Госпожа Окуна

Андре сидел в кресле в своей маленькой спальне и слушал, как тонкий жестяной коготь царапает американский винил. Так он проводил дни напролёт, изредка прерываясь на то, чтобы добыть еды и отвлечься на местные новости, транслируемые по радио.

Андре давно залёг на дно, подобно плоским холодным скатам, чьи усталые тела познали немало сумрачных глубин. Разочаровавшись в реальной жизни и предпочтя ей причудливый мир иллюзий, он потерял всякий интерес к настоящему. Сначала Андре подолгу предавался ностальгии, выискивая в лабиринтах памяти ту единственную нить, за которую следует ухватиться, и почти никогда не находил. Лишь провалившись в недолгий полуденный сон, временами он мог различить желаемый силуэт.

Жалкие, жалкие капли. Он жаждал водопадов воспоминаний, но неизменно оказывался в пустыне. Пытался воззвать к буре фантазий, но получал лишь небольшую воронку. Так молодой ветер лениво крутит природный мусор, чтобы вновь рассыпать его по опустевшим улицам. Всё было тщетно.

Нескончаемые месяцы ожидания наползали друг на друга, как неуклюжие жемчужины в тесной устричной раковине. Андре совершенно забросил домашние дела, точнее, с радостью переложил их на хрупкие женские плечи.

Наследство, доставшееся Андре после смерти матери, обеспечило ему безбедное существование, однако женой он так и не обзавелся. Единственной, кому дозволялось нарушать привычный порядок вещей, была Мария. Эта маленькая смуглая пышка с железной силой воли и крепкой житейской хваткой навещала Андре один раз в неделю, чего вполне хватало, чтобы его квартира не превращалась в мусорный вертеп.

Благодаря Марии стремительно пустела корзина с грязным бельем, шкаф начинал благоухать лавандой, и кухонная мойка, полная жирных тарелок, наконец-то получала долгожданное освобождение. Лёгкое шуршание синтетического фартука настраивало Андре на благостный лад, и он тихо насвистывал давно забытую мелодию.

Мария подходила к делу со всей серьезностью и таким искренним рвением, будто бы за свою помощь она получала сто монет государственного жалованья. По правде говоря, ей было просто жаль стареющего затворника, потому соседка стоически переносила его причуды.

Яркий свет горел в каждой комнате, нестерпимо бил в глаза, стоило переступить порог душной холостяцкой квартирки. В любое время дня и ночи сотни маленьких ночников, десятки странных люстр и пара-тройка ламп в старинных абажурах несли свою вахту.

Они сталактитами свисали с потолка, внимательно смотрели со стен, целиком занимали обеденный стол. Некоторым осветительным приборам приходилось ютиться на подоконнике или стоять прямо на полу, так что Мария, чертыхаясь, переставляла их с места на место, чтобы протереть пыль. Для помощницы всегда было загадкой, как этот сумасброд ещё не поджёг себя.

— Добрый вечер, сосед, — она как обычно приветствовала Андре, снимая мокасины в прихожей. — Слышала, коммунальные счета стали настолько длинными, что ими уже можно укрыться.

Андре не ответил. Он никогда не смеялся над бытовыми шутками, не сетовал на возрастные немочи и не раздавал бесплатных советов тем, кто в них не нуждался. Но сосед всегда охотно отвечал на приветствие, демонстрируя зачатки гостеприимства. Другое дело, что разговор обычно не клеился, и им с Марией хватало пары фраз, чтобы понять: дела идут как всегда.

В тот вечер мужчина сидел неподвижно, подперев рукой отяжелевшую голову. На фоне синего квадрата окна он выглядел могучим подводным атлантом, случайно оказавшимся в детском лягушатнике.

Почуяв неладное, Мария тихонько тронула Андре за плечо и тут же отдернула руку. Его кожа была холодной и влажной. Но мужчина был жив. Его немигающий взгляд был направлен в стену. В воздухе витал едва уловимый аромат безумия.

Мария сделала шаг назад, лихорадочно соображая, кого позвать на помощь.

Внезапно электричество пропало, и женщину окружила вязкая непроглядная темнота.

Кто-то шепнул ей на ухо «Не смотри» и подтолкнул к выходу. «Госпожа Оку́на уже здесь».

