Глаза леса

Настасья вышла на луг, устеленный ровными валками свежескошенной травы, тяжело опёрлась на грабли и огляделась, выбирая место, куда бы поставить плетёную люльку со спящим в ней сыном. Фёдору, Федюнюшке, не миновало и года. Он сладко посапывал во сне: крепкий, розовощёкий, светловолосый. Скоро минет мальчонке год, и состригут первые младенческие кудри, чтобы росли волосы густые да хворь сынишку стороной обходила.

Заприметив тенистое место у раскидистой ели, Настасья направилась туда, перешагивая через скошенную траву, которую ей нужно было ворочать, чтобы стала трава душистым звенящим сеном. Она устроила люльку в тени деревьев, набросила сверху тонкий полог, чтобы не мешали Федюнюшке комары да слепни, и начала сушить траву, переворачивая и взбивая её граблями.

Влажная от утренней росы, трава была ещё тяжела, руки быстро уставали. Несколько раз Настасья подходила к сынишке проверить, всё ли в порядке. Когда Федюнюшка проснулся, Настасья уселась рядом, выпростала грудь, накормила мальчонку, усадила в люльку и отправилась ворочать дальше, однако старалась не упускать сына из виду. Он хватал ручонками ромашки, болтающиеся на сочных стеблях рядом с люлькой, лепестки оставались у него между пальчиков, он долго их разглядывал, смеялся, завидев яркую бабочку или птичку, но вскоре утомился, закряхтел и захныкал. Настасья подошла к сыну, взяла на руки, немного побаюкала, потом уложила, и Федюня заснул.

Солнце поднялось высоко над лесом, когда женщина решила передохнуть. Она уселась на траву рядом с люлькой, в которой спал сынишка, затем прилегла, с наслаждением вытянувшись, и незаметно провалилась в сон.

Федюнюшка проснулся от того, что яркий солнечный луч пробился сквозь листву и пощекотал пухлую щёку. Проснулся и захныкал, но Настасья, сморённая жарой и усталостью, не услышала детского плача.

И вдруг мальчонка затих. Из глубины зелёной еловой хвои смотрели на него большие тёмные глаза. Смотрели внимательно, жалостливо. Большая фигура, в очертаниях которой угадывались хоть и угловатые, но всё же женские черты, отделилась от шершавого ствола ели и склонилась над мальчиком. Вскоре он уже уютно лежал в объятиях сильных рук, больше похожих на ветки, и крупная женщина с длинными волосами цвета небелёного льна, закрывающими её лицо, кормила его грудью. Когда мальчонка насытился, сучковатые руки-ветви мягко опустили его в люльку, и женщина шагнула назад, сливаясь со стволом старого дерева. Только тёмные глаза какое-то время ещё ласково смотрели на ребёнка, но вскоре и они исчезли в глубине тёмной хвои.

Настасья проснулась, словно её кто-то толкнул. Подхватилась на ноги, склонилась над сыном, ахнула, отшатнулась и истошно, по-птичьи высоко закричала. Вместо розовощёкого голубоглазого малыша из люльки на неё смотрел сморщенный карлик: тёмная кожа, больше похожая на кору дерева, длинные крючковатые пальцы и круглые жёлтые глаза.

Трофим, муж Настасьи, нашёл её у люльки с ребёнком уже вечером. Она сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, не отрывая взгляда от сына или того, кто лежал на его месте, и только шептала что-то непонятное и страшное. А желтоглазое существо спокойно и с любопытством смотрело на проплывающие в закатном небе облака и болтало в воздухе ножками, покрытыми коростой, больше похожей на кору дерева.

***

Акулька побиралась, сколько себя помнила. Странствовала она и в одиночестве, и с другими нищими вроде неё. Подолгу нигде не задерживалась. Больше, конечно, любила ходить одна. Одну жальче: и хлебушка подадут, и копеечку бросят. А то и тряпицу какую. Вот прошлой зимой разжилась тулупчиком. Задумываться не хотела, с чего вдруг так охотно ей тулупчик хозяин отдал. Ясно же, раз отдал, носить уж некому. Да ей какое дело? Зато греет.

