Умножающие скорбь

Стылый, будто загустевший от времени мрак рассеялся. Древние стены осветило пламя одинокого факела. Лазаль, как делал уже не раз, задержался возле них, прикоснулся к высеченным в камне загадочным узорам, изголодавшимся по человеческому вниманию за тысячи лет забвения. С тех пор как он обнаружил гробницу и сделал ее стены своим временным пристанищем, этот голод исправно удовлетворялся. Лазаль с удовольствием втянул затхлый воздух и уверенно двинулся дальше вдоль узких катакомб. Он изучил это место настолько хорошо, что мог бы двигаться и без света.

Здесь под сенью лет и слоем пыли, покоился верховный жрец Рамзеса II Барду. Вход в гробницу был замаскирован и находился совсем недалеко от усыпальницы самого фараона. «Прятать самое ценное нужно на виду» – одна из истин, перенятая Лазалем от своего учителя. Упокоенная в гробнице мумия при жизни явно была с ней знакома.

Гробница, помимо тела самого жреца, его жен, слуг, домашних животных и роскошного скарба, была хранилищем запретных знаний. Являлись ли они запрещенными во времена, когда Барду был жив? Очевидно, так. Тело, известные трактаты покойного, золото, предметы культа и прочее – все это находилось в самом удаленном и большом зале катакомб и было доступно каждому любопытному, но не смыслящему в темных искусствах человеку. А вот настоящая сокровищница была спрятана за потайной дверью. На ее вскрытие у Лазаля ушло не так много времени. Как бы не хотелось ему приписать этот факт своей гениальности, все было проще: он искал гробницу на протяжении последних трех лет и в процессе узнал о ней многое.

Все началось в городе Асьют. Лазаль прочесывал местные рынки в поисках интересующей его литературы. Он ненавидел людные города и испытывал отвращение, пробираясь от лавочки к лавочке через шумную толпу. Детские крики, полные безосновательного восторга, особенно раздражали Лазаля. Его внимание привлек истрепанный трактат в одной из лавочек, владелец которой использовал книгу как подставку для широкого медного блюда, на котором расположилась стопка более известных работ. Лазаль сдвинул блюдо, открыл книгу и улыбнулся: торговец явно не понимал, какое сокровище попало в его руки. Лазалю оно досталось за гроши.

Это был трактат древнеегипетского зодчего, неумело переведенный на арабский. В нем подробно описывались строительные работы, которые велись в долине Та сет аат много веков назад. «Великое место» не просто так носило свое название: очень давно еще не потерявшие могущество египтяне хоронили там своих царей – фараонов. В период своего падения они сами же и разграбили эти святилища. Так случается, когда хватка достойных слабеет и они позволяют низам поверить, будто те в состоянии сами управлять государством. До сих пор пустынная долина привлекала искателей приключений и любителей легкой наживы. Рано или поздно кому-нибудь из них везло, и он находил очередной засыпанный песками ход вглубь еще не тронутой или не до конца разграбленной усыпальницы. Далеко не каждый вышел из склепа с полными карманами добычи, многие остались там навсегда. Лазаль, как опытный некромант, по степени разложения тел легко определял периоды, в которые нерадивые смельчаки находили свою смерть. По трупам можно было читать историю веками неугасающей людской алчности. Лазаль умело учил уроки истории. «Ничто не властно перед временем…» – частенько говорил его учитель. А если чуть перебирал с вином, добавлял: «…разве что некромантия».

С каждой новой прочитанной страницей трактата древнеегипетского зодчего глаза Лазаля разгорались все сильнее. Трактат открыл перед ним настоящий кладезь мест силы, и так близко. Этим же вечером Лазаль оставил свой неприметный угол и отправился в путешествие.

Воспоминания погрузили Лазаля в задумчивость, он всматривался в изображения людей с птичьими головами, сидящих на тронах, небесного свода, оружия, орудий земледелия и храмовой утвари. Некоторые из них были высечены столь изящно и абстрактно, что некромант не мог даже предположить, что они значат. Впереди послышалось шуршание. Лазаль сделал несколько неуверенных шагов вдоль длинного коридора: шорох вновь повторился. Огонь факела, разгоняющий тьму, слабо дрожал, будто боялся быть поглощенным ею. Некромант двинулся дальше. Внезапно в круг света попало бледное покачивающееся тело. Лазаль отпрыгнул, череп, носимый на поясе, клацнул челюстями под покровом плаща, и тут же раздался смех. Это Лазаль смеялся над своей глупостью.

– Гостей не было? – строго спросил он. От улыбки не осталось и следа.

Ходячий труп с грязными впалыми щеками, толстыми синюшными губами и черным пятном, расползшимся по холщовой рубахе, отрицательно покачал головой. Лазаль удовлетворенно кивнул.

Поднятое из мира мертвых тело появилось здесь совсем недавно. Любители легкой наживы принимали высокого худощавого Лазаля, одетого в неприметную серую мантию с капюшоном, за заплутавшего служителя культа. Естественно, они пытались ограбить его или выместить на нем злобу за долгие часы бесполезных скитаний по пустыне. Последний из таких встретился Лазалю около входа в выпотрошенную гробницу Рамзеса II. Поднималась буря, песок царапал стены усыпальниц, поэтому Лазаль не сразу заметил незваного гостя. Грабитель в лохмотьях с внушительного размера дубиной находился в нескольких шагах от еще полной ценностями гробницы Барду, но не замечал этого. Чтобы увидеть потайной вход, ему недоставало силы восприятия, простой внимательности, тем более обычный человек не мог ощутить биение тонкого магического пульса, которое сразу же уловил Лазаль. Мужчина заметил некроманта, оскалился, быстро двинулся в сторону мыслимой жертвы и взял широкий размах дубиной. Лазаль шагнул в сторону, выхватил кинжал с инкрустированным в рукоять рубином, изображающим глаз, и резко под углом ткнул им в надвигающегося бандита. Охотник даже не успел понять, что превратился в жертву, и, рухнув на песок, попытался вздохнуть, но вместо этого стал захлебываться собственной кровью, а вскоре затих. Такая участь показалась Лазалю слишком легкой: стычки с бандитами уже начали его раздражать, и пора была выместить на ком-то свою злобу по-настоящему, мучения не должны заканчиваться после смерти. К тому же для изучения и охраны гробницы ему не помешал бы помощник.