***

Отец пропах табаком и солью. Его крепкие веснушчатые руки, дремучая рыжая борода и широкая загорелая грудь казались Андре чем-то вечным, незыблемым и несокрушимым.

Отец носил мятую вощеную шляпу, поля которой напоминали кайму большой обеденной тарелки (такая непременно найдется в каждом втором сервизе, если вы, конечно, любите семейные праздники), и вечную куртку из воловьей кожи, испещренную мелкими царапинами.

Неотступно следуя за стрелкой карманного компаса, Антонио бесстрашно ходил под парусом, легко покорял отвесные скалы, неделями бродил по болотам, ночевал в атлантическом лесу, боролся с черной чумой и человеческим осуждением. По крайней мере, так было раньше.

Стремление успеть везде и всюду очень скоро было вытеснено из души Антонио: желание стать примерным семьянином взяло верх. После отчаянных попыток исследовать новые земли и рискованных экспедиций в уже существующие, он вдруг сделался простым смотрителем маяка и по совместительству великолепным рассказчиком.

Андре слушал отцовские истории, жадно приоткрыв рот, словно пытаясь вкусить дух приключений, как какое-нибудь кокосовое молоко. Остальное дорисовывала фантазия. Мальчик, чье воображение могло служить и радостью, и проклятием одновременно, с головой погружался в тайны мироздания, не покидая одной-единственной комнаты.

Андре отчетливо видел огромных дрессированных спрутов, громкоголосых альбатросов во фраках из тонкого сукна, толстокожих черепах с браслетами на мозолистых лапах, но никогда или почти никогда не смотрел обычных мальчишеских снов.

Однажды ему даже приснился желтый морской огурец размером с хорошую грушу — эдакий подгнивший дюшес. Родители говорили Андре, что в жизни такого не бывает, но робкие возражения сгинули в бездонной пучине отцовской любви. Спустя пару месяцев обид и уговоров Антонио пообещал взять сына к морю, туда, где старый маяк устало подпирал тяжелые небеса.

Андре не мог оторвать от него глаз. О чем думал этот каменный исполин? Видел ли сны о прозрачных водах, грезил ли о стремительных кораблях, мечтал ли оказаться в праздности и покое, навсегда погасив луч доброй надежды? Андре не знал, но непременно должен был выяснить. Сам.

Пока ночь раскидывала звездный шатер под шум ночного прибоя, мальчишка тихонько выбрался из постели и прокрался к двери.

***

Андре был слишком мал, чтобы запоминать названия, которые я произносил, или лица тех, кого мы встречали на дороге, ведущей к побережью.

Пока я возился у башни, сын увлеченно исследовал окрестности. Здесь всё было ему в новинку: гладкие бока прибрежной гальки, серые глыбы, равнодушно торчащие из воды, будто зубы морского дракона, зловонные водоросли, больше походящие на спутанные старушечьи парики.

Андре с восторгом смотрел, как пенные барашки лижут толстый фундамент маяка, и представлял его большим леденцом на палочке. И дело было вовсе не в карамельной спирали: птицы кричали над ним, как ярмарочные торговки, приглашая попробовать.

После долгих уговоров я позволил сыну заночевать со мной в пристройке. Никогда в своей жизни я так не ошибался. Антонио, если б ты знал, если б только знал!

Под утро Андре исчез. Пядь за пядью я прочёсывал пустынный берег в надежде отыскать следы злокозненного мальчишки. Море шептало заклинания, выплевывая обломки корабельных досок, фрагменты диковинных раковин, мертвых пучеглазых рыб.

Отчаявшись, я вернулся к маяку, туда, откуда тянулась полоска света, тощая и бледная, как лапка одинокой олуши.

И тогда я увидел её. Высокая фигура в предрассветной дымке казалась величественной и строгой. На руках незнакомка, с ног до головы закутанная в невод, держала то ли объёмистый сверток, то ли большую куклу. Превозмогая панику, я приблизился достаточно, чтобы разобрать: это было тело Андре.

Боль гарпуном пронзила мой разум.

— Пообещай, — чуть слышно прошелестела она.

— Обещаю.

Я готов был отдать что угодно, лишь бы проститься с сыном по-человечески. Мысль о том, что его распухшие останки будут скитаться по морю в сопровождении чаек, не давала мне покоя.