Довели её ноженьки до деревни с названием чудным: Костина гора. Горы никакой не было, так, пригорок, по склону которого спускались к широкой луговине добротные избы. «Хорошая деревня, богатая!» - оценила Акулька. Значит, не с пустыми руками уйдёт. Хотя по опыту своему знала уже, что охотнее всего милостыню подают самые бедные, которые на своей шкуре изведали, что значит голод да холод.

Акулька пошла по дворам, постукивая клюкой в двери. Народ, видно, жил привольно и спокойно: замков на дверях не было даже там, где хозяева отсутствовали. Воткнута палочка в скобу да и всё. Однако ж соблазна украсть, что плохо лежит, Акулька не испытывала. Не тем она кормится, да и Богу противно подобное. А в Бога Акулька верила как-то отчаянно, на свой лад: молилась и крестилась всегда истово, однако ж к службе не ходила, да и креста не носила никогда.

Она отходила от очередного двора, когда увидела выбежавшую из заулка ватагу ребятишек. Со свистом и улюлюканьем они гнали странного мальчишку или, скорее, карлика. Он бежал по улице, неловко переваливаясь с ноги на ногу, бежал молча, без криков и плача. Ком сухой земли прилетел ему между лопаток, вздрогнула худенькая спина, мальчишка втянул голову в плечи и скрылся за дверью одной из изб.

Акульке стало любопытно, и она направилась прямиком к избе, в которой, видно, и жил мальчишка. Она стукнула в дверь и, не дожидаясь ответа, тихонько отворила её и заглянула внутрь. В полумраке сеней виднелся ровный ряд вёдер с водой на лавке, подойник, стоящий у выхода через заднюю дверь на двор. Пахло мёдом и хлебом. Акулька поднялась по деревянным ступеням и потянула на себя тяжёлую, обитую войлоком для тепла, дверь, ведущую в избу.

На кухне у большой русской печи суетилась хозяйка в платке, повязанном низко, по-старушечьи. На приветствие она не ответила, только кивнула, пододвинув нищенке табурет. Оценивающе оглядев Акульку с ног до головы, хозяйка взяла с только что вынутого из печи противня пирог, приподняла на полке с посудой какую-то плошку, достала из-под неё копеечку, протянула и то, и другое Акульке и кивнула на дверь. Убирайся, мол, и без тебя дел полно. Акулька встала, поклонилась, вздохнув украдкой, что на странного мальчишку глянуть не удалось, и засеменила к двери.

На крыльце она столкнулась с высоким широкоплечим мужиком. «Хозяин!» – поняла Акулька и поклонилась в пояс. Мужик приветливо поздоровался, увидел пирог в руках у нищенки, одобрительно кивнул и указал рукой на лавку у крыльца. Видно, немногословен был, не привык разговоры вести при немой жене.

Они уселись на лавке, и хозяин стал расспрашивать Акульку, откуда та идёт, куда путь держит да что в дороге видала. Говорила Акулька охотно. Идёт она из города Арзамаса, до самой матушки-Москвы. До зимы дойдёт, наверное. Спешить ей некуда.

Тут дверь скрипнула, и на пороге показался тот самый странный мальчишка, которого Акулька приняла за карлика: кривоногий, с крупной головой, весь в коросте, больше похожей на древесную кору, он робко ступил на крыльцо, затем заковылял в сторону калитки в огород.

– Сынок? – осторожно спросила Акулька, кивнув в сторону мальчишки.

– Подменыш, – равнодушно ответил хозяин, не глядя в ту сторону, куда ушёл ребёнок.

– Да как же это? – подивилась нищенка, уже предвкушая новую историю, которую сможет рассказывать за милостыньку.

