Булочка для сыроеда

— Кофе и выпечка, — сказал Джакомо, глядя на ещё темные холмы Умбрии, предположительно расстилающиеся где-то впереди.

И больше ничего не добавил, но Роза была знакома с ним не первый год и даже не первый десяток лет. Джакомо подразумевал своими словами, что как здорово, когда даже в такую рань сеньора Джованна уже продаёт свои домашние канноли и даже готова налить к ним эспрессо в крохотный дорожный стаканчик. Ещё он имел в виду, что очень доволен тем, что живёт в Умбрии, и никуда не стал переезжать ни ради учёбы, ни ради работы. И вообще, что прекрасно встречать день с видом на холмы, хоть ещё и темно.

Роза не была так уж в этом уверена, но в целом Перуджа ей нравилась. Она когда-то сбежала сюда от любящей семьи в институт, да так и осталась, даже дом купила.

— Можно было и у меня позавтракать, — буркнула Роза. — Или у тебя прямо в кофейне.

— У меня все спят и мне некогда было запускать кофеварку, — возразил Джакомо. — А ты готовить не умеешь. За тебя всё умная кухня делает, а разве может заменить тепло человеческих рук, работая с тестом? Тем более у тебя заела веганская программа. Что может быть хуже веганских булочек?

Роза закатила глаза, но он не видел, потому что смотрел в сторону. Честно говоря, маловероятно, что престарелая сеньора так уж грела канноли своими руками, а не настроила аппарат. Но с другой стороны, они и вправду выходили гораздо вкуснее, чем с «умной кухни».

— Прогрессивное человечество давно отказалось от животных продуктов, — сказала она исключительно чтобы поспорить.

— Все десять процентов населения, ага. Поехали? — спросил он.

Джакомо так любил катать девушек на красном антикварном кабриолете, что готов был встать в шесть утра ради этого. Роза же любила антиквариат. И кабриолеты. Джакомо она любила не так сильно и исключительно дружески, но его это не особенно расстраивало: в конце концов, он был женат.

Суть же не в романтике, а в эстетике. Джакомо, высокий, статный — и пусть немного полноват — темноволосый и кудрявый открывает перед неё дверцу, а второй рукой перехватывает её чемоданчик. Миниатюрная Роза в своём бежевом кашемировом костюме садится в кабриолет чуть боком — юбка-карандаш не даёт сделать широкий шаг — потом перебрасывает ноги в чёрных туфлях с игривой красной подошвой. Джакомо складывает чемодан в багажник, садится за руль и трогается с места, едва Роза заканчивает возиться с допотопными ремнями безопасности. Она привычным жестом придерживает фетровую шляпку-клош и смеётся, улыбается — и надеется, что смеётся очаровательно и улыбается ослепительно. Они летят будто быстрее ветра над дорогой, кажется, проложенной ещё во времена Римской империи. Играет что-то несусветное, тревожная немелодичная музыка соревнуется со свистом в ушах.

— Что это? — кричит Роза.

— Вальтер Бельтрами, — отвечает ей Джакомо и тут же быстро добавляет, предупреждая недовольство. — А чего ты хотела, «Bella ciao»?

— Песню, а не шум.

Он не спорит, хотя давно объяснил ей, что кто за рулём, тот и выбирает трек. Пара быстрых нажатий и играет «Volare…ох, ох… Contare…».

— Это больше подходит твоей машине, — кивает Роза.

Они оба замолкают. Дорога из Перуджи до Рима на ретро-автомобиле занимает почти два часа, но Роза не скучает. Они мчатся среди красно-оранжевых виноградников, желтеющих холмов и зелёных кипарисов, даже не думающих сдаваться под натиском октября. Если прищуриться, то цвета сольются в тёплый осенний калейдоскоп, а если вглядеться, то можно рассмотреть фермочки и даже пасущихся лошадей и овец. Вот в чём прелесть таких путешествий.

Но стоит добраться до пригорода Рима, магия момента исчезает. Даже такой древний город поддался очарованию технического прогресса, сразу дохнул на них пылью, озоном и стеклом. И плевать, что стекло не пахнет.

— Тебя забрать вечером? — спросил Джакомо, когда они просочились на небольшую наземную парковку у нового вокзала Термини и вышли из машины.

