Рыба карп

Бабушку звали Ася Константиновна.

Когда Натан вырос, он узнал, что бабушкино настоящее имя — Эсфирь. Эсфирь Касиелевна. Мир — не то, чем кажется. Такой вывод сделал Натан, вступая в подростковый возраст.

Ещё один вывод он сделал после смерти бабушки Аси.

Оказывается, смерть человека — не повод перестать с ним ругаться. По крайней мере, для мамы.

Бабушка Ася была двоюродной сестрой маминого отца.

Эсфирь Кацман родилась в Закарпатье, юность провела в Кишинёве, а после окончания колледжа то ли девять, то ли десять лет прожила в Болгарии. Уже взрослой приехала в Ленинград, к двоюродному брату Веньямину, через некоторое время получила отдельную квартиру и устроилась работать на Ленинградский завод художественного стекла. Замуж она так и не вышла, детьми не обзавелась.

В девяностом году брат Веньямин (он же родной Натанов дед Бен) эмигрировал в штаты. Эсфирь уезжать отказалась и осталась на попечении Натановой мамы, которая уже смирилась и со скверным характером двоюродной тётки, и с тем, что дальше, очевидно, будет становиться только хуже — учитывая эпилептические припадки и ранний инсульт. Дед Бен писал и звонил дочери, зятю и сестре, звал всех к себе, «пока снова не началось», но его уговорам никто не внял. Скончался он в возрасте восьмидесяти лет, так ни разу больше не увидев России и семьи.

Эсфирь Кацман к тому моменту взяла эпилепсию под контроль, на заводе проработала до конца девяностых, пока завод не закрылся, а её с почётом не выпроводили на пенсию.

Личные воспоминания у Натана появились с середины нулевых: как они с мамой ездят к бабушке Асе, как бабушка ежеминутно взрывается и кричит на маму, смешно надувая щёку. После инсульта единственным последствием осталась мышечная слабость лица и небольшая асимметрия: когда бабушка смеялась или кричала, у неё надувалась парусом одна щека, и периодически бабушка издавала смешной «хлюпающий» звук.

Тема эпилепсии была одной из излюбленных бабушкиных тем — ни одна встреча не обходилась без погружения в медицинские подробности: сколько и каких препаратов она принимает, когда последний раз на неё находила «падучая» (на памяти Натана этого не происходило ни разу, все припадки бабушки остались в далёком прошлом и постепенно приобрели форму семейной легенды), а ещё как замечательно помогает диета с низким содержанием углеводов.

Бабушка Ася, несмотря на то что приехала в Ленинград, когда ей было за двадцать, считала себя большей ленинградкой, чем многие коренные жители. Она мгновенно перестроилась с украино-молдавско-болгарского суржика на местный неспешный говор, сменила фрикативную «г» на чёткую («г-голуби», — грохотала бабушка, — «ггубительны и ггрязны!»), одевалась в длинные чёрные пальто, манто, носила кружевные перчатки, маленькому Натану на дни рождения дарила сборники поэзии серебряного века, а при появлении Натановой мамы — в джинсах, кроссовках и свитере — неизменно поджимала губы:

— Милочка, если бы не ленинградское воспитание, я бы тебе высказала за внешний вид.

Бабушка обращалась словами «милочка» решительно ко всем, невзирая на пол и возраст. Фразу «если бы не ленинградское воспитание, я бы вам сказала…» бабушка вставляла перед каждой тирадой (в которой она с лёгкостью вспоминала молдавские и болгарские ругательства).

Мама приезжала к бабушке Асе раз в неделю. Бабушка утверждала, что ей совершенно ничего не нужно, мама возражала, что ей не доставляет никакого труда покупать продукты, убирать и стирать.

Врали обе.

Натан ездил с мамой, бабушка любила усадить его на стул напротив и, пока мама занималась уборкой, вцепиться в него с рассказом о своих припадках или — Натан не знал, что хуже, — с рассуждениями о символизме в творчестве Ахматовой.