– А вот так, – голос хозяина был по-прежнему ровным и уставшим. – Леший подменил. Был у нас с Настасьей сынок Федюнюшка, теперь есть чудо лесное. Тоже Федюней кличут, – тут мужик усмехнулся. – Сына-то так и не нашли. А этого растим вот уж пятый год. Он ничего, не злой, понятливый. Настасья вот только помешалась тогда, да так и не отошла. Молчит всё да кричит по ночам. Поначалу всё в лес ходила. Уйдёт – и нет её несколько дней. Я уж боялся, что не вернётся. Но, видно, уберёг Господь… – он тяжко вздохнул. – Я вот думаю, если б подменыша не было, может, и отошла бы Настасьюшка моя поскорей. А там, глядишь, и родили бы мы с ней сыночка, раз уж Федюнюшку не вернуть.

Акулька о чём-то недолго подумала, а потом скороговоркой выпалила:

– А отдай его мне, батюшка!

Мужик даже отшатнулся от нищенки поначалу.

– Да как же я тебе отдам его? Ведь… – и тут он запнулся. Хотел, было, добавить, что сын это его, так ведь и не сын же. Подменыш. Чудище. А нищенке, глядишь, подспорье: с таким-то уродом и милостыньку охотнее давать будут. А Настасья утешится, забудет со временем. С глаз долой – из сердца вон! Недолго помолчав, мужик махнул рукой:

– Забирай с Богом. Сейчас только одёжу соберу ему да еды с собой.

Вскоре Акулька шла по пыльной дороге в сторону леса, ведя за руку Федюню. Мальчик не сопротивлялся. На плече у него болталась небольшая котомка с нехитрым припасом. Он всё оглядывался на дом, на крыльце которого Настасья плакала, приложив ко рту угол платка. По покрытым коростой щекам мальчика из круглых жёлтых глаз катились крупные слёзы.

***

Акулька замёрзла под утро. Её щуплое тельце в потрёпанном тулупе тут же припорошил снег. Федюня, у которого на щеках уже пробивалась первая щетина, пряча под собой пятна коросты, холода почти не чувствовал. Ему было жаль Акульку, к которой он за столько лет успел привыкнуть. И то ведь, немало вёрст прошли они вместе. Дошли до Мурома, оттуда – до Владимира, а там уж и до Москвы-матушки. В Москве Федюне не понравилось, однако Акулька была довольна. Они побирались сами поначалу, но нищих в городе и без них хватало, и вскоре прибились к ватаге таких же, как они, побирушек. Федюня, привыкший к лесным просторам и к чистой избе, забивался в самый угол ночлежек, провонявших потом и гнилью, и с тоской ждал дня, чтобы выйти наконец на воздух. Однако и на улицах ему было страшно: люди, лошадиные морды, колёса повозок, шум и гам кружили ему голову, в глазах темнело, было трудно дышать. Он мечтал вернуться домой, даже подумывал сбежать, но Акульку оставить не мог. Поначалу она радовалась, что добралась до Москвы, однако и ей несладко приходилось. Милостыню подавали неохотно, и только Федюнюшка своим ликом, одновременно и страшным, и жалким, вызывал интерес у пресыщенного городского люда. Ему подавали много и охотно, с удивлением и с опаской разглядывали, расспрашивали Акульку, что за странная хворь поразила её «сынка». Она рассказывала басни одну затейливей другой, роняла слезу, вызывая брезгливую жалость.

Федюня подрос, раздался в плечах. Несколько раз пришлось ему отбиваться от таких же нищих, как они с Акулькой, и оказалось, что кулаки его тяжелы, и Акульку он защищал отчаянно.

