свечу не мог. Разобрать что-то из речи священника практически было невозможно, всем запомнился лишь один момент, когда при отпевании вместо «Николай» тот сказал «Александр».

Яшуня, говоря по правде, искренне верил в православного Бога. Не молился каждый день, не читал так уж часто запылившуюся тетрадку с переписанными бабушкой молитвами, но нёс веру в себе. И теперь думал о том, как же отмолить деда, чтоб тот после стольких грехов и войн попал в рай. И главное — как узнать, что попал куда надо?

Когда священник закончил молитву, его проводили. Осталось дождаться похоронное бюро с их машиной; назначено было на одиннадцать часов. Бабуня уже сидела на табурете и лила горькие слёзы по мужу, держа его за мягкую окоченелую руку. Маманя подозвала сына к себе. Яков подошёл ближе к ним и сразу увидел, что на теле деда уже проступали трупные фиолетовые пятна, и единичные волоски на голове как-то странно были зачёсаны назад, к небольшой лысине. Одет Николай был скромно: дешёвый, венчальный, чёрный костюм, представленный бюро, и белоснежная рубашка. Этот кусок белой ткани пролежал целую вечность в шкафу бабушки Веры: на всякий случай. Необходимость случилась, откуда не ждали.

— На кого ж ты оставил-то меня! Коленька! Ой! — голос Веры с каждым словом становился всё громче. — В последний раз на тебя глядим! Ох!

— Ятно... Вот и добежали, бирюк... Вот и... передавай привет нашим... — шёпотом сказал Дмитрий, двоюродный брат Николая, живший в детстве с ним в одном доме.

Он встряхнул бабуню, и та выпучила свои глаза от удивления, правда, быстро сменившегося на недовольное выражение, словно объятия эти были отравлены чем-то едким. Дима нарушил её единство с горем и Николаем, их последний час вместе.

— Папочка! — выкрикнула маманя, не сумев сдержать самое важное для её души слово.

Яков бросился держать маму, обнимать, чтоб та не завалила гроб деда. Сестрёнка сильнее вжалась в её юбку, роняя многочисленные слёзы.

— Папочка! Забирают!

Машина подъехала раньше времени, и мужики открыли ворота. Пора прощаться навсегда.

***

Ночь оказалась тяжёлой для всех. Мучительно шла стрелка часов, приближая Якова к утру и отдаляя от чувства удовлетворения. Долго сон не доходил до него, и уж больно всё приходилось прислушиваться к звукам хаты, ловя каждый шорох: не плачут ли женщины. Ему и самому хотелось бы заплакать, даже не так; заскулить, как пёс скулит, когда испытывает тоску и страх. Всё внутри горело от тревоги: что будет дальше? Он стал последним мужчиной в их небольшой семье, теперь на нём лежит большая ответственность, в его-то восемнадцать годков. Опору выбили прямо из-под ног, словно всех страданий жизни оказалось мало для платы Богу за... просто, чтоб веру укрепить в тёмное время; впереди — неизвестность, страх перед ней, терзающий душу. «Узы его (кусай его)!» — натравливал мозг на воспоминания и дела дня, царапая горло. В конце концов Яков смог переключиться на мысли о тумане с горой, и Морфей настиг его тревожное сердце врасплох: казак провалился в своё кошмарное видение.

Он смотрел на себя, стоящего перед большой и дорогой иконой в узорчатой золотой раме (в жизни не держал такого в руках!) и молящего: «Боже... Дай сил моей мамане Настасье, сестрёнке-то и бабуне Вере. И прости все грешения деду Николаю да укажи пути в свое царствие. Аминь». Бабушка говорила, что главное — от души молитву свою читать. Так и высказал её спящий Богу в золоте. Углом глаза только заметил: что-то ещё стояло в тёмной комнате, злое и расплывчатое. Яков хотел сообщить об этом себе, но было уже поздно: чёрная тень нависла над ним, показывая на свету свои ядовитые конечности-змеи, огромную пасть с несколькими рядами острых зубчиков, готовых сожрать его; ничего сказать казак не успел, тело подставного Якова упало на пол, показывая откусанный неровной горизонталью мозг, практически в крошку изрезанный.