Лазаль скинул сумку, нащупал баночку с черным купоросом, перевернул тело. Разглядеть лицо будущего раба не удалось: оно было испачкано в крови и налипшем на нее песке. Пришлось знак нанести на шею. Заклинание, произнесенное шепотом, терялось в сухом ветре.

– Вставай! – властно крикнул Лазаль, и тело грабителя забилось в конвульсиях, он выплюнул еще немного крови, которая тут же впиталась, оставив после себя только черный песок, а потом конвульсии ослабли. Бывший грабитель поднялся и уставился невидящими глазами на своего нового хозяина. Так человек, мечтавший ограбить усыпальницу, стал ее хранителем.

Посреди зала, в котором сейчас находились Лазаль и его помощник, стоял саркофаг Барду, по углам которого на пьедесталах разместились фигуры четырех богов – Гора, Тота, Осириса и Анубиса. Лазаль развернул двух последних к саркофагу, Гора – в сторону выхода из гробницы, ориентированного на восход, а Тота – к трухлявым стеллажам, забитым свитками. Если обхватить пьедестал любой из фигурок руками, то можно почувствовать, как при правильном положении статуэтки бога где-то внутри защелкивается паз. Сама же загадка с ориентацией богов была на удивление примитивной, с ней справился бы даже ребенок, обученный основам грамоты.

Лазаль подошел к дальней стене и нажал на потайную плиту. Плита нехотя поддалась, открыв доступ в узкий коридор. Сверху щелкнул защитный механизм, но ничего не произошло: сами боги открыли Лазалю путь внутрь.

Пол в открывшемся за плитой коридоре имел резкий уклон вниз. Некромант начал спуск. На ходу он подал знак бездушному рабу. Существо ухватилось за массивную ручку и задвинуло плиту, фигурки богов при этом провернулись и заняли изначальное положение. Каждый шаг Лазаля поднимал в воздух клубы вековой пыли, она плотнее, чем в основном зале, и тут же прилипала к остроносым пуленам. Открывшаяся двоице комната была по размерам куда скромнее предыдущей.

Оказываясь здесь, Лазаль чувствовал свою близость с верховным жрецом. В этой части гробницы Барду, известный среди немногих как «Дробитель душ», проводил эксперименты по перемещению духовной силы. Посреди комнаты стоял большой гранитный стол, заваленный рассыпающимися от времени пергаментными свитками, у стены находились два ящика и алхимический столик. Противоположная стена, испещренная знаками, была свободна от мебели. Эти знаки не имели ничего общего с египетской письменностью, Лазаль понимал лишь малую часть из них. Он мог часами беззвучно шевелить губами, шепча древние заклинания, но произносить их вслух без достаточного понимания некромант опасался.

Первое, что сделал Лазаль, – перевернул большие песочные часы. Его путь по катакомбам занимал не более пяти минут, а перед тем, как войти, он отследил время по звездам. Ритуал следовало начинать в момент, когда небесные тела рассредоточатся по своду так, как этого требовало темное провидение. Потом он подошел к стене вплотную и в который раз принялся изучать древние надписи, медленно водя факелом. Часть знаков он видел в книгах. Некоторые даже смог расшифровать благодаря составленной им лично из обрывков копии гримуара за авторством Абд-эль-Хазреда, Безумного Араба. Лазаль подозревал, что этот старец мог бывать неподалеку в период своих скитаний между изучением подземелий Мемфиса и своего паломничества в пустыню Руб-эль-Хали.

– Ах! – Лазаль хлопнул себя по ноге, в которой вспыхнула боль. – Клятый факел!

Капающая с факела пакля обожгла его ногу. Лазаль щелкнул пальцами – и масло в четырех глиняных лампах вспыхнуло, осветив секретную комнату Барду тусклым светом. От чаш, расположенных по углам комнаты, потянуло плавящимся жиром. Следующим движением руки Лазаль потушил факел. Он сделал это слишком поспешно, отчего обжег пальцы морозным воздухом, который несколько мгновений источала его ладонь.

Затем Лазаль выложил из своей сумки то, зачем он только что ходил на рынок: несколько хлебных лепешек, вяленое мясо, тяжелый бурдюк с водой и глиняный сосуд с вином. Для трапезы на гранитном столе Барду Лазаль выделил небольшой участок, на котором расстелил кусок войлока. Он украдкой взглянул на наблюдавшее за ним тело.

– Я тебе завидую, – начал он, распространяя по небольшому помещению эхо. – Тебе не нужно беспокоиться о пище и сне. Эти мелочи отнимают слишком много времени. – Лазаль уселся на наскоро сколоченный им стул и принялся за еду: Барду не побеспокоился о мебели для своих гостей.

Некромант не без удовольствия пережевывал свой скудный ужин. Ноги болели. Он изрядно вымотался: путь от Та сет аат до ближайшего рынка и обратно занимал почти целый день, а тело Лазаля не молодело.

Он все чаще думал о старости. Как тут не вспомнить о Расуле? Этот известный некромант имел самую заурядную причину, чтобы заняться темным искусством, но достиг на этом пути вершин, о которых многие и мечтать не могли. Особенным штрихом, добавлявшим ему знаменитости, были постоянные омовения. Он использовал все, до чего дотягивались его дряхлеющие костлявые руки: родниковую воду, мед, алоэ, отвары различных трав, жир, внутренние органы животных и, конечно, кровь, в том числе человеческую. В особенности человеческую. В ней Расул не только купался – он пил ее, перемешивая с вином. От приближенных Расула Лазаль узнал, что это не давало ничего, кроме болей в животе и несварения. Ходили и другие слухи: поговаривали, что Расул прожил около трехсот лет. Конец его был печален: он умер от удушья, подавившись очередным отвратительным нектаром, который должен был даровать ему годы жизни. Многие молодые некроманты до сих пор гоняются за трудами Расула, используют схожие ритуалы, подражают ему во всем, лишь бы никогда не ощутить на своей коже ледяное дыхание смерти.