Вскоре она начала прихварывать, жалуясь на ноги и на морок в голове. Федюня заботливо укрывал её по ночам ветхим тулупчиком, но она всё равно мёрзла. А когда в ночлежке появились какие-то пришлые мужики, им совсем туго пришлось. Поначалу Федюню со старухой не трогали, только смотрели искоса. Но однажды среди ночи Федюня проснулся от того, что его, сонного тащили к выходу чьи-то сильные руки. Он не успел опомниться, как его вытолкнули за дверь в сырую ноябрьскую ночь. Поднявшись на ноги, он увидел, что Акулька сидит на земле, пытаясь попасть руками в рукава своего тулупчика, который она успела прихватить. Он поднял её, словно ребёнка, отряхнул. Нищенка охала, тихо плакала, а Федюня только раз обернулся на захлопнувшуюся за их спинами дверь и просипел:

– Надо идти.

Он молчал до поры, Акулька и считала его немым. Известно ведь, подменыши не говорят. Теперь взглянула на него удивлённо, но быстро поняла, что с этого дня главный – он. И они побрели.

Как когда-то Акулька вела его в Москву, так он теперь вёл её обратно. Их пускали переночевать сердобольные хозяева в хлев, несколько раз останавливались они при монастырях. Дорогу укрыл снег, и идти стало светлее. Акулька шагала медленно, опираясь на клюку, которая теперь действительно была ей нужна. Федюня жалел её, то и дело давал передохнуть, отдышаться.

Вьюга в тот вечер налетела неожиданно, застав их на дороге посреди поля. Поначалу они продолжали идти, подталкиваемые ветром в спины, однако ветер вскоре сменился, швыряя им в лицо горсти колючего снега. Акулька охнула и опустилась в снег. Федюня попытался поднять её, но она начала отбиваться, кричала тонким дрожащим голоском, чтобы шёл без неё, видно, Господь так решил, что помереть ей в дороге. Он сдался, уселся рядом и гладил её по худенькому плечу, чувствуя, как уходит из старухи жизнь.

Под утро он словно очнулся. Стряхнув с Акульки снег, он аккуратно взял на руки покорное сухонькое тельце и побрёл туда, где, как он чувствовал, было человеческое жильё.

Через время он действительно вышел к сельцу, оставил Акульку у дверей церкви и, не оглядываясь и не останавливаясь, упрямо зашагал дальше. Он шёл домой.

***

Вот там, за тем изгибом дороги покажется наконец пригорок, по которому сбегает к луговине ровный ряд изб! Федюня прибавил шаг, светло и широко улыбаясь в густую бороду, в которой виднелось несколько молодых зелёных листочков, словно он ночевал на весенней лужайке, а затем забыл отряхнуться.

Дорога вывернула из леса, и Федюня в недоумении остановился. Вместо аккуратных изб с резными наличниками и палисадниками увидел он деревню, на которую лес наступал всей своей мощью. Он злобно откусывал усады и огороды, зараставшие густым кустарником и деревьями, наступал на пороги, ронял тяжёлые стволы на крыши изб.

Федюня шёл по улице, ощущая колючие взгляды из окон тех домов, откуда жители ещё не уехали, надеясь справиться с напастью. Наконец он подошёл к той избе, из которой когда-то забрала его Акулька и увела в большой и чужой мир. Подошёл и остановился в нерешительности. Дверь дома распахнулась, и на покосившееся крыльцо выскочила Настасья. Постаревшая, поседевшая, она словно ждала его, не отходила от окна. Тут же из-под крыльца выбрался лохматый пёс и приветливо завилял хвостом.

– Федюнюшка! – Настасья так же, как в тот день, когда провожала его, стояла на крыльце, плача и прижимая ко рту угол платка, а Федюня уже подошёл к ней, обнял, прижал к широкой груди и тихонько поглаживал по сгорбленной спине.

Вскоре он уже сидел за столом, а Настасья суетилась, торопясь накормить сына. За эти годы она действительно отошла, заговорила и даже иногда улыбалась, но то и дело выходила на улицу и долго смотрела на дорогу в ту сторону, куда когда-то увели Федюнюшку. Не верилось ей до конца, что был он подменышем. Детей им с Трофимом бог больше не дал, а когда сгинул он в лесу, отправившись зимой на охоту, осталась Настасья одна и всё ждала, что вернётся её сынок.

