Йога на крыше

Шел тяжелый августовский дождь. Мелкий, но настырный, за три дня он, казалось, до краев наполнил крышу одной мало чем примечательной высотки в центре Серпейска. А потому создавалось впечатление, что подросток, застывший на самом краю карниза, в действительности стоит на упругой подушке из воды.

Черные свободные брюки, черная толстовка с накинутым на голову капюшоном — со спины не представлялось возможным определить, парень это или девушка. Лишь угловатый контур тела мог косвенно указывать на вероятный возраст. Зато ссутуленные плечи, понуро опущенная голова — весь вид одинокой фигурки, клонящейся к пропасти глубиной в шестнадцать этажей, давал понять, что дело — дрянь.

К счастью, депрессивный подросток оказался не единственным, кто решил в дождливый вечер погулять по крышам.

В нескольких метрах от парапета стоял мужчина лет тридцати пяти. Его кеды промокли, джинсы и длинная ветровка липли к телу, а с козырька черной бейсболки струился миниатюрный водопад.

Все это, однако, совершенно не тревожило человека. Продолговатое лицо со впалыми щеками заядлого бегуна оставалось бесстрастным. Лишь темные глаза напряженно сканировали фигурку на краю. Мужчина слегка щурился, как будто пытался прочесть расплывающееся вдали объявление.

Наконец, что-то разглядев, он облегченно выдохнул и негромко позвал:

— Лиза!

Фигурка в черном вздрогнула, резко обернулась. Капюшон обнажил половину юного лица испуганной девчушки.

Внезапность! Потеря равновесия! Боязнь высоты…

— Привет, я — Никита! — помахал рукой мужчина. — Прости, что напугал. Но, наверное, если бы я молча похлопал тебя по плечу, ты бы уже нырнула рыбкой!

Девушка сбросила капюшон, мешавший обзору, раздраженно покачала головой:

— Кто ты такой?!

— Я — Никита, — терпеливо повторил мужчина.

— В смысле — ты что здесь делаешь… Никита?

— То же, что и ты: шатаюсь по крышам в прекрасную погоду. Любуюсь депрессивными видами.

Страх! Чувство опасности. Беззащитность…

Мужчина поспешил вскинуть ладони в примирительном жесте и максимально располагающе улыбнулся:

— Прости, это была идиотская шутка! Если серьезно, я не маньяк и не растлитель малолетних — меня прислал твой отец.

Некоторое облегчение. Тепло и солнечно… Сомнение…

— Ты работаешь на папу? — с недоверием в голосе спросила девушка. — Я тебя раньше никогда не видела!

— Не совсем так. Я работаю на парня, который знает парня, который работает на твоего отца. И вот тот, второй парень утверждает, что папа твой здорово за тебя переживает.

Раздражение! Злость! Обида.

Лиза тряхнула головой, давая понять, что не желает принимать слова незнакомца.

— Чушь! Вранье! Отцу есть за кого переживать, и это точно — не я!

— Я слышал другое, — спокойным тоном возразил Никита. — Мне сказали, он места себе не находит.

Лиза фыркнула.

— И с чего бы вдруг ему не находить себе места?!

— Ну, блин, даже не знаю. Ты два дня не появляешься дома, строчишь эсэмэски с легким флером суицида… Может, из-за этого?

Внимательно следя за реакциями подростка, Никита сделал несколько осторожных шагов навстречу. Девушка этого как будто не заметила. Она опустила голову, глядя вниз, на тротуар.

Боль. Тоска. Сомнение. Обида…

— Моему отцу плевать на меня, — едва слышно проговорила девчушка.

— Если б это было так, разве меня попросили бы скакать в полночь по крышам? Я здесь потому, что твой отец боится за тебя.

Ложь! Обман! Алчность, алчность…

Лиза вскинула острый подбородок, взглянула на Никиту с вызовом, дерзко.

— А почему он сам не пришел?! Почему прислал тебя?! Ты, типа, элитный психолог?! Будешь вправлять мне мозги радикальными методами, как в «Триггере»?

Никита улыбнулся максимально беззаботно и как бы невзначай сделал еще пару шагов.

— Элитный психолог? Было бы здорово… наверное. Нет, я — просто охранник на «Металлурге». И — так, чисто для справки — за беседы с тобой мне ни рубля не заплатят.

Удивление! Недоверие. Разочарование… (старый, усталый мужик с усами в мятой униформе…)

— Да, понимаю, многих это вводит в ступор… — вздохнул Никита.

— Охранник на «Металлурге»? — переспросила девушка. — Это где пылесосы делают?