Вуаль рыбацких сетей всколыхнулась, и я смог рассмотреть бледное чешуйчатое лицо. Крупные телескопические глаза, внимательные и живые, одновременно смотрели вверх и прямо на меня. Овальный рот с большими крючковидными зубами был расслабленно приоткрыт. Его обрамляли толстые рыбьи губы, чуть выше которых располагались две глубоких ноздри.

Охваченный священным ужасом, я упал на колени, погрузившись в мокрый песок на целых два пальца. Меньше чем через секунду передо мной уже колыхались прозрачные студенистые щупальца.

Посланница глубин нежно поцеловала Андре в лоб и бережно опустила трупик на землю. Мгновение спустя мой мальчик открыл глаза и попытался перевернуться на бок: его обильно рвало морской водой.

— Теперь его свет принадлежит маяку.

Я не мог возразить незнакомке, даже если бы захотел. Ведь она вернула мне самое главное сокровище — сына.

***

Отец пропал, когда Андре исполнилось четырнадцать. В то лето внутри него лопнуло что-то важное, хрупкое и невидимое, расколовшись на несколько острых осколков и разделив жизнь на до, после и больше никогда.

Сыну Антонио перестали сниться детские сны. Вместо этого его организм предпочел развиваться физически, и вскоре щуплый рыжеватый мальчик превратился в сильного рослого юношу. Щеки Андре покрыл молодой пушок, его голос огрубел и стал больше походить на отцовский.

Именно тогда он приобрел занятную привычку говорить с зеркальной амальгамой без оглядки на окружающих, благо никто его не окружал: Андре не был особенно близок ни с кем из сверстников. Иногда он с самого утра ходил из кухни в гостиную, заложив руки за спину и заводя пространные разговоры с самим собой специально, чтобы время от времени удивляться остроумию собеседника.

Через год Андре уехал на маяк, несмотря на слёзные уговоры матери и оханья суеверных тёток. Наконец он чувствовал себя свободным: ходил в одежде, выцветшей от солнца и пятнистой от едкой соли, питался сырыми устрицами и читал запретные книги.

За много лет, проведённых в башне, Андре стал шире в плечах и резче в скулах. Он тысячи раз видел, как ветер целует волны в их соленые макушки, слышал, как натужно гудят морские узлы, чувствовал, как шевелится темная глубина и гибкие водоросли бьются в причудливом танце.

Он часто бродил босиком по песку — его влажная прохлада нравилась Андре, но с приходом сурового минуано это стало больше напоминать безрассудство.

Однажды северный ветер принёс с собой ледяные кандалы. Промучившись ночь в маячной комнате, Андре с трудом спустился в пристройку, где, укрывшись какой-то ветошью, вскоре забылся лихорадочным сном.

Когда он проснулся, солнце уже ушло за горизонт. В темноте Андре слышал отчаянный бой своего сердца и чьё-то прерывистое дыханье.

— Кто здесь?

— Оку́на, — послышалось откуда-то сбоку. Прохладная скользкая рука легла на его запястье.

— Должно быть, у меня жар, — догадался Андре.

О-ку-на. Он покатал новое слово на языке, как маленькую розовую икринку. Наверное, это имя принадлежит незнакомке. Но кто она? И откуда здесь взялась? Проклятая горячка не давала сосредоточиться, отчаянно путая мысли. Воздух был тяжелым, маслянистым и слегка горьким на вкус.

Андре приподнялся на своем ложе, пытаясь сесть, и вдруг увидел её в обманчивом лунном свете.

Она неподвижно сидела у изголовья. Бледно-голубые волосы, игривые, как бескостные пальцы актиний, обрамляли породистое мраморное лицо. Перламутровая кожа, источающая слабое сияние, выглядела холодной и мертвой, но от этого казалась ещё прекраснее. Большие водянисто-зеленые глаза в окружении длинных веридиановых ресниц смотрели торжественно и печально. Пухлые губы были слегка поджаты. Незнакомка наклонилась и поцеловала мужчину в высокий лоб, покрытый частой испариной.

К тому времени, как Андре нашли рыбаки, он уже был слеп. Несчастный лежал на дощатом полу лицом вниз и без конца повторял:

— Погасите свет. Погасите свет. Погасите свет.