Натан на дух не переносил эти поездки. Хлопанье бабушкиной щеки и её крошечные чёрные усики над губой, её горящий взгляд и выкрики, которыми она внезапно прерывала рассуждения о поэзии («милочка, под шкап загляни, там пыль скопилась — невозможное количество!») — всё это вызывало у Натана отвращение, и он отсчитывал минуты до того момента, когда бабушка поцелует (клюнет) его в щёку. И выпроводит их, непременно снова поссорившись с мамой из-за какой-то мелочи.

— Мы туда ездим, потому что ты надеешься на квартиру? — как-то прямо спросил маму Натан.

Мама посмотрела на него странно, будто впервые осознала, что бабушка Ася рано или поздно умрёт. Она не стала говорить «нет», за что Натан ей был безмерно благодарен — он не выносил ханжеского лицемерия, — но в мамином лице мелькнуло что-то такое светлое, нежное, почти детское, что он прикусил язык, с которого готовы были сорваться обидные слова. Мама улыбнулась.

— Она же как дитя. И у неё никого нет. Вообще.

Фигасе дитя, подумал тогда Натан, но вслух ничего не ответил.

Мама ругалась с бабушкой Асей, стоило обеим открыть рот: ссора начиналась с порога и заканчивалась на пороге же. Ссорясь, бабушка с мамой умудрялись обсудить последние новости, вместе сварить щи, разобрать мясо для холодца и непременно испечь слоёные «ушки» для Натана. «Ушки» Натан любил.

Бабушка пшеничную муку не ела, но от привычки печь печенье и пироги отказаться не могла. Когда мама спрашивала, кто будет есть мучное и сладкое, бабушка лукаво улыбалась и на миг действительно становилась похожа на ребёнка, застигнутого в разгар недозволенной игры.

— Зайдут, — туманно поясняла она, — любители.

Когда бабушка выставляла Натана с мамой из квартиры — на пике очередной перебранки, распалённая, уже не прибегавшая к фразе про «ленинградское воспитание» перед чередой ругательств, она успевала всунуть Натану в руки авоську со свежей выпечкой или парой банок домашнего варенья. Натан ехал в метро, держа в руках старомодную тряпичную авоську, краснея и мечтая провалиться сквозь землю, но лакомства сметал в тот же день.

Летом бабушка «отказала от дома» Натанову папе, Косте. Папа поехал чинить бабушке входную дверь, не послушал бабушкиных указаний, своевольно купил в хозяйственном не то и не по той цене. Бабушка вспылила, выгнала Костю и вызвала рабочих. Рабочие окончательно сорвали дверь с петель, а потом при попытке её починить поцарапали дерматиновую обивку и нанесли грязи. Бабушка позвонила Натановой маме и высказала той всё, что думает про её «косорукого муженька». Бабушка кричала так, что маме пришлось отодвинуть телефонную трубку от уха. Бабушка велела, чтобы ноги Костиной в её доме больше не было, и бросила трубку, а через неделю позвонила и, как ни в чём не бывало, спросила, когда же мама собирается к ней таки ехать: наверное, слишком занята при таком-то никчёмном муже, а на тётю времени нет, так и знала, так и знала.

Мама взорвалась, но поехала. Снова.

Умерла бабушка Ася не от эпилепсии, а от совершенной нелепости — споткнулась, возвращаясь из магазина, упала, сломала шейку бедра и не пережила операции. Врачи сказали, сердце не выдержало наркоз. Ей было восемьдесят семь.

Последний раз они с мамой поссорились в больнице, перед операцией. Мама поделилась с бабушкой новостями о первых неделях Натана в вузе, а бабушка безапелляционно обозвала Натана балбесом, который интересуется всяким «глупством». Мама недослушала, наговорила бабушке обидного и выскочила из палаты.

Когда врач позвонил маме с соболезнованиями, мама так раскричалась, что бедный хирург отключил связь недоговорив. Все решили, что мама в неадеквате и страшно расстроена, но Натан знал: мама сердится, что бабушка Ася умерла в разгар ссоры и последнее слово осталось за ней.