— Я не знаю, когда вернусь, — ответила Роза, забирая из его рук синий в белый горох чемоданчик. Чао!

— Ах, погоди, всё забываю спросить. Завтра встреча выпускников курса же, за тобой заехать?

— Нет, я не планировала, сил не будет после командировки, — приврала Роза.

Джакомо приобнял её на прощание, сел в кабриолет, и машина зафырчала, вновь поднимаясь в воздух. Роза помахала вслед и быстрым шагом направилась к лифту. Чемоданчик скользил следом у самой земли. У входа она торопливо бросила сообщение в рабочий чат «Буду в 12:17 по местному на скоростном из Берлина», а то внизу почти не ловило. Подумав, отправила матери на почту «сегодня занята, не успею набрать».

До Берлина поезд шёл неторопливо, и Роза подремала пару часов, тревожно вздрагивая на каждой остановке, когда мимо проходили люди.

— Ваш поезд до Москвы отправляется с минус седьмого этажа с шестой платформы через шестьдесят три минуты, — первым делом сообщил ей вокзальный помощник, перехватывая управление небольшим динамиком в шляпке.

Из Берлина пути вели на все континенты, и вокзал больше походил на многоэтажный лабиринт минотавра, который строили пчёлы-параноики, так что помощь в навигации пассажирам предлагалась очень назойливо.

— Отправь туда багаж, — подумав, попросила Роза. — А я пока перекушу.

Чемоданчик улетел вниз, ведомый местным ИИ, а она отправилась к «Сфинксу». В Берлине надо есть кебабы в дёнере.

— С манго и мятным соусом, — заказала она.

— Это был летний, сезонный, — чуть снисходительно, но бодро ответил ей юноша за стойкой. — Возьмите с печёной айвой и карамелизированым луком. Идеально с ежевичным берлинским пивом.

— Давайте с айвой… и воды.

Она позавтракала, глядя сквозь стекло на Берлин. Открывающийся кусочек города был мокрым, серым, уродливым, но почему-то обаятельным. Как всегда.

***

До Москвы Роза ехала уже на глубинном сверхскоростном безо всяких остановок. В очередной раз пробежалась по презентации, повторила заготовленные фразы. В Москве прямо у выхода в транспортную зону её ждал Освальд с непромокаемым плащом в руках.

Освальд в их агентстве занимался режиссурой показов, а потому уже неделю плотно работал с клиентом — молодой, но многообещающей дизайнершей одежды. Он постепенно подключал других специалистов и сегодня, наконец, дошло дело до Розы.

— Оделась на итальянскую зиму, стильно, прогноз погоды не проверила, — сказал Освальд вместо приветствия. — Как я и думал.

Он передал ей плащ, и они торопливо нырнули во флаер. На самом деле роскошь — частный транспорт в городской черте был запрещён, а разрешенные воздушные такси стоили дорого. Но клиент если клиент хочет пустить пыль в глаза, то исполнители только восторженно аплодируют.

Флаер высадил их на крыше офисного здания этажей в восемьдесят с видом на излучину Москвы реки. Роза, правда, не стала любоваться, торопливо убегая внутрь: почему-то площадку ничем не прикрыли, и она оказалась открыта всем ветрам и ледяному дождю.

— Уф, чуть шляпку не сдуло, — сказала Роза в лифте, сворачивая мгновенно высохший плащ.

Чемоданчик такой функции не имел и сейчас под ним разливалась небольшая лужа, от которой брезгливо отступил Освальд.

— Красота требует жертв, — равнодушно ответил он. — Зато одета по последнему писку уходящего сезона. Сразу видно, что специалист. Кстати, шанельный шик уходит в небытие на ближайшие двадцать лет, не забудь обновить гардероб.

«И отдать половину гонорара» — Роза чуть поморщилась, но ничего не сказала. Хочешь работать в дорогой индустрии — не скупись на представительный образ. Освальду было попроще — его чёрные приталенные пальто считались классикой уже третий век.

Лифт остановился на семнадцатом этаже, и под ногами зазмеилась подсветка, направляя в переговорку.

— Сеньора Йоренто, сеньор Хааген, приветствую, — навстречу поднялись две женщины.