Федюня словно оттаял. Хриплым тихим голосом рассказывал он матери о местах, в которых побывал, о своих странствиях, только старался не говорить ни о том, как милостыню просил, ни о том, как Акулька сгинула. Он принялся хозяйничать в доме, починил крыльцо, заменил ворота в хлеву, где Настасья держала двух тощих коз. Да только косились на него соседи недобро. В том, что лес набросился на деревню, отвоёвывая всё новые и новые наделы и разрушая дома, винили они подменыша. Кто, как не он, накликал на них беду? Плевали бабы вслед Федюне, крестились, когда он мимо проходил. Мужики смотрели враждебно, но не решались задирать Федюню открыто: коренастый, широкоплечий, с густой бородой, в которой мелькали зелёные листья, смотрел он на них своими жёлтыми глазами, и казалось им, что взгляд этот колдовской, недобрый.

Однажды ночью проснулся Федюня, будто кто в бок его толкнул. Сначала услышал он треск непонятный, потом только почувствовал, как пышет вокруг жаром, а распахнув глаза, увидел, как пламя уже подбирается к потолку.

Изба горела ярко, выстреливая в тёмное майское небо снопами искр. Никто из деревенских не поторопился на пожар, как это бывало, чтобы помочь соседям справиться с бедой да остановить пламя, чтоб не перекинулось оно на соседние избы. Но ночь была безветренной, видно, на то и расчёт был. Наблюдали за пожарищем из-за тёмных окон, надеясь, что остановит огонь напасть лесную, и не увидел никто, как скрылась за деревьями тёмная фигура человека, нёсшего на руках растрёпанную старушку, и бежал следом за ними лохматый пёс, помахивая хвостом, словно бежал он домой.

***

– Всегда теперь со мной по грибы ходить будешь! – старик приобнял девушку, сидящую рядом с ним на поваленном дереве, и одобрительно улыбнулся, поглядывая на её корзину, полную крепких боровиков и подосиновиков. – И ходишь шустро, и «ау» то и дело не кричишь, потеряться не боишься.

– Дед, ну, чего бояться? Ты же сказал, что справа – ручей, слева – овраг, прямо если – там просека. Не потерялась бы! – засмеялась девушка, но было видно, что ей приятна похвала деда.

– Дед, а вот там мы с тобой пригорок проезжали, – махнула девушка рукой в сторону лесной дороги, где стоял старенький «Урал», на котором они приехали. – И я какие-то крыши видела заросшие. Что там?

– Там, внучка, деревня была. Хорошая деревня, говорят.

– Была? А почему люди ушли?

– Да кто ж их знает… Видишь, заросло теперь всё. А я вот по грибы только сюда езжу. Теперь и ты место знаешь, – он хитро посмотрел на внучку. – Прикрой грибы-то, чтоб не сглазили, – дед усмехнулся, и девушка не поняла, серьёзно он говорит или шутит, но послушно укрыла грибы в корзинке косынкой, сняв её с русой головы.

– Хорошо здесь, красиво. И земляникой лес пахнет, – девушка прикрыла глаза и подставила лицо пробивающемуся сквозь листву солнцу.

– Хорошо, да… Однако, и домой пора, – старик поднялся. – Сейчас ещё до ключа доедем, недалеко тут, водицы попьём. Хороша в нём водица!

Девушка тоже встала, взяла в руки корзинку, её дед повесил на плечо полную грибов боковушу, и они медленно зашагали к мотоциклу, ожидающему грибников у кромки леса. Девушка оглянулась, чтобы ещё раз полюбоваться лесом, и ей показалось, за ветками деревьев стоит широкоплечий старик с окладистой бородой, в которой запутались зелёные листья, и смотрит им вслед большими жёлтыми глазами. Она зажмурилась, открыла глаза, чтобы убедиться, что ей не померещилось, и увидела широкую спину, скрывающуюся за деревьями, а следом, перепрыгивая через кусты, поскакал лохматый пёс, весело виляя хвостом.