ZERO

Письмо с датой и временем собеседования пришло на email вчера вечером, когда я почти перестала ждать. Взбудораженная предстоящим испытаниям, я не спала всю ночь, ворочаясь с боку на бок и накручивая на себя одеяло, словно кокон. К рассвету Мик подхватил подушку и перебазировался на диван в гостиной. Я ощутила обиду, что муж способен эгоистично беспокоиться о качестве своего сна, когда моя судьба, можно сказать, висит на волоске. Что-то там было насчет "и в горе, и в радости", а? Однако я не располагаю возможностью долго размышлять о превратностях супружеских отношений, если не хочу опоздать.

И вот теперь, взвинченная, под завязку накаченная кофе, с бурлящим в крови адреналином, я сижу вместе с тремя другими соискателями в приемной у кабинета потенциального нанимателя. Чтобы чем-то занять руки и разум, меняю заставки на смартфоне. Закат. Море. Я и Мик в обнимку на фоне пальм, у меня над ухом бутон розы нежного сиреневого оттенка. Понравившаяся нейросетевая генерация: маленькая девочка бежит по полю спелой пшеницы. Белое платье и светлые волосы развеваются на ветру.
Наш цвергшнауцер Барни выпрашивает вкусняшку, стоя на задних лапах. И тут звучит мое имя:
— Эстер Дэвидсон.
Я подскакиваю, как от удара током.

В кабинете (современное пространство светлых тонов, обставленное в модном стиле минимализма) я неловко ерзаю на краешке любезно предложенного стула, размышляя, правильно ли поступила, надев туфли на высоком каблуке. Не слишком ли претенциозно выгляжу? Не самые полезные сейчас мысли, но очень уж прилипчивые, не отделаться.
Мой интервьюер, мужчина средних лет с наметившейся на висках сединой и массивным обручальным кольцом на пальце, задает несколько стандартных вопросов — где я училась или учусь, кем вижу себя через пять лет — и переходит к главному:
— Эстер, вы осведомлены о политике компании?
Я киваю.
— Значит, готовы отказаться от Лицензии, от своего Права, ради построения карьеры под нашим крылом?
Кофе подкатывает к горлу, на языке горчит. И зачем столько выпила? Ради построения карьеры я еще не на то готова, а попасть под их "крыло" — моя давняя мечта. Потому что с помощью этих крыльев они преображают мир. Улучшают его, облагораживают, просветляют, возвышают. И я хочу быть частью преображения. Хочу быть частью лучшего.

После второго кивка мужчина внимательно вглядывается в мое лицо. Буквально сканирует глазами каждую мою черточку. Прищуривается с подозрением:
— Скажите, а вы не родственница Лизы Даркнайт?
Колени под серой шерстяной юбкой оглаживает дрожь. Я сглатываю горчащую кислоту. Скрыть фамильное сходство не удалось еще ни разу.
Отпираться бессмысленно.
— Я ее дочь.

В двадцать лет Лиза реализовала законное Право на Лицензию, отдав предпочтение сравнительно короткой жизни в обмен на так называемый "безлимит", гарантирующий ей полную безнаказанность и легитимность физического устранения более пятидесяти человек. Она — чуть ли не самая известная серийная убийца наших дней. К тридцати пяти годам, как и положено, растерзана толпой озверелых линчевателей, состоящих в родстве либо имеющих близкую связь иного рода с многочисленными жертвами, на ежегодном празднике возмездия.

Мое присутствие на публичной казни было обязательным. Таков закон. Меня заставляли не только смотреть, но и фотографировать. Это условие также прописано в законе. Я видела, как взбешенные линчеватели расправились с моей матерью. У меня есть фотографии, запечатлевшие ее изувеченные останки. Я сделала снимки, как положено, отчиталась перед надзорным органом, как положено, и на год поселилась в приемной семье. Назначенные государством патронажные родители обращались со мной не столь дурно, как я ожидала, не смея списывать со счетов мрачную Лизину тень, маячившую за моей спиной. Уехав в колледж, я довольно скоро перестала вспоминать двенадцать месяцев, проведенные под чужой крышей, с головой захваченная интенсивной учебой и день ото дня крепнущей влюбленностью в однокурсника.

Не знаю, была ли Лиза сумасшедшей. Не знаю, какими мотивами она руководствовалась при принятии решения. Это не мое дело. Меня не касается. Мой путь принципиально отличается от когда-то избранного ею.
— Замечательно! — мой собеседник ударяет ладонью о ладонь и, не удержавшись, присвистывает. — Когда такие люди, как вы, приходят к нам, это мощная реклама для компании, практически основанной на бескомпромиссном неприятии Лицензии. Вам ведь еще нет двадцати, Эстер?
Подтверждаю третьим кивком:
— Исполнится в мае.
Контракт подписываю не глядя.