Соленое мясо возбудило жажду в сухом теле Лазаля, натренированном до последнего не замечать обезвоживания. Некромант жадно присосался к бурдюку, и струя воды намочила его седеющую бороду, когда он, наконец, оторвался. Лазаль взглянул на песочные часы, тяжело вздохнул и встал, отодвинув остатки своих яств.

– Пора браться за дело.

Лазаль достал медный кубок, наполненный приготовленной им ранее жидкостью. В нос ударило разложением и чем-то тошнотворно кислым, добавленное вино не сделало запах приятней. Некромант выхватил кинжал, надрезал руку, и струйка его крови стала последним компонентом.

– Тинатуль-хабаль! – произнес Лазаль, перемешивая вращением кубка получившуюся смесь.

Затем он опустил указательный и средний пальцы в кубок, они принялись выводить знак призыва, пентаграмму на предварительно очищенной стене. Рождающееся изображение не имело ничего общего ни со «звездой псоглавого Анубиса», оберегающей древних египтян от зла, ни с «печатью царя Соломона», якобы дарующей власть над джиннами, хотя и было отдаленно на них похоже. Творение Лазаля имело более близкое родство с тайным знаком, принесенным сюда с запада закованными в железо белыми демонами. Свое божество они называли «Бафомет». Это говорило о том, что древние темные силы имеют один источник, а значит, являются всеобъемлющими, основополагающими силами, на которых зиждется само мироздание. Они одинаковы по своей сути, вне зависимости от того, какой народ и в каких краях им поклоняется.

Когда работа была окончена, красноватая жижа все еще капала с рук некроманта. Он отошел в глубь комнаты, чтобы рассмотреть свое творение. Годы тренировок давали плоды: пентаграмма была близка к идеальной. Далее предстояло завесить загадочные знаки, несвоевременный интерес к которым стал причиной ожога на ноге Лазаля. Уверенность в том, что они могут вызвать магический диссонанс во время призыва духа, постепенно переросла в страх.

Мертвые глаза следили за каждым движением некроманта, и он невольно оглядывался на уродливого помощника. Лазаль ухмыльнулся, дивясь своей смелости: ритуалы призыва всегда были игрой с огнем. Риск удваивался, ведь речь шла о духе такого могущественного колдуна, как Барду, который сам был легендой среди призывателей и манипуляторов духовной материей. Лазаль раскрыл свою сумку, разложил на столе ингредиенты. Он никогда не был словоохотлив, но сейчас язык у него так и чесался поболтать.

– Оживить такую мерзость, как ты, может любой адепт темных искусств. Несколько лет практики на лягушках и червяках, курах и кошках – и можно поднять человеческое тело. – Лазаль обращался к своему рабу, не считая нужным оборачиваться и отвлекаться от работы. – Другое дело, призыв духа. Сделать это тем легче, чем свежее память о делах покойного. Призвать дух ничтожного человека возможно, только образовав связь через его родственника или близкого. И не всегда безопасно для него самого. Я баловался этим еще в молодости, и несколько моих заказчиков были захвачены духами своих же родственников. – Лазаль улыбнулся, вспоминая далекие дни своих беззаботных экспериментов. – Дух не способен надолго закрепиться в чужом теле, но для того чтобы сосуд сошел с ума, много времени и не нужно… Когда у покойника не остается близких – не остается памяти, не остается и самого духа. Совсем другое дело – это призыв человека великого: фараона, жреца, военачальника… – Лазаль отвлекся на старательное расталкивание в ступке колючек кактуса, кристаллов купороса и сильно подорожавших на черном рынке детских зубов. – …все поддаются призыву с помощью связи с их трудами: святилищами, книгами, памятниками и тому подобным. Эти духи очень опасны. Они и после смерти не теряют присущую им тягу к жизни и часто готовы на все, чтобы вновь почувствовать вкус вина и тело женщины. Для этого и выстраивается барьер.

Лазаль обвел настенную пентаграмму иссиня-черной краской, образовавшейся в ступе. Затем, для верности, сделал еще один круг на полу, украсив его руной защиты. Немного подумав, он принялся перетаскивать оставленную в углу самодельную деревянную лестницу, чтобы начертить круг и на потолке.

На ум ему пришли, наверное, самые нашумевшие некроманты, которых он только мог вспомнить: двое путешественников, прибывших с далекого запада, носивших одно длинное имя на двоих: Варрены.

Трудно сказать, что больше привлекало к ним внимание помимо того, что они были иностранцами, вероятно, осколками минувших походов белых демонов. Возможно, их внешний вид: они выглядели болезненно бледными и походили на живых мертвецов. Возможно, тот факт, что они не боялись использовать некромантию открыто, за что в итоге и поплатились. Возможно, дело в том, что они были парой – мужчиной и женщиной – и мужчина на равных правах делился знаниями, тем более тайными знаниями, с женщиной, которая в свою очередь не слишком соблюдала местные традиции в ношении одежды, чем вызывала гнев. Они пронеслись шумной песчаной бурей через территории, ранее носившие название Кемет, всем желающим показывая свои таланты в оживлении мертвецов. Варрены любили разбивать лагерь около деревушки, а под покровом ночи, нарушая все обеты и традиции, к ним стягивались местные жители, чтобы поговорить с духами своих предков. Естественно, за это запрашивали немалую цену.