Квартира стояла неприкаянной; всё здесь говорило, что бабушка умирать не планировала. Если бы не злосчастный перелом, она бы, наверное, ещё долго была на ногах и в разуме.

Натан с мамой начали разбирать вещи.

Во-первых, необходимо было отыскать документы: бабушка не говорила о завещании, а мама не спрашивала. Значит, мама должна была вступить в права наследования не позже чем через полгода после бабушкиной смерти. Для этого, с учётом степени родства, было необходимо найти целую стопку свидетельств, которые приведут ниточку от бабушкиного рода — к маминому (более близких родственников у бабушки Аси не осталось).

Во-вторых, мама была полна решимости отыскать бабушкин рецепт оливье.

Бабушка готовила оливье на католическое Рождество.

Эсфирь Касиелевна Кацман была верующей католичкой, в церковь к мессе ездила в польский приход. Пожалуй, бабушкино католичество было единственной темой, которая не вызывала ссор между ней и мамой: бабушка, со взрывным характером и лексиконом молдавского цыгана, была удивительно веротерпима. Воспитанная в иудаизме, Эсфирь в детстве ходила в детстве в синагогу. После переезда в Ленинград она неожиданно заинтересовалась христианским вероисповеданием. Эсфирь Кацман подошла к вопросу основательно. Она обошла все действующие ленинградские храмы и остановила выбор на католическом приходе Лурдской Божьей матери в Ковенском переулке.

Бабушкина семья выбору не противилась. Знакомое им католичество — глубинное, загадочное, перемешанное с языческими верованиями и украино-еврейскими традициями, сильно отличалось от строгой польской версии, которой последовала бабушка, но родня, похоже, ничуть не удивилась. На вопросы малознакомых людей бабушка отвечала коротко в духе «я нашла истину», а ещё «мне был знак».

Бабушка ни разу не упрекнула маму за православную веру, а Натана — в том, что он вообще ни в какой церкви не бывает.

Рождество бабушка отмечала широко и требовала, чтобы мама с папой, а потом и с маленьким Натаном приезжали к ней непременно после вечерней мессы двадцать четвёртого декабря.

Бабушкину квартиру заполняли гости: подруги из прихода — два «рыжика», как называл их Натан, — сёстры-близняшки, сухонькие леди в одинаковых лисьих горжетках и шляпках с вуалями. Двое молодых мужчин профессорской наружности (Натан не мог взять в толк, что и когда привело их в бабушкин дом) — Кирилл Львович и второй, с каким-то непроизносимым именем. Косматый чернобровый Гриша — сосед по лестничной клетке. Седобородый Николка — светловзорый старичок, садившийся в углу и говоривший тихим шёпотом (бабушка смущённо поясняла: Николка из соседней парадной, стеснительный). Были ещё какие-то дамы и господа, нарядные, торжественные — всё терялось в неверном мерцании: бабушка настаивала, чтобы рождественский пир происходил непременно при свечах. Одно место за столом всегда оставалось пустым — то была бабушкина семейная традиция родом из украинского детства.

Бабушка готовила оливье, Кирилл Львович ставил на стол овощи (мама изумлялась, откуда в сердце питерской зимы такие алые, такие сладкие помидоры), чернобровый Гриша доставал сливовую настойку, сёстры-рыжики приносили особенное мороженое, от которого

Натан был без ума, и обязательно изящный сувенир в подарок маме — чашечку ЛФЗ, льняную салфетку с вышивкой ручной работы или книжку в тиснёном кожаном переплёте.

— Боже, — всякий раз восклицала мама, — настоящие петербурженки!

— Ленинградки, — строго поправляла её бабушка Ася (бабушка, при всей убеждённости в истинности христианства, оставалась непримиримым противником возвращению Ленинграду исторического названия).

Оливье бабушки Аси был произведением искусства.

Она готовила его с утра в сочельник, а, когда все собирались за праздничным столом, ближе к полуночи торжественно выносила хрустальное блюдо и — отдельно — хрустальную вазочку (бабушка почему-то говорила «вазон», хотя Натан сразу представлял огромную цветочную клумбу) с домашним майонезом.