— Кабы и не я, так другой кто-то, — сказал во сне курчавый парень.

— Правда ли? — усмехнулась девушка, вытирая капельку слюны около своей щеки.

— Ага. — Казак кивнул, но дать себе отсчёт в действии не смог.

— Глупый ты, но то оно в тебе и хорошо.

— Я тебя видел.

— Где же? — поинтересовалась незнакомка.

— Там, на берегу Псефири. Ты заплетала свои иссиня-чёрные косы, вплетая в них цветы поляны, собранные в аккуратный букетик. Я подумал тогда...

***

«Чось это чорнявая сидит здесь, пока другие трудятся?

И как держит-то чудо?»

***

Иссиня разлилась смехом по комнате, схватила Якова за плечи и поцеловала в шею, как бы собираясь отпить немножко крови, да силы духа не хватило. Глаза её загорелись недобрым изумрудным цветом, тонкие губы поджались.

— Прям так и подумал? — шепнула она ему на ухо, охватывая комнату чёрным своим силуэтом, пока из-под тёмного платья под горло выползали зелёные змеи.

— Ага. Как твое имя есть? — не сопротивляясь, спросил парень.

Лучше будет, если всё кончится сейчас, избавиться от этой тревоги, мыслей, крадущих его сон. И что так голову-то дурманит?

— Борея, — сладко отчеканила чорнявая. — А ещё, чтоб ты знал, давно уже не спишь.

Её руки сомкнулись на его шее, а зубы самодовольно клацнули.

— Твои отец и дед...

Клац.

Лежащий подле подставной Яков куда-то испарился, вместо него в пространство врезалась густая чернота со змеиными языками. Зелёные товарищи кольцами огибали парня, сжимая и обездвиживая.

— Каждый заплатил своей кровью и последующего родственника мужского пола, — вместо сладкого «клац» она скрыла улыбку и начала говорить совершенно серьёзно. — Деду только повезло, зять погиб раньше.

— Зачем им твоя помощь?

— Они нуждались в ней. Война — дело не лёгкое, сам знаешь. Им пришлось отречься от своего Бога, чтобы сохранить воинский дух и выжить, ведь, озираясь по сторонам, понимали, что товарищам крест на шее был не в помощь... Тогда-то и обращались ко мне! О да, сначала твой дед. Он сам меня нашёл по следам раскопанных курганов. Чтоб ты знал, один из них принадлежал моему погибшему мужу. Ты бы видел! как красиво его проводили: гробница, вокруг добрые кони, выпотрошенные и принесённые в жертву, множество золотых вещиц внутри, долгий пир... Каждый воин отдавал ему честь и воздвигал в полубоги... Сама бросилась на кол... И знаешь, так спокойно было, пока нас не потревожили, пока вы не раскопали его, не ограбили!..

— И теперь ты меня убьёшь? — нахмурился Яков.

— Нет, конечно! Тебе нужно продолжить род...

— Я не смогу, — темнота окутала его окончательно. — Я влюбился в девушку около реки, с иссиня-чёрными волосами, с вплетёнными в них яркими цветами; ключицы её выпирали, то было видно под белой рубашкой, едва прикрывающей ноги; и пела так душевно и так заманчиво, и словно на незнакомом языке... но она оказалась... Что ты вообще такое?

— Дурачок, я то зло, что туманом окутает вас... Ты глупый, но оно в тебе и хорошо, — повторяла она.

— Зло ли это, если который год мучает засуха?

— А туман, думаешь, всё исправит, исцелит? С добрыми намерениями? — Борея издала очередной смешок, бесцеремонно отвечая на вопрос другими вопросами, которые Кухаренко предпочёл пропустить.

— А язык откуда знаешь?

— Сам не замечаешь, как говоришь?