Но золото не было для Варренов целью – лишь средством. Лазалю еще юношей повезло побывать на одном из их представлений. Он видел, как два этих тощих человека прятали свою белесую кожу от жарких солнечных лучей, оборачиваясь в тряпье. И как они преображались, как разгорались их глаза, когда начиналось представление, когда на них устремлялись изумленные взгляды обывателей. Эти двое купались во внимании, они жаждали известности и получали ее с лихвой. Но Варренам было мало, они не знали меры. Лазаль пытался напроситься к мужчине-Варрену в ученики, но того явно не интересовала роль учителя. Он лишь усмехнулся и отправился дальше на восток. Их зарубили на пути к Косейру, прямо посреди пустыни. Зарубили зверски, безжалостно, дав вволю обоим помучиться. Вести о паре колдунов-иноземцев затихли так же быстро, как и появились. Через сотню лет о них не останется ни одного упоминания, ни одной мысли ни в одной голове. «Среди великих нет тех, кто бы пытался угодить обывателям», – говорил учитель.

Спустя столько лет эти слова теряли смысл. Учитель сам погиб, положившись на чернь, на щенков, которые возомнили себя властителями темных сил. Лазаль бережно снял череп с пояса, поставил его на стол. Ему нужны были все силы для проведения ритуала. Он присел и заглянул в зияющие тьмой глазницы.

– Максуд, учитель, мне предстоит непростой ритуал, – обращался к черепу Лазаль. – Возможно, самый сложный и опасный за мою жизнь. Я требую у тебя помощи, дай мне все, что у тебя осталось.

Лазаль сжал череп. Большие пальцы уперлись в виски, на которых блестели драгоценные камни. Они сверкнули красным, руки Лазаля пронзило болью, которая раскаленной струей пронеслась от пальцев рук до пяток, все тело свело судорогой. А потом наступил блаженный холод. Вздувшиеся жилы понемногу расслаблялись, но теперь мышцы были полны энергии.

Лазаль поднялся, стряхивая с себя пыль.

– Спасибо, Максуд… – глухо произнес он.

Учитель был для Лазаля всем. Он боготворил его, мечтал обрести хотя бы частичку той мощи, которой обладал этот сморщенный, как изюм, маленький, невзрачный копт. Максуд без тени страха делился с юным учеником всем, что знал. У него были и другие последователи, старше и могущественнее Лазаля. Они говорили, что Максуд не похож на других некромантов хотя бы тем, что не соблюдает правило одного ученика. Адептам он уделял времени и внимания куда больше, чем развитию своих собственных способностей. Не было у Максуда и секретных знаний, которые бы закрепляли его могущество над остальными. Как только ученик достигал достаточной, по мнению Максуда, мудрости, чтобы не убить себя обретенными силами, сокровенные знания тут же делились между ним и учителем поровну.

Лазаль быстро впитывал чужой опыт, не боялся экспериментов и постепенно догонял старших. Учитель не раз обращал его внимание на то, что излишняя жажда знаний на их опасном пути может привести к смерти. Он учил его мере, многозначительно кивая своей большой головой с поблескивающими рубинами на висках и скулах. Максуд пришел в некромантию довольно обыденным путем – через алхимию. В молодости он пытался перенести свойства рубина на обычный камень, но ничего не удавалось. Тогда учитель рискнул применить магию крови. Камень так и остался камнем, а вот тело учителя частично вобрало в себя свойства рубина. Это не испугало Максуда, наоборот, натолкнуло его на путь запретного познания.

Чем быстрее рос Лазаль, тем меньше внимания на него обращал Максуд. Все чаще их разговоры сводились к вопросам морали, в то время как Лазаля интересовало лишь развитие собственных сил. Учитель слабел, он грезил о построении школы некромантов, своеобразного братства, где каждый мог бы изучать все, что захочет, и делиться этим с остальными. Не многие поддерживали учителя. Лазалю же вообще претила идея совместного обучения, сводившая на нет всякую возможность возвыситься над другими. Учитель скоро стал для него тяжелым камнем, обузой, и Лазаль решил положить конец отягощающей его связи, заодно оборвав жизнь учителя.

Он бросил ему вызов. И в честном поединке победил. Победил так легко, что это вызвало взрыв горячей ненависти. Максуд учил его контролировать эмоции, но теперь это не имело смысла. Как бешеный зверь Лазаль кинулся на учеников Максуда, на так называемых братьев, которых он братьями никогда не считал. Их было не так много, да и самые лучшие давно покинули лагерь учителя. Лазаль убил всех. Едва живой, пропитанный чужой кровью, с болтающейся на поясе головой учителя, Лазаль навсегда покинул место, бывшее ему домом.

Много дней он приходил в себя. Все, что осталось у него после этой бойни, – это безудержная тяга к могуществу и висящий на поясе череп с рубинами. С тех пор Лазаль не расставался ни с тем, ни с другим.

– …спасибо, учитель, за знания и мудрость, дарованные тобой, – Лазаль подвесил на пояс череп, рубины на котором потускнели.

Максуд был мудр, но погиб, поддавшись идее о наследуемом благе знаний. Он хотел, чтобы они принадлежали всем, кто их жаждет, хотел, чтобы ученики унесли вместе со знаниями его имя в вечность, и поплатился за это. Воспоминания затронули в душе Лазаля давно заржавевшие струны. Он усилием воли подавил нахлынувшие чувства, оставил от воспоминаний только самое важное: мудрость, которую можно применить на практике.

Учитель говорил: «Перед серьезным делом перепроверь все несколько раз, а затем перепроверь то, что уже перепроверил.» Мудрость, спасшая не одного некроманта. Вот и сейчас Лазаль снова осматривал свою работу. Все было в порядке. Даже слишком. Сила призываемого существа зависит от множества факторов, один из которых – знак призыва. Защитные круги – это хорошо, но их легко случайно нарушить. Тогда Барду может пойти на риск и напасть. Значит, дух «Дробителя душ» нужно ослабить. Лазаль сгреб горсть песка и пыли с пола и смазал один из двух верхних углов пятиконечной звезды. Теперь пентаграмма вызывала у него ощущение незавершенности.

Оставалось только наладить связь между собой и знаком призыва. Некромант нехотя взял со стола поблескивающий медью кубок.