— Милочка, возьми-ка вазон и перемешай салат, — это был знак.

Пир начинался.

Натан, задержав дыхание, выливал густой желтоватый соус в салат; на майонезе плясали блики; идеальные, ровные кубики ингредиентов оливье соединялись с соусом, при этом сохраняя индивидуальность. Вот кусочки говядины и варёного яйца, огурцы — свежие и солёные, вот морковка (совсем немного), горошек, вот мелькнёт каперс (Натан долгое время думал, что «каперсы» — это что-то вроде крошечной рыбки, пока не узнал, что это маринованные почки растений), кубики авокадо (никогда не слишком мягкого или слишком твёрдого — всегда идеально зелёного), а вот — беловатая мякоть чего-то ещё, явно животного происхождения, но — движение ложкой — Натан никогда не успевал разглядеть разноцветные составляющие салата; его торопили, отнимали ложку, салат шёл по кругу, терялся на другом конце стола, Натан зачарованно смотрел ему вслед, а когда блюдо возвращалось, магия уже рассеивалась.

Оливье распределяли по гостям; сёстры-рыжики накладывали себе такие горы салата, что их тощие лица терялись за тарелками (Натан думал: может, они едят раз в году — здесь?); мама с бабушкой уже тихо переругивались (бабушка считала, что громко ругаться в Рождество — грех, она ведь только что с мессы), папа урезонивал то одну, то другую, сосед Гриша (он, наверное, тоже приходит пожрать, беззлобно думал Натан, а что, я не осуждаю) с вожделением смотрел на остатки салата в Натановых руках.

Пир продолжался до глубокой ночи. В доме пахло горячим вином с корицей; бабушка выносила львовский сырник, истекающий горьким шоколадом. Завершали трапезу мороженым и кофе из чашечек костяного фарфора.

Но венцом пира оставался, конечно, оливье.

Бабушкин оливье был не таким, как у мамы на Новый год.

Бабушкина низкоуглеводная («кето», — говорила она, растягивая последнюю гласную на французский почему-то манер) версия не содержала в себе картофеля. В роли картофеля выступал авокадо, и Натан, который не ел странный овощ (или фрукт?) ни в каких других блюдах, признавал, что замена превосходна. За мясную составляющую отвечала говядина. И было ещё то самое — неуловимое, нежное. Мама раз в год шла на приступ:

— Тётя Ася, дайте рецепт.

— Только через мой труп, — неизменно отвечала бабушка, а потом смеялась, надувая щёку и двигая бровями, — милочка, что тебе в том рецепте, если всё видно? — И она торжествующе смотрела на маму, прекрасно понимая, что, во-первых, видно не всё, а, во-вторых, никто не знает правильных пропорций.

— Через труп, значит, — сердито заявила мама, когда они перешагнули порог пустой квартиры. Сорок дней после бабушкиной смерти должно́ было исполниться в аккурат к сочельнику, и мама решила декабрь посвятить разбору вещей, а двадцать четвёртого устроить поминки. Последний раз Натан навещал бабушку в конце октября — незадолго до её неудачного падения. Он не знал, как будет себя чувствовать в опустевшей квартире: остался ли в ней «бабушкин дух», или просто будет казаться, что она куда-то уехала? И как себя поведёт мама?

Мама с порога начала ругаться. Ну, как будто бабушка по-прежнему где-то там, в глубине квартиры, и сейчас выйдет, опираясь на палку, и подхватит мамину брань. Мама сердито выговаривала пространству всё, что думает про скоропостижную тёти Асину смерть, причинившую столько хлопот.

Бабушка не появлялась. Натану стало неловко.

Мама вздохнула, распрямила плечи, огляделась и сказала:

— Что ж. Фронт работ ясен. Ветхое, ржавое — выносим, остальное — складываем, документы — ищем.