— Где раньше делали пылесосы. Да и то — в качестве прикрытия для оборонных заказов.

— Это же днище совковое!

— Да ладно тебе, нормальный завод. На нем еще мой дед работал. Инженером, правда, не охранником…

Беседуя, Никита добрался до парапета. Между ним и Лизой было теперь не более двух метров.

— Отец прислал очень странного переговорщика… — совсем по-взрослому покачала головой Лиза.

— А я ж не переговорщик. — Никита перевалился через парапет, глянул на прямоугольник теплого желтого света, исходящего от плафона над входом в подъезд. На высоте шестнадцатиэтажного здания это тепло не особо согревало. — Говорю же: охранник.

— Если так, если ты обычный мордоворот, значит, тебя прислали вернуть меня домой силой!

Импульс! Дерзость! Независимость…

Лиза решительно выпятила вперед острый подбородок.

­— Предупреждаю: только потянись ко мне — и я шагну с крыши!

Густые брови Никиты напряженно сошлись к переносице. Юношеский максимализм, помноженный на слабо контролируемую импульсивность, — опасное топливо. Мужчина покачал головой, поправил козырек вымокшей бейсболки.

— Слушай, хватит волну поднимать. Никто никакой силой стаскивать тебя не собирается. Этого и не потребуется, ведь ты спустишься сама.

Возмущение! Замешательство. Надежда…

— Это с чего такая уверенность, мордоворот? — более выдержанным тоном поинтересовалась Лиза. — Почему я должна спускаться сама?

— Потому что я умею считывать чужие эмоции. Все твои колебания и завихрения проносятся у меня перед глазами. Да, тебе обидно и больно. Тебе очень больно, Лиз. Но расставаться с жизнью ты не собираешься.

Тишина. Загадка. Интерес…

— Ты читаешь мои мысли? Прямо сейчас?

Никита покачал головой.

— Нет, не мысли. Я считываю эмоциональный фон, который этими мыслями вызывается.

— То есть если я загадаю число от одного до миллиона…

— Мне будет по фигу, потому что ничего не почувствую, — махнул рукой Никита. — Зато твою боль я ощущаю как свою собственную.

Лиза умолкла, взяв тайм-аут. Повертела головой, выискивая, за что бы зацепиться взглядом. В поле видимости находились лишь огромные красные буквы «ХОРСТОН» — название торгово-развлекательного комплекса в центральном районе. Их свечение было столь интенсивным, что, казалось, могло расплавить стоявшие рядом дома.

— Я не верю, что так бывает… — совсем тихо произнесла девчушка, любуясь красным неоном букв. — Не верю, что кто-то другой может искренне переживать вместе с тобой. Мы одиноки в этом мире…

— Так бывает независимо от того, верим мы или нет. Ты не одинока, Лиз. В этот самый момент, на этой самой крыше — ты больше не одинока.

Дождь прекратился незаметно для них обоих. Три дня беспрерывных осадков остались позади.

Никита выдержал паузу, давая девочке возможность осознать его слова, затем продолжил:

— Я не в курсе причин вашего разлада с отцом. Но если подумаешь о том, что привело тебя на крышу, — я все увижу и помогу разобраться.

Лиза вновь печально опустила глаза. Щеки ее были влажными. Никита слегка прищурился, будто опять старался разглядеть объявление где-то вдалеке. Очень длинное, выразительно написанное объявление, которое необходимо было прочесть. Кивнув пару раз, он сказал:

— Признание отца глубоко тебя обидело. Ты никогда прежде не чувствовала себя настолько брошенной. Ты думаешь, он сделал это намеренно. Тебе кажется, что ты стала отцу безразлична. Ты ощущаешь себя преданной.

Лиза провела мокрым рукавом толстовки под носом.

— Он все рассказал тебе, прежде чем отправить за мной, да?

— Я никогда не встречался с твоим папой, — твердо произнес Никита, — но вижу, какую боль причинили его слова. Его признание. Оно перевернуло твой мир, и кажется, что впереди не будет ничего, кроме бесконечного одиночества. Вот что разрывает тебя изнутри: обида и страх одиночества.

Губы девушки задрожали. Она спрятала лицо в ладонях и беззвучно разрыдалась.

Тоска. Грусть. Бессилие, тяжелая ноша бессилия…

На всякий случай Никита подошел на метр ближе. При желании он мог схватить девчонку за локоть и стащить с края пропасти, но сдержал порыв. Последний шаг к спасению Лиза должна была сделать сама.