Одну, высокую, с короткими седыми волосами и в небрежном свободном блейзере до колена, Роза знала, Лена Горовиц была координатором показа. Вторая, тоже высокая, в лаконичном сине-сером платье, вероятно была Мария Белокопытова, собственно, дизайнер.

Интересно, как на русский переводится «сеньора»? Лена выговаривала что-то явно подлиннее, чем Роза услышала через переводчик.

— Сеньора Роза, позволите вас так называть? Давайте начнём, — взяла слово Мария. — Вы помните, что моя концепция — минимализм первопроходца. Простота сегодня станет роскошью завтра. Функциональность. Целеполагание.

Роза вновь рассматривала коллекцию. Цветовая палитра от индиго до серого с отдельными красными вкраплениями. Обилие комбинезонов, и просторных, и узких, облегающих. Лаконичные простые линии, мало элементов. Похоже, сеньора Белокопытова создавала коллекцию под впечатлением от формы марсианских переселенцев. Колонию развивали уже почти сотню лет, но в этом году впервые объявили открытый массовый отбор, и марсианская тема вновь вызвала фурор.

— Я правильно понимаю, что вы хотите разместить модели от более тусклых к более ярким? — Роза подключилась к управлению столом и, откликаясь на её мысли, голограммы моделей забегали быстрее. — Мы договаривались проработать варианты с розам и пионами, но крупные и яркие цветы противоречат концепции и конфликтуют со сдержанными формами.

Роза перещёлкнула несколько вариантов, и разросшиеся по её воле пионы буквально поглотили манекенщиц.

— Я бы предложила сосредоточиться на тематике озеленения и терраформирования, — под ногами моделей разбежалась яркая изумрудная травка, мигнула и покраснела. — Красный мох для имитации поверхности Марса. Бамбук вырастает в рощу на глазах у зрителей.

— Слишком скромно, — качнула головой Мария. — Мне всё же нужно представление, а не антиреклама Марса.

— Такие травы недёшевы.

— Дело не в этом, — Мария отмахнулась. — Нет, не спорю, ваше предложение в должной мере элегантно. Но мне нужно вау. Я видела ваши работы, видела фейерверк из цветов, рассыпающийся над зрителями. Победу роз над обыденностью.

На последней фразе она хмыкнула. Роза ответила ей вежливым оскалом, ибо шутки про Розу с розами ей надоели ещё в начале карьеры. Вот когда она училась на биоинженера, было не смешно.

— Всё верно, — вмешался Освальд. — Нам надо сделать ваш показ на неделе моды запоминающимся. Тем более «Цветущий Марс» — актуальный оптимизм.

Роза опять улыбнулась и опять понадеялась, что ослепительно, и приготовилась записывать детали.

***

«Опять делаем говно» — намыслила Роза Освальду в личку, когда вышла в Берлине. Он уже тоже должен был закончить встречи.

«Субъективно и слишком экспрессивно» — пришло ей в ответ, когда она вышла в Риме.

Роза могла бы многое сказать в очередной раз, благо, в автобусе до Перуджи связь прекрасно работала, но не стала. Освальд прав со своей Освальдовской точки зрения, а то, что ей её проекты не нравятся, так зарабатывать вроде бы нравится. А для себя можно что-нибудь на стороне поделать. Свадьбы в местной церкви оформлять.

Роза вышла у вокзала, вдохнула холодный сыроватый воздух, пахнущий осенними листьями, а вовсе не стеклом, и немного расслабилась. Перуджа в некотором смысле оставалась забытой временем дырой, но тем-то она Розе и нравилась. При дороги через каменную арку, которую поставили почти две тысячи лет назад, сразу чувствуешь, что всё проходит и это пройдёт. И несмотря на оторванность от жизни, Перуджа казалась какой-то более настоящей.

От мыслей Розу отвлёк настойчивый импульс. Она приняла звонок и шляпка зашелестела знакомым голосом.

— Роза, дорогая, ты же можешь говорить? Как здорово, что ты носишь динамики, а то от нейросообщений у меня ужасно болит голова. Ну ты знаешь.

— Мам, я сегодня одиннадцать часов провела в дороге, — ответила Роза.

— Какая ты молодец! Кстати о дороге, заедешь ко мне на выходных?