– Пусть то, что внутри, и то, что снаружи, станет единым, – произнес Лазаль.

Он поднял кубок, секунду подумав, долил в него еще немного вина, а потом, поморщившись, большими глотками вогнал в себя содержимое. Некромант с трудом сдержал позыв рвоты, Тинатуль-хабаль, кровь и гной обитателей ада, рвался наружу.

Лазаль пошатнулся, уперся руками в стол. Мир стал смазанным и тягучим. Тело бандита, внимательно наблюдавшее за хозяином, суетливо переминалось с ноги на ногу.

– Ты рано обеспокоился, – обратился Лазаль к нему. Некромант уже стоял прямо, но все еще держал руки на животе, боясь, что приступы рвоты могут повториться. – Тебе повезло: ты будешь свидетелем редкого явления, хоть этого и не поймешь.

Когда последняя песчинка в оправе часов упала, Лазаль, забыв обо всем вокруг, распростер руки и произнес:

Voco ad alium mundum.

Veni, spiritus Bardu, te invoco, pontifex et animarum o oppressor.

Ante me appare!

С первых же слов Лазаля красноватые границы пентаграммы стали испускать едкий дым. Затем древние знаки загорелись алым, после – перламутровым, а потом – светом, для которого у людей не существует описания. Лазаль едва не cбился в конце заклинания, сверхъестественный свет заставил дрожать его колени. Пентаграмма вспыхнула, и в воздухе раздалась вибрация. Сверху посыпался песок вперемешку с пылью. Лазалю показалось, что сейчас своды гробницы рухнут ему на голову, и он закрыл глаза. Но все затихло.

Еще до того, как открыть глаза, Лазаль почуял запах серы. Перед ним, около продолжающего слабо дымиться знака призыва, нависало нахмуренное вытянутое морщинистое лицо. Умные безжалостные глаза заглядывали прямиком в душу. Лазаль сделал несколько шагов назад, уперся в стол. Незнакомец сделал шаг вперед, затем хотел сделать еще один, но не стал. Человек, а вернее, дух человека, взглянул себе под ноги на границу защитного круга, поднял глаза и хитро улыбнулся широким ртом. Глаза оставались такими же холодными.

Лазаль, почувствовав себя увереннее, стал без стеснения разглядывать призванного духа. При жизни этот человек был высок, почти наголову выше Лазаля. Большая голова правильной формы была обрита налысо. Льняная одежда и обувь из папирусного лыка были простыми и в то же время изящными. Шею украшал ускх с широкими золотыми пластинами. Полированные, они поблескивали, неестественно отражая свет, исходящий от самой фигуры, а не от масляных ламп.

Дух властным голосом произнес короткую речь. Он говорил не торопясь, сопровождая слова размеренными жестами, и не отрывал внимательного взгляда от единственного слушателя. Загипнотизированный, Лазаль не разобрал ни слова. Дух подождал немного, а затем с резкостью произнес фразу, в его глазах мелькнули искры гнева.

– Прости меня, верховный жрец. Я не силен в устном языке, на котором раньше говорили в этих землях.

Дух понимающе кивнул и произнес на понятном Лазалю наречии:

– Мое имя Барду, верховный жрец великих правителей Сети I и

Рамзеса II. – Лазаль хотел представиться, но дух продолжил. – Но тебе я больше известен как знаток темных искусств по прозвищу «Дробитель душ».

– Откуда ты знаешь?

– Ты поработал на славу, создал крепкую связь, мой дух привязан не только к этому месту, но и к твоему разуму. Ты знаешь обо мне многое, хоть большая часть известного тебе – небылицы. Поэтому и я теперь знаю кое-что о тебе.

– Значит, ты знаешь и то, чего я хочу.

Барду утвердительно кивнул, хотя Лазаль не задал вопроса. Верховный жрец обернулся, вернее, развернул сам себя в воздухе: только теперь Лазаль заметил, что Барду не стоит на ногах, а парит на небольшом расстоянии от пола. Дух изучал пентаграмму, потом переключился на защитные круги; поднятого из мира мертвых раба он вниманием не удостоил. Насытив свое любопытство, Барду вновь обратился к Лазалю:

– Подгадал движения небесных тел, напитал свое тело, изобразил отличную пентаграмму призыва, даже про круги не забыл – ты достаточно умелый некромант. И осторожный.

– И опытный, – дополнил Лазаль. – Мне не нужна лесть, и меня не удастся заговорить. Мне нужен лишь секрет перемещения человеческой души.

Барду растянул свои толстые губы в улыбке, а затем рассмеялся. Его смех не отражался от стен усыпальницы, отчего казался еще более жутким.

– Я тебя переоценил. Нет, я был могущественным некромантом. Настолько могущественным, что меня боялись оба потомка Парамсеса. Настолько могущественным, что они не посмели посягнуть на мою жизнь, дали умереть своей смертью и сделали все, чтобы после нее обо мне не осталось упоминаний в источниках. Но с чего ты взял, что я сейчас предстал бы перед тобой, обладая силой, достаточной, чтобы полноценно переносить свой дух в другие тела?

– Я и не думал, что ты на такое способен. Я не уверен, что это вообще возможно. Но ты умел переносить души других людей, делить их на составляющие, наделять жизнью неодушевленные предметы.

– Кто ведает, что возможно, а что нет… – загадочно произнес верховный жрец. – Значит, тебя не интересует бессмертие?

– Нет. Меня интересуют лишь знания.

– Я поделюсь всем, что знаю, – Барду почесал выбритый подбородок.

– Но…

– Но при одном условии: сотри защитные круги, дай мне вселиться в тело твоего слуги, дай мне напиться вина, выйти из гробницы и взглянуть на небо.

– Нет.

– Тогда мы с тобой в тупике.