Натан разбирал старые книги, протирал пыль, складывал в сумки бабушкину одежду и думал: вот, была человеческая жизнь — и нет её. Остались книги, чашки, кардиганы, немного старой латвийской пудры в коробочке, вышитая игольница и прочие составляющие огромной истории.

Мама нашла свидетельство о рождении бабушки Аси — ветхое, написанное каллиграфическим почерком. Для того чтобы доказать родство и вступить в права наследования, маме предстояло доказать, что у них бабушкой есть общий предок — а именно Натанов прадед, Давид, отец маминого отца — он же отец мамы бабушки Аси. Мамина подруга-юрист дала чёткие указания, помогла маме составить родословное древо, и из этого самого древа ясно вытекала необходимость разыскать нужные бумаги.

Если документы не найдутся, придётся подавать исковое заявление в суд. Это долго, муторно и, возможно, окончится ничем — тогда квартира просто «уплывёт» из рук. Об этом мама слышать не хотела. Неисследованные полки в шкафах, шкафчиках, письменных столах постепенно заканчивались, а нужных документов нигде не было.

Беспокойство нарастало.

Декабрь в том году был тёплым. Чернота давила, световой день сократился до нескольких часов. На улице пахло мокрой землёй, и Натану казалось, что они с мамой — кроты, которые прокладывают путь из одной квартиры в другую. Раз-два в неделю он приезжал помогать маме с вещами.

К середине декабря мама устала ругаться с бабушкой и замолчала.

Натан почувствовал, что внутри образовалась пустота, — как будто мамина ругань заполняла пространство, образовавшееся после смерти бабушки. Ему хотелось спать и сдать сессию. Остальные желания ушли на второй план.

В один из дней он нашёл на антресоли нарядный пакет.

Натан вытащил диск группы «Зимовье зверей» с надписью на обложке «Натанчику от бабушки Аси», и его сердце ухнуло в пятки. Он очень любил «Зимовье» и слушал их песни уже шестой или седьмой год. Новый альбом — Натан покрутил диск в руках, в носу защипало — у него, конечно, уже был. Но как бабушка узнала? Она, видимо, ещё осенью приготовила рождественские подарки.

Для мамы, очевидно, предполагалось вишнёвое портмоне — мама всхлипнула, ничего не сказала, портмоне забрала. Завёрнутый в папиросную бумагу, тёмно-коричневый с искорками на ткани, явно недешёвый мужской зонт Натан достал последним. На открытке, прикреплённой к ручке, бабушкиным почерком было выведено: «Костенька, милочка, от всего сердца простите, в дар примите зонт, пусть укрывает вас, как вы укрываете от невзгод супругу и сына».

— Ты смотри, — растрогалась мама. — Костя как раз в октябре зонт сломал и никак новый не купит. И цвет его… любимый.

Мама решила к сочельнику разыскать бабушкиных друзей и позвать их на поминки. Пусть в последний раз в этой квартире соберутся те, кого бабушка любила звать на праздник. Раскрыв бабушкину записную книжку, мама столкнулась с первой сложностью: среди телефонов коммунальных служб, поликлиник и зубных техников не было ни одного номера, который мог бы привести её по нужному следу.

— Ну ладно, — сказала мама, — всех не соберу, но «рыжики» ведь ходят в католический приход на Ковенском? Съезжу туда. Гришу мы найдём: тётя Ася говорила, он с лестничной клетки. Гриша, наверное, подскажет, как позвать деда Николку из соседней парадной.

Вторая неудача постигла их, когда они обошли три квартиры на этаже. Ни о каком чернобровом Грише соседи и слыхом не слыхивали. За стеной оказалась молодая пара, въехавшая совсем недавно, в другой квартире — древняя бабка с ходунками, которая махала руками и кричала, не открывая «собачки» на двери: «Уйди, уйди!» Дверь третьей квартиры открыл холёный мужчина в твидовом пиджаке, вежливо сказал, что Эсфирь Касиелевну он знал много лет («мои соболезнования»), но никакого Гриши, Григория и так далее в этом подъезде нет и не было, и о седобородом дедушке из соседней парадной он тоже ничего не знает.