Намёк вылетел и растаял в потоке новостей о последних флорентийских проблемах. Роза отпустила чемодан в сторону дома, а сама медленно побрела в сторону смотровой площадки. Чувствовалось, что ей потребуется прогулка подлиннее сегодня.

— Что ты такая грустная? Устала? — спохватилась мама.

— Да что-то работа не радует, — Роза действительно очень устала и потому ответила честно. — Делаю не то, не так и не там.

— О чём ты говоришь! Ты же занимаешься модой!

Роза прямо увидела, как мама всплескивает руками.

— Маттео, помнишь, зять моей кузины, который да… В общем Маттео говорил, что Освальд тебя очень ценит.

Зять троюродной тётки когда-то и порекомендовал Розе агентство Освальда. Она честно прошла все собеседования и тестовые, но почему-то карьера стала каким-то семейным достижением, символом, что у семьи есть связи в индустрии и после смерти отца, сеньора Йоренто.

— Дорогая, — мама смягчилась. — Может, пора открывать своё агентство? Хотя свой бизнес отнимает очень много времени. Я бы сначала задумалась о семье! Тебе тридцать пять, и в наши дни…

— Я думаю о тебе каждый день, — ответила Роза. — И о Сандре.

— Твоей сестре не помешало бы думать самой о себе, — мгновенно переключилась мама.

Дальше Роза только слушала. Медленно бродила по неровной брусчатке, тоже наверняка древней. Смотрела с центральной городской смотровой площадки на огоньки, разбросанные по холмам.

Когда мама вспомнила, что доченька устала и хочет спать, и отключилась, Роза пошла в бар.

***

«Технологический прорыв в устойчивости и безопасности куполов!» — услышала Роза первым делом утром. — «Терраформирование Марса…»

— Выключи-и-и, — застонала она.

Роза не проснулась, а скорее очнувшись от глубокого обморока.

— Да интересно же, — ответил ей кто-то с кухни.

Вряд ли это был умный дом. Как минимум тот не фальшивил, когда напевал.

Роза вздохнула и очень плавно приподнялась. Матрас послушно выгнулся, её качнуло и к горлу немедленно подступила дурнота. Насколько она жалкой была вчера, напиваясь, настолько же жалкой чувствовала себя сегодня.

— Проснулась? — жизнерадостно спросил лохматый молодой человек со смутно знакомым лицом, заглядывая в комнату. — Твои хоромы наварили кофе, до кухни доползёшь или в комнату притащить?

— Доползу… что? В смысле встаю, — пообещала Роза, но не пошевелилась.

— Воды? — спросил У… Умберто, точно.

Они познакомились в баре. Сначала он веселил её историями с учёбы, а потом она долго объясняла, что в этом нет смысла, потому что будущего нет. А ему пить-то вообще можно было?

— Умберто, а сколько тебе лет, прости мою плохую память?

С красивого его лица сползло всякое веселье.

— Двадцать три, — отчеканил Умберто. — Эмансипирован с семнадцати. Я абсолютно легально находился в баре. Мне можно пить и даже провожать до дома дурочек с пробоем в нейронке. Даже если они чуть постарше.

— Прости. Было глупо…

— Много чего было глупо, — передразнил её он. — Глупее всего — пить с новым контактом почти до потери сознания, а потом воткнуть его имадж в ключ от дома. И ещё тебя тошнило, я побоялся оставить одну.

Он резко отвернулся и ушёл на кухню. Роза заткнулась и пошла за ним. Отдавать допуски от личного жилья незнакомому мальчику из бара — действительно глупость. Она села за стол, где дымилось эспрессо в крохотной фарфоровой чашечке.

— А единственное, что тут тебя смутило — мой возраст, — добавил он, беря вторую чашку и садясь напротив. — И это обыкновенный эйджизм. Стыдно, сеньора.

Умберто отпил кофе и вдруг повеселел, улыбнулся, открывая слишком крупные, но ровные и белые зубы, и спросил:

— У самой-то эмансипа есть? А то я тут распинаюсь, а как улечу в стекляшку за спаивание.

— Да есть, конечно, — поморщилась Роза, потом честно добавила. — Но получила я её в двадцать два.

— Поздненько.