***

Воздух в подвале сырой и пыльный. Лестница поскрипывает под моими шагами.
Я намерена проявить твердость, но не могу сдержать вздоха.
Она лежит на узкой деревянной кушетке, застеленной липкой клеенкой. Упала бы давно, не будь привязана по рукам и ногам. В больших бледно-серых глазах — тоска и ужас. Она панически боится кушеток. Именно поэтому я притащила ее сюда. Именно поэтому привязала, обездвижив. Тяжелее всего бороться с иррациональной паникой, когда ты лишен любых инструментов противостояния. Вокруг разлит резкий аммиачный, со странными травянистыми нотками, запах мочи.
Чувствую укол вины и сожаления. Перегнула я, ох перегнула...
Нет, она сама ответственна за произошедшее. Не надо было меня выводить!
Она поднимает голову. Безволосую голову. Я побрила мерзавку в наказание, и теперь поступок кажется опрометчивым. Она ведь обладательница копны густых и мягких светло-русых кудрей. От Мика унаследовала. Сердце мое на мгновение сжимается.
Ничего, отрастут.
Мы встречаемся взглядами. Я смотрю в упор, стараюсь не моргнуть. Она не уступает.

Лилия. Моя упрямая девочка. Мой рок. Мое проклятье.
Появлению дочери на свет предшествовала череда выкидышей. Я пребывала в отчаянии, когда очередная беременность вдруг завершилась рождением живого ребенка.
Живого, но не совсем здорового.
Он обрушился на нас громом среди ясного неба. Диагноз.
Детский церебральный паралич.
— Ваша дочь никогда не будет ходить, — в этом врачи проявляли прискорбное единодушие.

Тем не менее, в том, что девочке не суждено "ухватить с неба звезду" светила медицины ошибались. Лилия рано обнаружила поэтический дар и на заре подросткового возраста издала при содействии благотворительной организации сборник авторских стихотворений. Я гордо шутила:
— Звездный цветок звездной мамочки.
Увы, звездный цветок требовал постоянного ухода, обусловленного болезнью. На задней стороне обложки сборника, в биографической справке об авторе, сказано среди прочего: "Мать Лилии, высококлассный экономист, после родов стала домохозяйкой".

Стала, ага. Как будто это был мой осознанный выбор. Как будто существовало хоть что-то, кроме него.
В тот день, когда я вынужденно положила шефу на стол заявление об увольнении якобы по собственному желанию, вернувшись домой, впервые ударила Лилию. Влепила пощечину. Кричала:
— Убила бы!
Это был жалкий блеф. Угроза не подлежала исполнению, если я собиралась прожить остаток дней на свободе, а не сгнить в тюрьме. Поступая на работу в компанию, чьи устои отличались радикальным пацифизмом, я отказалась от Лицензии на убийство, о чем и сказала облаченному в кроваво-красный плащ Числоведу, явившемуся за ответом наутро моего двадцатилетия. Добавила пламенно:
— Я вас презираю.
Числовед молча пожал плечами.

Соответствующая отметка в паспорте — свидетельство моей навсегда закрепленной позиции. Плюс татуировка на правой ладони. Маленький черный ноль. Zero. Закругленная безнадежность.
Тогда я испугалась. Лила слезы. Вымаливала прощение. Купила плюшевого медведя, пушистого и розового, сжимающего в лапах украшенное кружевами сердце, набитое ватой. Прости, детка, я так люблю тебя. Мы обязательно заведем котенка. Конечно, рыжего, моя радость. Зеленоглазого, да, непременно.
Лилия простила. Я клятвенно обещала, что никогда впредь не трону любимую доченьку и пальцем.
Все повторилось примерно спустя месяц.
И опять повторилось.
И опять.
И опять.
И не опять, а снова.
Чувство вины мешало дышать.
А потом я прочитала в статье популярного психолога, что дети вроде Лилии заслуживают такого обращения. С ними надо жестче. А то сядут на шею, свесив ножки.

Так вот оно что! Я вовсе не плохая мать. Дело не в том, что я не умею контролировать гнев. Просто, доверившись интуиции, неосознанно действовала на благо дочери.
К сожалению, иногда твои благие намерения встречают в штыки.
И вот где мы. В подвале, провонявшем мочой.
— Обделалась, тварь, — я морщу нос и губы.
Обычно Лилия начинает плакать. Рыдает от бессилия. Иногда молит о пощаде. Но не сегодня. Сегодня она безмолвно улыбается.
Ярость сдавливает желудок. Я вобью эту наглую улыбку ей в глотку.
Всю жизнь мне испортила. Всю жизнь!
Из-за нее я потеряла престижную работу и общественное признание. Из-за нее я дважды в неделю мою полы в паршивой забегаловке на углу улицы.
Из-за нее от меня — от нас — ушел Мик. Он старался, честно старался, но тяготы жизни с больным ребенком намного превосходили его ресурсы.
А она улыбается. Мразь!
Я стискиваю кулак. Заношу руку для удара.
Осознание наступает внезапно. Низвергается сверху, как разрушительная волна. Послезавтра Лилии двадцать.
Это значит, явится Числовед. Попытайся я воспрепятствовать визиту и последующей беседе — и меня казнят. Выходит, больная ублюдина сможет назвать число. Любое число.
Черт. Черт. Черт!
Пальцы немеют от ужаса.