Мама не угомонилась. Она обошла четыре парадные, а потом сходила, наконец, к начальнику ТСЖ. После долгих уговоров он проглядел список прописанных и зарегистрированных жильцов и сказал, что в доме есть три Григория: одному двадцать восемь, второму семьдесят три, а самому новенькому Григорию — около трёх месяцев, и это его собственный внук.

Мама поехала в костёл.

Она подгадала прийти к концу воскресной мессы, чтобы у входа караулить прихожан и не пропустить сестёр-близняшек.

«Рыжиков» на мессе не оказалось.

Когда храм опустел, мама пошла к настоятелю — круглому весёлому старичку — и спросила, когда можно будет застать сестёр в храме. Настоятель долго не мог взять в толк, чего добивается мама, но после того как она дотошно описала ему внешность «рыжиков», упомянув обязательные горжетки и вуали, настоятель вздрогнул и достал из шкафа фотоальбом со старыми фото.

— Они? — он указал маме на чёрно-белую фотографию. На ступеньках храма стояли, обнимая друг друга за талию, две женщины. Мама не поверила глазам. В углу стояла дата: ноябрь 1941.

— Это последнее фото сестёр Бжезински, — вздохнул настоятель, — они не пережили блокаду. У нас хранятся списки и фотографии прихожан.

Наш храм был единственным костёлом, который работал в годы войны. Но не все дожили до победы. Бжезински погибли во время бомбёжки — одна прикрыла телом сына, вторая кинулась к незнакомой девочке на трамвайных путях. Дети выжили.

— Но… — мама вскинула глаза на настоятеля, и слова замерли у неё в горле, — а мороженое…?

Настоятель не понял маму, но просиял:

— Вы знали, да? Бжезински любили мороженое, мне сын Элы, старшей, рассказывал. Он скончался в прошлом году, хороший старик был. Любил маму и тётю вспомнить. Говорил, они до войны после каждой мессы ели пломбир в какой-то особенной кондитерской.

Мама не знала, что думать.

Натану думать было некогда: он с головой ушёл в учёбу. Сессия на носу. Математический анализ, линейная алгебра, дождь в декабре вместо снега, так и не найденные документы, у мамы на висках седина. Не хватает сна, мир катится по наклонной доске, идёт бычок, качается, дискретная математика, вздыхает на ходу, диск «Зимовья зверей» в плеере по кругу, дождь, бесконечный дождь, доска кончается, документов нет.

Бабушкиного оливье больше никогда не будет.

Бабушки больше не будет.

Вот-вот я упаду.

Двадцать третьего мама решительно начала готовиться.

— В конце концов, наше дело — поминки. Она была бы рада. Пусть у меня не получится её оливье, но я примерно понимаю, сколько чего положить. Сделаем, как она любила. И сырник. — Мама вздохнула. — Мороженое придётся купить обычное. Я понятия не имею, как теперь добывать ленинградский пломбир из прошлого века. — Натан взметнул на маму обеспокоенный взгляд, полагая, что та близка к истерике, но мама оказалась неожиданно расслабленной.

— А, — махнула она рукой, — чего только в жизни не бывает. После Нового года меня ждёт юрист, бумажная волокита, суд, а то и не один, а сейчас нам нужен праздник. Отметим её Рождество, потом Новый год. А потом снова Рождество. — И мама весело рассмеялась.

… они расставили тарелки, зажгли свечи.

Папа таскал стулья из кухни. Мама сказала ему, что они с Натаном не нашли никого из бабушкиных друзей (не вдаваясь в подробности), но на всякий случай пусть стулья стоят, как обычно.

Пахло горячим вином, цукатами, мясом, шоколадом.

Натан, мама и папа сидели втроём в пустой квартире, тени плясали по углам, мама смотрела на часы, где-то в центре, в Ковенском переулке, били колокола, возвещая рождение Младенца. Натан украдкой вставил в ухо наушник: он только дослушает одну песню, потом — выключит. Про то, как встретились ангел Нового года и ангел Рождества, и всё в порядке; необязательно быть католиком, чтобы чувствовать, как мир меняется в эти самые минуты, как что-то поворачивается на оси времени: ночь — к дню, зима — к лету; ошибки — прощаются, ссоры — заканчиваются. Мама вдруг бледнеет и показывает пальцем на стену, а там — картина, которую они не трогали все эти дни.