Умберто встал и налил воды. Роза рассматривала его исподтишка. Худощавый, невысокий, с тёмными вьющимися волосами и аномально светлой кожей. Студент. Надо сходить на терапию.

— Опять думаешь эйджистские мыслишки, — сказал Умберто. — Думала бы лучше о себе.

— Например?

— Ты мне вчера три часа вгружала про ужасную работу. Тогда я тебе только кивал, но ты в теме, что рабство даже в Мавритании отменили четыреста лет назад? И можно, не знаю, уволиться?

Роза смотрела в его ясные поблескивающие синими всполохами линз глаза и не сразу нашла ответ.

— Нельзя же просто так бросить всё. Обязательства. Да и деньги нужны.

— Деньги, — сказал он, отвлёкшийся от кофе только чтобы ткнуть ложечкой в потолок. — Людям в таких домах уже не нужны.

— Не всё так просто.

— Верю, — Умберто допил кофе и встал, подобрал с пола сумку. — Но я сто проц уверен, что ты можешь не делать вообще ничего ближайшие лет десять, а с голоду всё равно не умрёшь. Подумай, что ты можешь сделать для себя и для мира, раз уж тебе надоело жить бессмысленно.

Роза тоже встала.

— Не хмурься, — вдруг серьёзно сказал он. — Но я с тобой знаком меньше суток, а о твоих проблемах знаю больше, чем о своих. Это плохой знак.

Она промолчала. Он потрепал её по голове и убежал на учёбу.

— Закрой за ним, — шепнула Роза умному дому.

Допив кофе и немного отдохнув, она села за стол. Раскрыла во весь экран папку с презентаций с полчаса бессмысленно таращилась на схему показа. Потом переключила окно и два часа просматривала вакансии, читала новости индустрии и биоинженерии.

А потом занялась работой уже по-настоящему.

— Для мира всё бессмысленно, — пробормотала Роза.

***

— Это успех, — сказал Освальд после показа. — Но вы и сами видели.

Они собрались своей небольшой рабочей группкой, ненадолго оторвавшись от завязывания и поддержания бесценных знакомств.

Это и правда был успех — как и московская неделя моды, так и показ Марии Белокопытовой. Отзывы, конечно, будут чуть позже, но всё же, всё же… представление не забудется. И Роза внесла свой вклад в этот успех. Быстрорасцветающие розы, пионы с ароматом шанель номер пять — все чудеса современных биотехнологий на службе моды.

Роза слушала вдохновляющую речь руководства вполуха, назначив алерт на слова «премия». Она наблюдала за тем, как разбирают сцену. И как выбрасывают цветы — её цветы, которые она лично разработала, вывела у себя в теплице-лаборатории, отобрала лично на полигоне.

А теперь они своё отцвели и отправлялись в кучу на переработку. И вроде бы всё хорошо, в компост пойдёт, но ведь те же пионы ещё недели две бы простояли. Вот бы их раздарить. Или опять в оформлении использовать

Но она уже пробовала и всегда это было невыгодно. Дешевле выбросить, чем переиспользовать.

«Это цветы, их век недолог» — сказала себе Роза, но почему-то не приободрилась.

— Идёшь на афтерпати? — спросил Освальд.

— Нет, я домой. Устала.

— Вот бы и отдохнула, отель забронирован, — ответил он, но спорить не стал.

Роза правда устала. Она устала настолько, что спала беспробудным сном и в одном поезде, и во втором, но оставаться праздновать было бы ещё утомительнее.

Но приехав домой, она опять открыла списки вакансий.

***

— Джакомо, а ты азартный человек? — спросила Роза.

По субботам она пила эспрессо в его кофейне, а по воскресеньям ездила к матери.

— Я нет, и ты нет, — ответил он, не поднимая головы от чего-то, что читал за стойкой.

Роза пробежалась взглядом по кафе. Полупустое, маленькое, домашнее. Три высоких потёртых стола, каждый с парой стульев. Крепкая короткая стойка, за которой сверкает кофе-машина. Полки с выпечкой от синьоры Джованны. Скорее семейное хобби, чем источник дохода. Джакомо после выпуска пошёл по специальности и сейчас отвечал за модификацию виноградов в региональном агрономическом центре.

— А тебе нравится твоя работа? — попыталась ещё раз Роза.