Труп бандита вновь начал топтаться на месте, обеспокоенно оглядываясь. На Барду он не реагировал: он не был способен его воспринимать. Дело было в чем-то другом. Лазаль сделал несколько шагов к выходу – наверху что-то шумело. Звуки на секунду затихли, а потом Лазаль расслышал скрежет каменной плиты, приводимой в движение. Это был неправильный скрежет.

Лазаль отступил от выхода, взглянул на Барду. Тот не скрывал своей недоброй улыбки. Лазаль прошелся в одну сторону комнаты, затем в другую. Взгляд некроманта метался от предмета к предмету – он не знал, что делать.

– Лазаль! Сколько сил, сколько времени на подготовку! Но ты все же где-то просчитался.

– Замолчи! – прошипел Лазаль. – Ты, встань у выхода и никого не впускай! – рявкнул он нежити. Бездушное тело послушно поплелось к черной арке.

«Рынок! – подумалось Лазалю. – Проклятый рынок.»

Он хлопнул себя по правому бедру, где должен был находится кошель. Пусто!

Теперь Лазаль вспомнил. Местный рынок хоть и был меньше, но не уступал по толчее базару Асьюта. Когда он уже приобрел почти все, что нужно, и осталось только купить вино, какой-то наглый мальчонка со всего маху влетел лбом Лазалю в бедро. Последний едва сдержался, чтобы не начертить в воздухе знак и не произнести несколько слов, которые бы оставили на теле мальчика глубокие ожоги. Ребенок исчез так же быстро, как и появился. Но кошель показался бандитам слишком малой добычей.

Наверху что-то громко рухнуло, раздался и тут же затих чей-то крик.

– Механизмы все еще работают, – с довольным видом произнес Барду. – Я бы мог стать тебе союзником, тебе лишь нужно стереть круги…

Лазаль обернулся. Он не успел понять, куда делся его прислужник, лишь увидел несколько силуэтов, а потом что-то пригвоздило его к стене и все тело пронзила дикая боль.

Джарбаш едва успел отпрыгнуть от упавших с пололка железных зубьев. Крайнее острие задело его плечо, разодрало кафтан и часть спины. Он шипел от боли. Рядом ухмылялся Тархан, от этого его уродливый шрам на лице растягивался и становился еще отвратительнее. Побледневший Алан смотрел на подельников испуганными глазами. Джарбаш взглянул под ноги, туда, где разливалась лужица крови. Там, пронзенный линией железных потемневших от времени шипов и придавленный весом каменной плиты, безмолвно лежал Каразим. В свете двух факелов его маленькое лицо выглядело совсем детским.

Джарбаш со злостью взглянул на Тархана.

– Я же говорил, незачем брать мальца на дело. Он хорош на рынке, в кражах, но на разбой ему еще рано.

– Ничего, – Тархан сплюнул на пыльный каменный пол и растер сапогом. – Найдем нового, беспризорников нынче хватает.

Он вручил Алану факел, поправил одежду, вытащил из ножен саблю, выхватил факел из трясущихся рук.

– Успокойтесь! Нам не впервой искать золото в святилищах. А это, мне думается, еще не тронутое, значит, опасное. Это хорошо: сложное дело сулит большой барыш. Будьте внимательны. Алан, ты пойдешь первым. Джарбаш, проверь тетиву.

Джарбаш скинул лук с раненного плеча. Он был испачкан в крови, но зубья не задели тетиву.

– Все в порядке.

– Отлично. Мы с Аланом возьмем на себя противников впереди. Ты бей на дальнюю дистанцию. Не дайте себя обмануть. Это не простой старик, – Тархан глубоко вздохнул и пихнул обнажившего саблю Алана вперед.

Они медленно спускались вниз, шли так же, как и до этого: по следам странного старика, за которым следили с самого рынка. Спуск закончился, впереди показалась слабоосвещенная комната. Первый удар пришелся по Алану. Он не успел среагировать. Массивная дубина сшибла его, как детскую игрушку, факел и сабля вылетели из рук и с грохотом упали на каменный пол.

Тархан не успел толком разглядеть противника. Он заметил лишь неестественные, дерганные движения. Дубина летела ему прямо в голову. Он едва успел пригнуться и тут же услышал, как у самого уха разрезала воздух стрела, пущенная Джарбашем. Медлить было нельзя. Тархан диким зверем из полуприседа кинулся на берущего очередной замах врага, острая сабля с легкостью отделила голову от тела. Дубина ударила в бок. У Тархана перехватило дыхание. Он согнулся, и в этот момент боль навалилась с другой стороны. Дубина угодила ему в плечо. Тархан упал на колени и выронил саблю, а обезглавленный противник не собирался прекращать свои атаки. Очередной удар мог бы прикончить Тархана, но безголовый сбился из-за угодившей ему в грудь стрелы. Тархан, превозмогая боль, выхватил кинжал и прыгнул на противника. Он повалил врага и вонзил острие кинжала прямо в сердце. Дубина выпала из мозолистых рук. Старик, которого Джарбаш пригвоздил к стене, уже приходил в себя. Он вздернул здоровую руку вверх, прожигая Тархана ядовитым взглядом. Опасаясь худшего, Тархан кинулся к старику и вогнал в его ладонь кинжал. Старик взвыл. Тархан отпрыгнул назад. Он обжег руку о раскалившуюся рукоять кинжала, в воздухе запахло паленым, еще миг – и старик превратил бы его в груду пепла.

Распятый на стене человек смотрел на Тархана взглядом загнанного зверя. За спиной тяжело дышал Джарбаш. В углу комнаты хрипел, захлебываясь собственной кровью, Алан. Но они победили. Теперь все здесь принадлежало им.

Лазаля мучила боль. Левая рука у самого локтя была насквозь пробита стрелой, пригвоздившей его у пентаграммы. Прибитая к стене оплавившимся кинжалом, ладонь правой руки пока не ощутила боли, еще находясь в плену магического жара. Он не мог пошевелиться.

Самый крупный из нападавших был одет богаче остальных: длинные полы его расшитого легкого юшмана развевались при каждом движении. Даже будучи раненным, он старался держаться ровно, что говорило о военной выучке. Он явно был лидером группы бандитов. Человек уселся на стул, схватил кусочек вяленого мяса и закинул его себе в рот.