— Лиза, послушай… Я не психолог, у меня нет советов на каждый случай. Знаю только, что в жизни происходят приятные и неприятные вещи. К сожалению, горе и боль учат нас намного лучше, чем счастье и радость. Но вот в чем фишка: если боль — естественна и ее невозможно избежать, то страдание — это всегда выбор. Только тебе решать: будешь ты страдать или нет.

Вспышка! Надежда. Тепло…

— Отец уходит в другую семью… — тихо проговорила Лиза. — Что я должна чувствовать?..

— Все, что захочешь. Например, признательность за его прямоту.

Лиза удивленно вскинула брови.

— Признательность?! То есть я еще должна сказать ему спасибо за всю ту боль, что он мне доставил?

— Он ведь мог ничего и не говорить, — убийственно спокойным тоном парировал Никита. — днако вместо этого папа отнесся к тебе с уважением, как к равной. Уверен, подобная честность ему самому далась нелегко. А что до твоей боли — ее я могу унять.

Усталость… Надежда… Слабый свет…

— Продолжишь толкать мотивирующие речи?

— Хватит речей, а то я и впрямь уже начинаю чувствовать себя психологом на полставки.

— Тогда — как?

— Я вижу твое биополе — оно все в колдобинах и пробоях. Если спустишься, я выровняю его, и тебе сразу же станет легче.

— Ты еще и биополе можешь видеть… — Лиза устало улыбнулась, вытерла щеки. — Сколько же у тебя суперспособностей?

— Меньше, чем хотелось бы. И я предпочитаю называть их сиддхами.

— Сиддхами?

— Ага. Это из йоги. Сиддхи проявляются у всех, кто всерьез увлекается духовными практиками.

— Так ты что, йог?

— Спускайся, и я расскажу тебе все подробнее, — Никита протянул руку.

Лиза в последний раз посмотрела вниз, затем — на руку мужчины, хмыкнула:

— Ты ведь с самого начала знал, что так и будет?

— Может быть. Давай, хватит на крыше торчать. Нам еще по домам разъезжаться.

Никита говорил уверенно и легко, будто сложная, неподъемная задача только что была разрешена, а Лизе оставалось лишь принять это.

Девушка взялась за протянутую руку и соскочила с края. Не торопясь отпускать мужчину, она сказала:

— Мне правда очень больно.

Никита кивнул.

— Знаю. И, раз уж я пообещал помочь, постарайся не шевелиться минуту-другую.

Он расположился сбоку от девушки. Поднял руки таким образом, чтобы одна ладонь оказалась возле ее затылка, другая — напротив лица. Плавным движением он опустил ладони, словно погладил кота. Вернул руки в прежнее положение и повторил манипуляцию. Потом еще раз, и еще.

— Какие странные ощущения, — сказала Лиза. — С меня как будто смывают усталость.

— Так и есть. Когда мы испытываем сильные негативные эмоции, они деформируют ауру. Поток жизненной силы — праны — искажается. Она застаивается или вообще вытекает из тела — тогда нам становится хуже. Получается замкнутый круг. Я выровняю твое биополе и верну энергию. Боль не исчезнет полностью, но появятся силы и ясность мысли для принятия верных решений.

— Ты этому на занятиях по йоге научился?

— Не совсем. Когда мне было примерно столько же лет, сколько тебе сейчас, меня познакомили с одним дядечкой. Он умел предсказывать будущее и проделывал другие прикольные штуки. Я тоже так хотел и попросил научить меня. Тогда он показал несколько упражнений из йоги и сказал, что, если буду усердно практиковаться, у меня откроются сиддхи — сверхъестественные силы.

— И ты практиковал?

— До сих пор практикую, каждое утро.

— А меня научишь?

— Сначала разберись с более важными делами.

— Какого цвета у меня аура?

— У ауры нет цвета — только оттенки светлого или темного тонов. Вся эта хрень с цветовой окраской — выдумки шарлатанов.

Никита сделал финальное поглаживающее движение, отступил на пару шагов, оценивающе прищурился.

— Ну вот, уже лучше. Контур восстанавливается и начинает светлеть. А то таскала на себе дождевое облако какое-то. Как чувствуешь себя?

Лицо девушки менялось на глазах. Острые, невротические черты уступали место плавным линиям умиротворения.

— Спокойнее. Мне все еще больно, но я перестала страдать. И очень хочу спать…

— Тогда поехали по домам, — беззаботно улыбнулся Никита.

С крыши они спустились на лифте. Вышли из подъезда под желтый свет плафона. Здесь, внизу, он уже мог согреть.

— На земле оно как-то попроще, да? — усмехнулся Никита.

— Не знаю насчет «попроще», — кисло отозвалась девочка, — но то, что холоднее, — стопудово.