Ей казалось нелепым вываливать на Джакомо свои мысли, но поговорить хотелось. А то случайно поговорит завтра с мамой, и драмы будет на месяц вперёд.

— А ты решила со своей уйти, наконец? — он поднял голову и посмотрел на неё с лёгким удивлением.

— С чего бы… — пробормотала Роза, утыкаясь взглядом в стойку.

Он молчал, шелестел страницам. Подумать только, бумажную книгу читал. Или журнал?

— А так заметно, что я подумываю уйти? — задала Роза третий вопрос.

— Вообще-то ты где-то раз в неделю обещаешь обязательно уволиться.

— Но все так…

Роза осеклась под его сочувственным взглядом. Если подумать, Джакомо никогда не говорил ничего подобного, только то о новой кофеварке, то о новом проекте говорил. С одинаковой страстью.

— Зря ты не пошла на встречу выпускников. Сама говорила, что нетворкинг, знакомства очень важны.

— Не думаю, что кто-то из наших пошёл заниматься модой.

Она ощутила импульс в голове, приняла сообщение, пробежалась мысленно по описанию вакансии.

— Это Аврелий просил всем передать, — сказал Джакомо уже вслух. — У них там в Нью-Йоркскую лабораторию ищут биоинженера в их пищевую корпорацию зла. Тестовое задание открытое, что-то вроде тендера. Нужно зарегистрировать патент. В твоей безумной лаборатории точно может быть что-то подходящее. Вроде пионов.

Джакомо поморщился. Цветы с модными ароматами от отчего-то терпеть не мог. Даже старые ещё селекционные сорта. Росли себе бы, мол, и росли. Обычные.

Роза поблагодарила его и не стала говорить, что она не сможет. Это было бы совсем нелепо.

Воскресная встреча с семьёй прошла мирно. Мирно прошло и согласование нового показа, и первые правки от клиента Роза приняла невозмутимо.

Она думала о том, что может сделать для огромной международной пищевой корпорации. Перебирала по вечерам свои проекты, патенты или только начатые разработки. Вот если бы её услуги требовались в парфюмерной индустрии, то нашлось бы что показать, но там, как назло, были в моде ретро-ароматы.

Роза листала новости, бродила по городу, рассматривала полки виртуальных магазинах и читала бесконечные списки нутриентов, предубеждений, отметок о происхождении, о растительном составе.

Что нужно корпорации?

***

— Всё не то, — сказал Джакомо.

— Невкусно?

Роза заглянула ему в лицо, пытаясь определить настроение.

— Задумка неплохая, — ответил он. Я даже предлагал их посетителям. Но твоим веганским булочкам неловко лежать рядом с выпечкой сеньоры Джованны.

— Они не стеснительные, — отмахнулась Роза. — Главное, чтобы отзывы были. Что говорят?

— Слишком твёрдые. Не то чтобы жёсткие, но надкусывать приходится с усилием. Не ожидаешь такой подлости от булочки. Запах интересный. Но я скину тебе список, попросил оставлять замечания.

— Спасибо, — кивнула Роза.

— Думаешь, сможешь превзойти хотя бы умные кухни? Вроде бы у «Гэмбл и фуд» было своё производство готовой еды.

— Дело не в особенностях производства, — Роза покрутила булочку, надкусила. — Под это отдельную линию нужно будет делать, всё равно дорого.

Она действительно была слишком упругая, но очень убедительно расслаивалась. Истекала подсолнечным маслом и сахарным соком, пахла имбирём, кардамоном, корицей.

— А в чём?

— В рынке. Я надеюсь, — Роза откусила ещё кусочек.

Ну не канноли синьоры Джованны, но вообще-то вкусно.

— Я думаю, — продолжила Роза. — Что исключительно растительные булочки — большой шаг по сравнению с веганскими. Они могут быть дороже в производстве, но подходят для сыроедов. Если сделать акцент на тренде на рост популярности этой диеты…

Джакомо смотрел на неё с сомнением.

— Слушай, им же не нужно открытие века, нобелевскую премию по биоинженерии, — чуть смущённо и раздражённо сказала Роза. — Главное, чтобы я понимала задачи. Наверняка.

— А зря ты на Освальда ругалась, — ответил Джакомо. — По-моему, ты многому у него научилась.