Все эти долгие дни, когда они убирали, выносили, мыли и искали, они, конечно, видели бабушкину картину (на ней была изображена огромная рыба с внимательным чёрным глазом), но только сейчас мама заметила, что картина висит неровно.

Или она только сейчас накренилась.

И за ней что-то есть.

Пожелтевший от времени листок с рецептом оливье мама выхватила первым, не обращая внимания на то, что Натан и Костя, крича наперебой, показывают ей завещание, написанное на её — её! — имя.

— Яйцо, говядина, каперсы, — нетерпеливо шептала мама, пробегая глазами по списку, — это понятно, горошек, морковь, огурец, так…— карп!

— Что — карп? — не понял Натан. Он взглянул на рыбу с картины, и ему показалось, что чёрный глаз мигнул. Натан протягивал маме завещание, но мама прижимала к сердцу листок с рецептом.

— Рыба карп! — Заявила мама. — Жареный карп, тут написано: мелко порубить филе, выложить на салат сверху. Вот что это было! И рецепт её майонеза — тоже здесь. Всё — здесь! Сейчас мы карпа уже не успеем. Но в следующий раз…

— В следующий раз будет карп, — Натан понимающе кивнул. — Мам, теперь всё хорошо, да? — Он вытащил из уха наушник. — Пора?

Мама снова взглянула на часы, что-то прикинула.

— С Ковенского сюда ехать минут сорок. Думаю, надо подождать ещё немного.

— Подождать — кого? — опешил Натан.

Мама неопределённо пожала плечами.

Она смотрела на фотографию бабушки Аси. Если бы бабушка могла заговорить, она, скорее всего, высказала бы присутствующим всё, что думает про их умственные способности, — и по поводу того, как они долго искали завещание, и по поводу нераспознанного карпа. Мама отсалютовала бабушке листком с рецептом и села за стол.

— Что ж, возьми вазон и перемешай салат. — Сигнал был подан.

Натан приготовился вылить майонез на блюдо с оливье. На майонезе плясали блики; кубики ингредиентов (а карп будет… потом, мысленно извинился перед кем-то Натан) приготовились исполнить рождественскую симфонию.

Всё было хорошо.

Когда раздался первый звонок в дверь, мама вздрогнула.

Квартира быстро наполнилась людьми. «Рыжики» принесли мороженое и крошечную янтарную брошь в подарок маме; Кирилл Львович высыпал на блюдо помидоры (болгарские, осенило Натана); Николка сел в своём углу (мама пристально вгляделась в лицо старичка и вдруг почтительно поклонилась, а он ухмыльнулся в бороду); чернобровый Гриша не сводил горящих глаз с оливье в Натановых руках. Люди входили, рассаживались, смеялись, ставили на стол угощение; бабушка из угла смотрела строго.

Но глаза её улыбались.

А за окном крупными хлопьями падал снег.

Рецепт кето-оливье от бабушки Аси

Ингредиенты:

- Яйца 2 шт

- Соленые огурцы 2 шт

- свежие огурцы 1 шт

- зеленый горошек 4 ст.л.

- каперсы - 2 ч.л.

- запечённая говядина или индейка — 150 гр.

- креветки отварные^[1] - 100 гр.

- морковь отварная (можно без неё)^[2] - буквально 1/3 шт.

- авокадо (крепкий, но не твёрдый!) - 1 шт.

- филе жареного карпа, порезанное мелкими кусочками - 100 гр

- домашний майонез по вашему любимому рецепту — 100-150 гр.

- соль, перец по вкусу

^[2] Морковь на кетодиете не рекомендуется в связи с высоким содержанием в ней углеводов. Но Эсфирь Кацман допускала наличие небольшого количества моркови в рождественском салате.