— И то верно... — Яков провёл от шеи до сердца, проверяя, всё ли на месте.

— Чистая речь! Прямо с трактатов греков читаешь, честное слово! — она призадумалась, выпустив наконец парня из темноты и змеиных колец. — Людям нужна война, чтобы чаще видеть Бога, — ложного в особенности. Туман принесёт им Бога.

На самом деле Борее было плевать на Якова (во всяком случае, она так считала), его семью, его кровь, его станицу и даже раскопки. Её жестокое и играющее, как кот с мышкой, сердце питало любовь лишь к одному человеку — мужу, искусственно созданному Богу. И люди во всей этой цепи — это лишь средство для его возрождения. Больше всего на свете ей хотелось вернуть золотые времена их правления.

Яков тогда внутренним чутьём понял, что пред ним стояла настоящая «Богыня», в душе которой засел червь, осознавший жестокость власти прошлого и желающий возвратить свою собственную, способную спасти то, что она любила ещё при жизни.

— Сколько людей поплатятся жизнью за этого Бога? — неожиданно задал вопрос Яков.

— Много, — призналась Борея.

Она была уверена, что ей нечего терять, что парень, безусловно, под её контролем, ведь по уши влюблён. Но иглы в тот момент уже пронзали его сердце: девушка забрала жизнь его деда, это... существо! убило! Эта змея, оказывается, виновата в его переживаниях и болях, страхах и мучениях, в конце концов, в том, что его семья развалилась. И теперь хочет забрать ещё! Рука потомственного казака стала тяжелее прежнего.

— Заключим новую сделку? — предложила она. — Только твоя кровь. Никаких больше родственников. А взамен можешь просить всё, что сумеешь пожелать.

Як молчал.

— Ну что, согласен? — нервничала Борея.

— Да чтоб тебя прибило на месте! Я тебе вязы скручу! — юноша хлопнул в ладоши. — Не согласен я.

— Дурак! Что ты наделал...

Её лицо исказила гримаса ужаса, нарастающая с каждой секундой: случилось что-то непоправимое, выбор оказался неверным. Яков даже не сразу понял, что совершил ошибку, и стоял совершенно довольный собой, готовый шеи ради семьи скручивать. Прямо на его глазах девушка с иссиня-чёрными волосами рассыпалась песком; взамен ей пришло новое. Плотнее прежнего туман накрыл станицу.

Парень вышел во двор. Августовская ночь. Ненавязчиво пахло вечерницей Матроны, ночной фиалкой; аромат её напоминал только что скошенную траву. «Як добре...» — отзывались в сердце Якова слова деда, любящего этот запах. Табак он старался экономить, поэтому осторожно насыпал его в люльку и поджёг сверху спичкой, сделав пару затяжек и всмотревшись вдаль. Не сразу заметил, как в тумане начало вырисовываться нечто гигантское, давящее всё на своём пути, не обращающее внимание на крики бегущих. Трубка упала на сырую землю, белокурый парень побежал скорее в дом, будить близких ему женщин, спасать то, что осталось от их семьи.

— Бегти, бегти! — кричал он. — Бабаня! Маманя!

Пусто. Их не было дома, и вещи никто не собирал, не трогал; просто исчезли. Станицу Костромскую начали покидать люди, а Яков едва проковылял до порожек, осторожно и ломано сев на них, словно состарился на сорок лет. Он не чувствовал себя, не слышал свои мысли, и худое лицо его более не шевелилось ни одним мусколом. Гигантское существо встало на четвереньки, смотрело своими большущими глазами-фарами на парня. Тело было тёмно-синим, из ушей росли козьи рога. Оно открыло свой рот до земли, и при желании курчавый вместе со своей копией могли бы встать там друг на друга. Вязкая слюна от мерзкого языка текла из пасти к ногам Якова. Оно было голодно, но не готово его сожрать. Чудовище, облизнувшись, встало в полный рост, и последним, что увидел мой милый друг, стала синяя нога с четырьмя пальцами. Бескрайнее туманное поле издало гул.