***

В коридоре раздался грохот, и от неожиданности Роза перестала рыдать и подняла голову. В гостиную влетел Умберто, запыхавшийся и ещё более лохматый, чем в прошлый раз. Увидев Розу, он какое-то время рассматривал её, а потом начал ругаться.

Роза слушала со всем вниманием, но ничего нового не почерпнула.

— Что ты тут делаешь? — спросила она, когда он выдохся.

— Прилетел на сигнал о помощи! — ответил Умберто. — Твоя сараюшка разоралась.

— Дом, ты послал сигнал? Какие критерии? Почему не маме, сестре, подруге? – спросила Роза.

Умберто опять начал ругаться, схватившись за голову правой рукой, а левой помогая себе жестами.

— Уровень кортизола слишком высок для семейного контакта. Выбран ближайший абонент из списка лиц с доступом.

Умберто перестал ругаться, дошёл до кресла у окна и театрально рухнул в него.

— Ты до сих пор с меня ключ не сняла? — простонал он. — У тебя мозги есть?

— Как-то… забылось, — неловко ответила Роза.

Она пересела с пола на краешек дивана и выпрямилась, будто проштрафившаяся ученица.

— Я думал, у тебя пожар, и ты без сознания.

— Тогда бы вызвали спасателей.

Уберто выпрямился в кресле.

— Так что случилось?

— Я уволилась, — сказала Роза.

— И?

— И попыталась устроиться на новую работу.

— И?

— И я неделями думала над тестовым, страдала, изворачивалась, придумывала патенты и товары…

Умберто больше не спрашивал и молча ждал продолжения.

— И моё тестовое приняли, я прохожу в следующий этап!

Он закрыл лицо руками и простонал:

— Но что теперь-то тебе не так?

Роза неосознанно смяла и отпустила край подола, потом ответила:

— Честно говоря, мне кажется, что новая такая же бессмысленная, как и предыдущая. Представила как иду на собеседовании, улыбаюсь и рассказываю, что очень хочу продавать булочки для сыроедов и открывать новые рынки, и почувствовала, что если приду, то на самом деле не скажу ни слова.

— Ну поищи ещё, — Уберто опять откинулся в кресле. Выглядел он повеселевшим, видимо, злиться долго не умел. — Или вставь себе нейронку с серотонином по расписанию.

— Всё не так, — Роза встала. — Вообще всё. Может, не в работе дело, а во мне?

— А я почём знаю? — Уберто тоже встал, подошёл к ней и легонько ткнул пальцем в лоб. — Но работу поменять проще, чем себя. Хотя у тебя денег и на перекодирование хватит.

От него пахло цитрусовым одеколоном, чем-то резким вроде ацетона и немножко потом. Неужто бежал? Роза смахнула его руку со лба.

— После программного улучшения личности люди ещё страннее становятся. Пройдёмся?

Она вернулась в спальню переодеться.

— У меня экзамен по живописи завтра, — с сомнением ответил Умберто, но не ушёл.

— Экзамен по настоящей живописи? — спросила она, когда они вышли из дома.

— По игрушечной. Ну-ка выпиши меня из ключа.

Роза отдала мысленный приказ перед её внутренним взглядом промелькнуло картинное стирание профиля допуска.

— Есть. Так что с экзаменом?

— Экзамен. По живописи. Показ картин. Маслом. На холсте.

Умберто протянул ей руку. Она опёрлась, и они пошли прямо, куда глаза глядят.

— Зачем вообще изучать живопись? Разве картины не программно восстанавливают?

— Только те, что сразу автором оцифрованы. А старые только руками мастеров и по классическим технологиям. Так аутентичнее, — о живописи он говорил увлеченно и без грубостей.

— А ты хочешь именно старые картины восстанавливать?

— Конечно. В Перудже фрески кисти Рафаэля Санти, начало шестнадцатого века. Думаешь, тогда оцифровывали?

— Наверное, нет.

Роза не очень-то ориентировалась в истории, но вроде оцифровывать картины начали веке в девятнадцатом. Или в двадцать первом?

— Именно.

Они дошли до извечной точки притяжения в центре города — открытой панорамы у ратуши с видом на бесконечные холмы.

— С психотиком своим поговори, Роза, — сказал Умберто.