Только сейчас Никита обратил внимание, что промокшую до нитки девчонку бьет озноб.

— Садись спереди. Я приготовил одеяло.

Он кивнул на стоявшую возле парадной «Волгу» фиолетового цвета.

— Ты ездишь на этом? — удивилась Лиза. — Серьезно?

— Эта машина — классика.

Никита нырнул за руль. Девушка села рядом.

— Мне кажется, мужчины твоих лет должны пересаживаться на марки посолиднее. На отечественном автопроме сейчас гоняют только совсем уж молодые парни, с которыми крутятся мои одноклассницы.

— Держи, укройся, — Никита протянул обещанное одеяло. — А у всех парней твоих подруг тачки с усиленным вольвовским движком и бронированным кузовом?

Никита завел двигатель, выехал на проезжую часть.

— Она бронированная? — удивилась Лиза, кутаясь в одеяло.

— Полностью.

— И стекла?

— И даже печка имеется. — Никита включил обогрев салона на полную.

— Здорово! Откуда она у тебя?

— Ремень пристегни.

— Ой, только не начинай душнить! До сих пор с тобой было интересно.

— Пристегни ремень, — спокойно повторил Никита.

Лиза цокнула языком, но подчинилась.

— Так откуда у тебя бронированная машина?

— Перешла по наследству.

— От кого — от Сталина?

— Ой, вы посмотрите на нее, — усмехнулся Никита. — Кое-кто оттаял и пытается острить?

— Я только разогреваюсь. Так кто подогнал тебе броневичок?

«Волга» глубокого фиолетового цвета, делающего машину почти невидимкой в темноте, выкатила на Советскую — одну из двух главных улиц ночного Серпейска. Пешеходов в поздний час не было, да и других автомобилей практически не встречалось: трехдневный дождь разогнал полуночников по домам.

— Мой отец, — ответил Никита. — В девяностых он работал в спецслужбах, гонялся за преступниками.

— В девяностых? — переспросила девочка.

— Ну да, знаешь, задолго до твоего рождения существовала такая штука, как двадцатое столетие.

— Не душни! — поморщилась Лиза.

Никита рассмеялся. Печка незаметно прогревала салон.

— В те годы бандиты как раз пересаживались на… как ты там сказала, «марки посолиднее»? Такие машины, как эта «Волга», оказались единственными, кто составлял им конкуренцию.

— И много таких машин было?

­— Не знаю, сколько было, но вряд ли осталось больше десятка.

— Круто! Ты гоняешь на настоящем раритете. — Растворившись в одеяле, Лиза повертелась на сиденье, осмотрела салон, пощелкала переключателями и выпалила: — Я поняла! Ты из тех старперов, которые фанатеют по ретромобилям! Салончик у тебя модный, современный, даже и не скажешь, что сама машина — из времен динозавров. Небось еще и по выставкам ее выгуливаешь?

Никита снова ухмыльнулся: девчонка его веселила.

— Такие машины не подают на выставки.

На сей раз Лизе вполне хватило ответа, и их диалог себя исчерпал. Печка основательно прогрела салон, двигатель убаюкивающе рычал, и уже спустя минуту тишины Лиза спала, свернувшись калачиком на широком сиденье. Укутанная в одеяло, она напоминала маленького беззащитного котенка.

Никита достал мобильник, набрал номер, чуть ранее скинутый ему в мессенджере.

— Доброй ночи, я от Пал Палыча. Ваша дочь у меня, с ней все в порядке. Везу к вам, будем через десять минут.

Выслушав короткий ответ, Никита убрал телефон, откинулся на спинку сиденья.

Неспешно катясь по залитым ночными огнями улицам, «Волга» покинула город, въехала в поселок, сплошь заставленный дорогими особняками с изобретательной архитектурой и высокими заборами, — место проживания львиной доли серпейской элиты.

У одного из таких особняков и притормозил Никита. К машине тут же подбежала красивая, но растрепанная женщина средних лет в домашнем халате и с заплаканным лицом. Следом плелся крупный мужчина в рубашке и брюках. Его походка напоминала движения плохо смазанного робота. Пару раз Никита видел его выступающим по телевизору. Тогда он выглядел более презентабельно.

Женщина распахнула дверцу «Волги», обхватила Лизу за плечи и крепко прижала к себе. Никиту обдало густой и теплой волной любви, заботы и тревог. Девушка вроде как проснулась, приоткрыла глаза, но была совершенно далека от реальности. Полуспящую, женщина выгребла ее из машины и увела в дом. Вместе с Никитиным одеялом.