– Мое имя Тархан. А как зовут тебя, старик?

– Лазаль, – процедил некромант.

Тархан внимательно осматривал стол. Понес к себе медный кубок, понюхал содержимое и с отвращением поставил его обратно.

– Чем ты тут занимаешься, Лазаль?

– Тархан, – перебил главаря бандитов его сообщник, он стоял на коленях возле умирающего члена отряда. – Нужно помочь Алану.

Даже из другого конца комнаты в полутьме Лазалю было видно, что человек, о котором идет речь, не жилец.

– Мертвец, – солидарно заключил нависающий рядом Барду, Лазаль успел про него забыть, для незваных гостей он оставался невидимым. – Он еще этого не понял, в его душе еще теплится хрупкая надежда на жизнь.

Тархан нехотя встал из-за стола и подошел к умирающему.

– Мы должны отнести его в город, – дрожащим голосом сказал человек с колчаном за спиной.

Тархан внимательно осмотрел Алана: его плечо было неестественно вывернуто, шея и подбородок скошены, рот и нос залиты кровью, пузырившейся при резких выдохах.

– Нет, Джурбаш, не должны, – сказал Тархан и всадил Алану в горло кинжал. Раненый дернулся и затих.

Джурбаш поднялся и посмотрел на предводителя. Его взгляд выражал целый спектр эмоций: ненависть, презрение, страх…

– Не смотри на меня так. Теперь все, что мы отсюда сможем унести, наше с тобой. Ты спас мне жизнь, – Тархан перевел взгляд на распластавшегося вдоль стола обезглавленного человека со стрелой в груди. – Я это оценил. Поделим сокровища поровну.

Джурбаш едва заметно кивнул и опустился у тела убитого. Тархан поднял свою саблю, по-хозяйски широким шагом направился к незапертым ящикам. Содержимое не заинтересовало Тархана. Захлопнув крышку, он снова уселся за стол, перед этим разворошив саблей лежащие перед ним древние свитки.

– Здесь ничего нет. Первая комната гораздо богаче… на первый взгляд, – лицо предводителя грабителей исказилось в злобной ухмылке.

– Ох, сколько же я повидал таких. Алчных, надменных, властных… глупцов, которые начинают ценить жизнь только перед лицом смерти, – задумчиво произнес Барду.

– Знаешь, кто мы? – спросил Тархан, вновь оглядывая стол.

– Мамлюки.

– Я думал, скажешь, грабители.

– Вы умело сочетаете и то и другое.

– Ха! Даже в такой передряге ты не теряешь юмора. Айюбиды свергнуты, теперь, когда наша власть простирается над этими землями, неправильно называть нас грабителями. Все гробницы в этой пустыне принадлежат нам. Ты ведь не будешь считать себя вором, если из своего же дома решишь забрать нужную тебе вещь?

– Можешь оправдывать себя сколько угодно.

– А может, ты служишь белым дьяволам?

– Я никому не служу, – сказал Лазаль. Барду при этом утробно рассмеялся.

– А это твоих рук дело? – Тархан кивнул на обезглавленное тело. – Ты знаешь, кто мы, но про себя не рассказываешь. А я ведь знаком с тебе подобными. Видишь этот шрам? Это сделал шакал Иблиса, которому, я уверен, служишь и ты. Этот человек выжег глаза моему отряду, мне повезло больше. Мы забили чародея камнями до смерти.

Лазаль молчал.

– Знаешь, для войны с белыми дьяволами нужно много золота, лучше использовать его на в битвах, чем оставить пылиться здесь. Тебе это место знакомо лучше нас. Я не верю, что в потайной комнате нет ничего ценного. Поможешь, и я дарую тебе жизнь, – Тархан нащупал взглядом глиняный горшок, откупорил его, понюхал и сделал большой глоток вина.

– Молчание не лучшая стратегия. Ты не в том положении, чтобы играть характером, – сказал Барду.

Тархан обхватил челюсть Лазаля, развернул его к себе и сжал пальцы так, что у некроманта в глазах заплясали искры. Несмотря на габариты, Тархан умел двигаться быстро и незаметно.

– Когда я говорю с тобой, ты должен смотреть на меня. Это ясно?!

– Да, – просипел Лазаль.

Тархан разжал пальцы.

– Что такого в этом смердящем рисунке шайтана? Ты смотришь туда так, будто перед тобой пляшет джинн.

– О, а ты очень близок к истине! – с неподдельным удовольствием воскликнул Барду.

– А это что такое? – удивился Тархан, нечаянно задев череп Максуда. Он присел у распятого некроманта, высвободил череп из-под мантии и начал внимательно его изучать.

– А еще говорят, что чародеев не интересуют драгоценности. Ты сам вставил сюда камни?

– Убери руки, – со скрежетом в голосе сказал Лазаль.

Тархан заглянул ему в глаза и разглядел там что-то, что заставило его тут же отпустить череп, а может, он испугался не взгляда старика, а зловещих слухов, ходивших об инструментах чародеев.

– Ладно. Я рассчитывал на камни побольше.

– Значит, тебе нужно золото? Золото и власть? – осведомился Лазаль. Ему ужасно хотелось размять челюсть, спрятать череп учителя под мантию, но малейшее движение вызывало боль.

– Эти две вещи неотделимы. Скажи, где тайники? Только не вздумай предлагать мне хвосты ящериц и прочий вздор.

– Ты слышал имя Херихор? – некроманту не оставалось ничего, кроме как отвлекать разговорами своего противника.

– Джурбаш, не сиди, время горевать кончилось. Начинай выносить драгоценности из верхней комнаты.

Джурбаш послушно встал и вышел в узкий коридор.

– Что ты сказал? – обратился Тархан к Лазалю.

– Херихор. Верховный жрец. Слышал о таком?