***

Девушка сидит в инвалидной коляске. Очень худая. Измученная и лысая. В карточке профиля точно другой человек. Там жизнерадостная кудряшка с лучистым взглядом. Не случилось ли ошибки? Он сверяется с данными:
— Лилия Дэвидсон?
— Да, — голос девушки хриплый и тихий.
Информация совпадает.
Он спрашивает, только чтобы дополнительно удостовериться:
— Ваши родители — Эстер и Майкл Дэвидсоны?
— Да.
Что ж. Ладно.
Он замечает шрам на подбородке. И над губой.
— Меня зовут Адам. Я...
— Зовите меня Лилит.
Непрошеное замечание сбивает с толку. Он одергивает складки церемониального кроваво-красного плаща.
— Я — Ваш Числовед. Я здесь потому, что должностные обязанности предписывают...
Глупые слова. Глупые и лишние. Всем известно, что предписывают ему должностные обязанности. Все всё прекрасно знают.
— Адам, — мечтательно бормочет Лилия... Лилит. — Красивое имя. Доброе. Моего бывшего звали Адамом.
За левым ухом тоже прячется шрам. Длинная и тонкая серебристая полоска.
Так, необходимо придерживаться сурового профессионального тона.
— Прошу Вас озвучить число.

И кто придумал эти высокопарные формулировки? Высокопарные до неприкрытой фальши.
Числовед ждет, что Лилия — Лилит — Дэвидсон будет отнекиваться и негодовать. Она не из таких. Она не из убийц. Она глубоко оскорблена.
Однако девушка произносит:
— Один.
Произносит прохладно и твердо, давая гостю понять: решение было принято задолго до церемонии. Эмоционально Лилия Дэвидсон перегорела давно. Давно смирилась.
Хотя рабочая задача значительно упрощена (не придется твердить о священном Праве на Лицензию), вдоль позвоночника почему-то ползет холодок.
— Где Ваш паспорт?
— Вон там, — колясочница указывает на книжную полку, прикрученную к стене. — Мама туда положила. Не подумала. Достанете, Адам?
Он берет паспорт с полки. Проставляет пометку — единицу — на специально отведенной для этих целей странице. Вынимает из кармана плаща миниатюрный прибор для нанесения аналогичной метки-татуировки на правую ладонь Лилит.
— Дайте Вашу руку.
— Подождите. Можно я скажу?

Выслушав ее сбивчивую просьбу, он выгибает брови. Впрочем, особого удивления не испытывает.
— Вы же знаете, что это против правил.
Девушка складывает руки в молитвенном жесте:
— Пожалуйста, Адам.
С другой стороны, разве не нанялся он на чертову службу, чтобы тайно нарушать проклятые правила?


***

Я прихожу из забегаловки затемно. Несмотря на поздний час, нахожу дочь на кухне. Она ждала моего прихода.
Я готова сражаться. Сражаться за свою жизнь. С губ срывается отрывистый рык.
— Число!
Лилия послушно демонстрирует татуировку на правой ладони.
Отказ от Лицензии.
Ноль.
Zero.
Круг надежды. Круг утешения. Круг принятия.
Простила. Все простила. Даже подстроенный мною разрыв с парнем. Как его... Алан? Альберт? Или Адам? Вроде Адам.
Новое начало. Чистый лист, не замаранный опасениями и страхами.
Облегчение в прямом смысле сбивает с ног. Я падаю на колени.
— Девочка моя... Цветок мой...
Она говорит:
— Ну что ты, что ты, мамочка? Вставай!
Она говорит:
— Хочешь чаю? Я заварила твой любимый, с манго.
Чай ароматный, горячий и очень вкусный. Переполненная раскаянием и благодарностью, отпиваю глоток за глотком.
— Больше ничего не будет, как прежде, родная. Ты мне веришь?
— Да, мамочка. Больше ничего не будет, как прежде.
Я так устала. Так хочется спать. Сознание уплывает.
— Лилия... Лилия... Детка... Мое сердце...
Последнее, что улавливает мой слух, прежде чем отключиться:
— Лилит, мамочка. Я Лилит.

***

— Да, босс, все в порядке, да, с ситуацией разобрались. Просто метка Лицензии у мисс Дэвидсон была сделана на левой ладони. Новичок, скорее всего, косякнул.