«А он спросить о том, выстроила ли я границы с матерью, ибо других проблем будто и нет», — подумала Роза. Они молчали, дышали отголосками осени, принесёнными ветром с Умбрийских холмов, пока Умберто не пробормотал:

— Не могу больше. Семь раз писал эти холмы.

Он повернулся к Роза и добавил:

— Чот я слышал, что незнакомцам проще душу вывалить и всё такое. Но мы теперь знакомцы, так что давай разберись с драмой и зови меня кофе выпить, а не вот это всё. И прими какое-нибудь решение.

Роза кивнула.

— Я постараюсь.

Он приобнял её на прощание и ушёл. Роза облокотилась на мраморные перила и подумала о том, что, в сущности, он прав. Вот почему у него есть цель, а у неё нет?

— А чего я, собственно, хочу? — пробормотала Роза. — Что я могу?

Какая-то мысль вертелась у неё в голове всё время. Последние месяцы, но никак не удавалось поймать её за хвост. У чего-то должен быть смысл. Где-то же она будет полезна.

***

Лёжа в палате во время восстановления после невесомости, она листала аудиосообщения одно за другим, вдумчиво слушала их — непривычно медленные и бестолковые после нейрообщения. С Земле ей приходили разные письма. Её проклинали, её поздравляли, её просили одуматься и вернуться. Сестра сказала, что Роза разбила матери сердце. Сообщения от мамы собирались десятками, и по ним можно было составить картину принятия неизбежного.

«Прости, дорогая, но мне нужно найти кое-что важное для себя», — подумала Роза и отложила планшет ненадолго, давая себе прочувствовать тишину и отсутствие мгновенной связи. Потом быстро просмотрела список сообщений, но ни нашла там ни одного от Умберто. И правильно: если захочется, они смогут поговорить, оказавшись вновь на одной планете.

Восстановление мышц и терапия занимали пару недель, но уже на пятый день ей разрешили — скорее порекомендовали — встать и прогуляться.

Неверным шагом, будто пятнадцатилетняя манекенщица на первом подиуме, Роза прошлась по станции. Сил у неё достало до кафе где-то метрах в трёхстах от палаты. Вывеска «кофе» манила передохнуть.

Роза неловко села за квадратный крохотный столик, тут же подмигнувший ей огнями интерактивной поверхности. Она ткнула пальцем в американо, а потом пробежалась глазами по списку десертов.

Через пару минут заказ доставил блестящий транспортировочный дрон, практически ничего не расплескавший.

Роза взялась за кофе. Принюхалась. Слабый кофейный аромат чувствовался, только если сунуть нос прямо в чашку. Но стоило отодвинуться и оставался только запах гари. О сорте и речи не шло. Просто кофе. Очень зажаренный. Она пригубила кофе, и на вкус он не был кислым или особенно горьким. Эрзац кофейности, лишённый жизни, ноток и послевкусия. Его трудно было даже ругать.

Из всей выпечки в кафе нашёлся одинокий круассан, бледненький и немного поникший. Когда-то он был безнадёжно мягким, но сейчас подсох и даже похрустывал на зубах.

Роза откинулась на стуле, и спинка немедленно впилась ей под лопатки. Она поёрзала, скорее смиряясь, чем устраиваясь поудобнее, и сосредоточилась на пейзаже за окном. Видимо, специально для вновьприбывших из панорамного окна адаптационного комплекса просматривался кусочек нетронутой куполами и терраформированием красноватой пустыни. В белёсом небе всходило солнце.

Она пила самый паршивый в своей жизни кофе, жевала сбалансированный по нутриентам отвратительный круассан и впервые за долгие-долгие годы чувствовала себя на своём месте.

С собой Роза привезла все наработки. Её идеальная хрустящая золотистая слоёная булочка, истекающая ароматами корицы и кардамона, тоже прилетела на Марс. Осталось всего-ничего: убедить её взойти на марсианской почве. Впереди Розу ждали долгие годы напряжённой работы, но на месте пустыни будет сад. Может быть, с хлебными деревьями, если на это найдётся время.

А ещё итальянские сеньоры — почти все! — остались на Земле, и никто не скажет ей, что настоящая выпечка требует тепла рук хозяйки.