Мужчина в рубашке и брюках наклонился к окну с пассажирской стороны и, когда Никита опустил стекло, просунулся внутрь салона.

— Это вам я должен быть благодарен за возвращение дочери? — Он говорил тихо, но поставленную речь оратора трудно было не различить.

Никита молча кивнул.

— Где вы ее нашли?

— На крыше многоэтажки в центре. Она стояла на краю и помышляла о самоубийстве.

Мужчина в рубашке испытующе вгляделся в лицо Никиты, будто проверяя того на честность, а затем тяжело опустил голову.

— Господи…

Из любопытства Никита прикоснулся к его чувствам.

Страх! Облегчение. Тревога…

Что ж, это были не столь однозначные переживания, как у матери Лизы, но Никита уже давно избавился от малоосознанного стремления порицать людей за их чувства.

Несколько секунд мужчина пребывал в своих мрачных мыслях, затем поднял голову и спросил:

— Как вы считаете, она может попытаться повторить то, что хотела сделать сегодня?

— Лучше задайте этот вопрос специалисту, — ответил Никита. — Боюсь, в таких моментах я недостаточно компетентен.

Мужчина в рубашке вновь испытующе уставился на него.

Раздражение! Недоверие. Уважение…

Затем вздохнул, посмотрел на улицу перед своим домом — богатую, ухоженную улицу, на которой никогда не происходит ничего плохого, — и сказал:

— Вы же понимаете, что будет лучше, если моя дочь никогда больше вас не увидит?

— Да, несомненно, так будет лучше.

Очередной долгий и оценивающий взгляд.

Благодарность…

— Спокойной ночи, — сказал мужчина, отходя от «Волги».

— Спокойной ночи, — ответил Никита, поднимая стекло.

Он дождался, пока отец Лизы скроется за высоким забором, развернулся, поехал обратно в город. Значительно быстрее, чем до этого.

Движок рычал, как зверь, дорвавшийся до свободных полей и лугов. Никита выключил печь, опустил окошко, жадно вдохнул сырой и чистый воздух. Снова достал мобильник, набрал номер, на сей раз — хорошо знакомый.

— Пал Палыч, доброй ночи. Не разбудил?

— Привет, Никит, — бодро отозвался собеседник. — Нет, конечно, я на ногах. Жду от тебя вестей.

— Все нормально. Девочку нашел, психику ей более-менее подкорректировал, родителям отвез.

— Ну и слава богу. Как она в целом?

— Стояла на крыше высотки и посматривала вниз, когда я подоспел.

— Вот это да…

— Но прыгать бы не стала, нет. Больше переживаний, чем действий.

— Все равно хорошо, что именно тебя к ней отправили. Как Виктор Борисович? Поблагодарил?

— Невербально.

Пал Палыч усмехнулся.

— Ну, Виктор Борисович — в своем репертуаре.

— Да и хрен с ним. Главное — ребенок цел.

— Это верно, Никит, это верно. Ладно, спасибо тебе. Отлично сработано, молодец. Езжай к семье, отдыхай. Завтра на работу можешь на час позже прибыть.

— Доброй ночи, Пал Палыч.

Никита убрал мобильник и прибавил газу. С уверенным рыком «Волга» вернулась в Серпейск и пронеслась через полгорода. Семь минут спустя Никита катил по тихому частному сектору Старого района. Остановился перед слегка покосившимся деревянным забором.

Выбрался из машины, открыл скрипучие ворота, заехал на небольшой, но уютный участок. Загнал «Волгу» под навес и пару минут постоял в саду, глубоко вдыхая ночной воздух.

Жил Никита с семьей в старом деревянном доме — из тех, которые отстраивались в начале прошлого столетия. Свет в окнах не горел. Зато верхушки яблонь обильно поливал красно-зеленый неон торгово-развлекательного комплекса, расположенного неподалеку. Две огромные башни этого негласного центра Серпейска и красные буквы названия — «ХОРСТОН» — были видны почти из любой точки города.

Никита снял бейсболку, устало провел рукой по густым волосам и поднялся в дом. Вопреки его ожиданиям, Лера с малышом не спали. Прижав ребенка, супруга расхаживала в полумраке комнаты. Заметно уставшая, но, как всегда, красивая.

— Снова уснуть не может? — спросил Никита, вешая ветровку и бейсболку на крючок.

— Животик мучает, — повела плечами девушка.

Он прошел в комнату, поцеловал жену и сына.

— Как прошло? — спросила Лера.

— Все закончилось успешно.

— Это самое главное.

— Это — отработка кармы. А самое главное — вот что… — сказал Никита и обнял свою семью.