– О, я определенно слышал, – вновь вмешался Барду. Его горящие нездоровым блеском глаза и широкая ухмылка начинали раздражать Лазаля. Но удивляться было нечему: столетия Барду провел в заточении, и разворачивающиеся события были для него настоящим зрелищем.

– Херихор? Может быть. А при чем тут он? – Тархан расхаживал по комнате, изредка перерубая саблей воздух.

– Ты воистину продолжатель его дел. Он тоже стремился к власти. Вначале поклоняясь Амону, затем ища поддержку в силе оружия. И в том и в другом случае он был довольно успешен, это принесло ему титул фараона.

– Ха-ха! Нет, фараоном мне не стать, а вот беем вполне себе. Откуда ты столько знаешь про этого фараона? Это все происходило очень давно, верно?

– Верно, верно. А он не так глуп, как кажется на первый взгляд, – сказал Барду, но Лазаль боялся повернуться в его сторону и продолжил.

– Херихор быстро пресытился властью над людьми и решил править загробным миром. Он начал изучать темное искусство.

– А! Так вы с ним занимались одним делом. Тогда все ясно. И что же с ним случилось потом?

– Один очень мудрый человек сказал мне: «Если ты поднимаешь мертвых, чтобы править живыми, то твой век не будет долгим, а достижения окажутся скромными». Херихора растерзали демоны в одной из пещер близ Эль-Файюма.

– Даже так? Незавидная судьба. Но зачем ты мне все это рассказываешь? Я не собираюсь поднимать мертвых, я, скорее, делаю мертвых из живых. От тебя требовалось лишь одно: показать мне, где тайники, а не рассказывать старые сказки.

– Надолго ли хватит его терпения, Лазаль? – вмешался Барду. – Я думаю, оно на исходе. Тебе не стоило ослаблять метку призыва.

Значит, Барду заметил смазанную часть пентаграммы. Заметил или почувствовал. Лазаль взглянул на пол: бандиты нарушили защитный круг.

– Этого мало, – прочитав его мысли, продолжил Барду. – Все, что я могу сейчас сделать, это дать ему пинка. А ведь я мог бы выпустить целую стаю демонов.

На секунду силуэт Барду задрожал, он стал почти прозрачным, а на его фоне проявился мир, в котором сейчас действительно находился дух. Мир, полный жадно клацающих клыками пастей и длинных склизких языков, мир, полный чудовищ, одинаково голодных как до человеческой плоти, так и до человеческого ужаса.

– Ты опять меня не слушаешь?! – с яростью произнес Тархан.

– Здесь нет никаких тайников, – понурым голосом ответил Лазаль. – Погребенный в этой усыпальнице не хранил здесь те вещи, которые ты считаешь ценными. Забирайте все из верхних катакомб. Золота там предостаточно.

– Не знаю почему, но я тебе не верю. Не будь здесь ничего ценного, разве нас ждала бы сверху ловушка? – Тархан подошел вплотную к Лазалю и приложил острие сабли к его горлу. – У тебя последний шанс, старик. Ты еще можешь спасти свою жизнь.

Время будто замедлилось. Лазаль не мог поверить, что его путь оборвется так глупо, здесь, в этой гробнице. Сверху нависал Барду. Взгляды чародеев пересеклись, и вдруг Лазаль почувствовал, как Барду выдернул его разум из тела. Он оказался лицом к лицу с «Дробителем душ» в его кишащем тварями измерении. Безжалостный, выворачивающий нутро взгляд Барду был неотвратим. Лазаль хотел оттолкнуться, но у него не было рук и ног, чтобы сделать это, хотел закрыть глаза, но и глаз у него тоже не оказалось.

– Ты ошибся, Лазаль, – загремел голос верховного жреца. Если бы у Лазаля были уши, то они бы уже кровоточили от этого всеобъемлющего дребезжащего звука. – Ты мнил себя непогрешимым. Ни бессмертие, ни слава, ни почет, ни власть и деньги не затронули твою душу. Ты считал себя умнее всех, совершеннее всех, могущественнее… Именно сознание своего мнимого величия, твоя гордыня сгубили тебя. Ты допустил смертельную ошибку. Но еще не все потеряно. Дай мне мою полную силу, прими помощь. Я обещаю, с моей силой ни один человек на земле не будет равен тебе, а с моей мудростью все ошибки навсегда останутся в прошлом.

Голос затих. Время, хоть и медленно, вновь двинулось вперед. Тархан скалился, упираясь лезвием сабли в кадык Лазаля, и тот чувствовал, как по шее стекает теплая кровь. Барду одними глазами указывал Лазалю направление. Некромант перевел взгляд: его левая обездвиженная рука находилась совсем рядом с разомкнутым им участком пентаграммы. На его пальцах все еще оставалось немного Тинатуль-хабаля. Возможно, он не успел засохнуть, а может, просто напитался кровью из ран некроманта.

Лазаль что было сил потянулся к пентаграмме, не обращая внимания на агонию и собственный крик. Барду смотрел на него не отрываясь, округлившимися глазами. Тархана происходящее насмешило. Он обернулся к выходу и крикнул:

– Эй, Джурбаш, ты многое пропускаешь. Похоже, наш старик сошел с ума, – а затем добавил уже тише. – Глупые шакалы Иблиса, ваши темные силы всегда покидают вас в последнюю минуту.

Он потратил еще несколько секунд, наблюдая за беспомощными попытками обливающегося кровью Лазаля дотянуться до пентаграммы, а затем прорычал:

– Это был последний шанс! – и взмахнул саблей.

Пустыня была безмятежна. Буря, нехотя разыгрывающаяся ночью, успокоилась с появлением на небе солнца. Воздух начинал дрожать от поднимающегося от земли жара. Остовы древних гробниц, засыпанные песком, будто застыли во времени. Эту картину нарушил вышедший из портала человек, худощавый старик, одежда которого была пропитана кровью. Он прислушался к тишине. Его радовал этот контраст, образовавшийся после длительных душераздирающих криков, которые затихли не так давно.