Музыка вокруг нас
По окончании вахты Глеб привычно заскочил к своим двигателистам. Их график почти совпадал с октавой рубки: аккорд начинался на первом часу работы и завершался уже после того, как операторы передавали эстафету следующей октаве.
С учетом необходимости заскочить в душ, чаще всего получалось застать Колина и Степана Михайловича на рабочих местах. За те несколько месяцев пока «Шостакович» ходил к объектам Оорта, Глеб привык обедать вместе с этими людьми, ходить с ними в спортзал, обрабатывать данные, полученные от запущенных по рабочим траекториям автоматов.
— Всем привет! Как там наши ускорители? — обратился Глеб к октаве, предварительно убедившись, что те работают в штатном режиме.
Вопрос был риторическим: в партии корабельных двигателей не звучали тревожные мелодии, да и ритмы соответствовали спокойному маршевому ходу.
— Михалычу мерещится эхо на бас-кларнете четвертого сопла, — охотно поделился Колин, повернув голову к вошедшему. — Я прогнал все логи через тест-анализатор, но все чисто. А наш тоник настаивает на полной проверке.
— Лучше три плановых останова, чем один аварийный, — буркнул в ответ главный двигателист, завершив проверку файла. Погасший индикатор на ложементе Степана Михайловича дал понять, что эстафета успешно передана и теперь двигателями занимаются уже сменщики из соседнего отсека. — Привет, стажер! Мои поздравления с наступающим!
— Да, и точно, — отозвался Колин, выводя свою деку из рабочего режима. — С днем Тишины, тебя! Будешь бить рынду, а я потом погляжу на это в записи.
Глеб постарался сохранить приветливое выражение лица, но где-то в глубине души все равно расстроился. Стажером его прекратили называть на второй месяц полета, признавая навыки работы в рабочем аккорде. Но стоило капитану объявить дату традиционной церемонии, все снова вспомнили о том, что этот полет у Глеба первый.
— И вас с наступающим днем Тишины, — выдохнул стажер, останавливаясь у входа. — Старые обычаи надо уважать. Раз так принято в Дальнем Космосе, буду участвовать в этой театральщине.
— Я же говорю, молодой, — хохотнул Михалыч, демонстративно постукивая пальцем по обязательному для всего экипажа заушнику. — Вот вернется к нам музыка сфер, сам поймешь, насколько был наивен. Мелодическая поддержка — часть культуры, а не утилитарный бытовой элемент. Сходи при случае к маруани, они объяснят лучше.
Поначалу всех дальних космачей пробирает: запомни и ничего не бойся.
— Это всего лишь дань памяти предкам, красивая церемония, — пожал плечами Глеб. — Корабельные сутки без подачи актуальных данных через мелодию. Работа по старинке, с индикаторами на мониторах и голосовыми оповещениями — в академии это проходили.
Колин, для которого полет был уже вторым, неожиданно посерьезнел, но так ничего не возразил. Степан Михайлович тяжело вздохнул и повторил совет зайти к маруани.
* * *
Разумеется, в совете шеф-тоника двигателистов третьей октавы имелось рациональное зерно. Без маруани все дальние полеты проходили бы без мелодической поддержки, то есть каждый день стал бы днем Тишины.
Глеб не отрицал, получать информацию о состоянии корабельных механизмов через заушник, как фон, не раздражающий и не отвлекающий от всего остального — удобно. За мониторами нужно следить, автоматические голосовые оповещения утомляют однообразием. А тут эстетично и для психики полезно.
Когда прогресс разрешил технические и большую часть медицинских проблем пилотируемых полетов к другим планетам, космонавтика уже давно была автоматической: под присмотром наземных центров, с множеством экспертов и колоссальными вычислительными мощностями. Но у автоматики нашлась своя ахиллесова пята. Скорость света порождала запаздывание сигналов.
От Юпитера до Земли свет летит не менее тридцати пяти минут – это слишком долго, когда требуется принимать важное решение. Требовательных к машинным ресурсам моделей искусственного интеллекта раз за разом оказывалось недостаточно – в космосе вновь потребовалось присутствие человека.
Безжалостный космос, экстремальная среда, где достаточно одной серьезной аварии для гибели всего экипажа. Проживание в неизвестности, под дамокловым мечом, не устраивало людей. Мониторы с инфографикой не решали психологическую проблему контроля за ситуацией.
Спасти пилотируемую космонавтику помогли маруани, названные в честь солиста группы Space, одного из пионеров электронной музыки. Они сумели соединить музыку и многочисленную телеметрию, превращая отслеживание множества жизненно важных параметров в интуитивно понятную деятельность, попутно успокаивающую нервы космонавтов.
День Тишины был для Глеба символом памяти о покорителя спутников Юпитера, работавших еще без инструментов мелодической поддержки.
— Такое чувство, будто люди хотят отделаться формальностями, вместо того, чтобы почитать тех героев как положено, — попробовал объяснить Глеб Колину за обедом. Они сидели вдвоем: Михалыч засел в другом конце столовой, спорить с техниками о телеметрии четвертого сопла, а до появления радистов третьей октавы оставалось еще минут двадцать – их вахта завершалась на час позже, чем у двигателистов.
Колин задумчиво доедал салат, позволяя товарищу выговориться. В экспедицию «Шостакович» взял лишь четырех стажеров, их традиционно распределили по разным октавам, так что пересекались новички не слишком часто.
— Я же читал регламент церемонии, — допивая сок, продолжил рассуждать Глеб. — Пафосно, красиво, но где сама память? Лучше бы пустили по мониторам фотографии и биографии космонавтов прошлого века. Да, сутки тишины несколько масштабнее минуты молчания, но этого как-то… недостаточно. Или я неправ?
— Капитально, — кивнул Колин, и чтобы ненароком не обидеть товарища, поспешил объяснить свой ответ. — Смысл дня Тишины не только в почитании космонавтов прошлого. Это праздник настоящего: чтобы посмотреть на себя и вокруг, на контрасте. Вот отключит шеф-тоник на сутки аудиальное сопровождение, отзвучит предупреждающая каденция, и что ты будешь делать в тишине?
— Контролировать состояние корабля по инфографике на мониторе и первичным индикаторам на пульте, — с готовностью ответил Глеб. — Мы это проходили еще на первом курсе, но какое это имеет отношение…
— Прямое, — решительно перебил Колин, вставая из-за стола. — Каждый раз, когда в тишине ты посмотришь на мониторы, это будет, в том числе, данью памяти тому поколению. Поверь, это сильное чувство. Я, когда ходил в первый рейс, чтобы не слышать оглушительной тишины, переписал из корабельного журнала несколько часов полифонии, чтобы тишина не давила на психику. Если захочешь, поделюсь файлами. Мне они не помогли, но нашелся другой выход.
— Спасибо, конечно, — усмехнулся Глеб, провожая взглядом товарища. — Постараюсь обойтись без этих костылей.
* * *
Оставшись в одиночестве Глеб какое-то время наблюдал за парой техников, устанавливающих над выходом из столовой дополнительный монитор, попутно выделяя из мелодии, поступающей из заушника, отдельные партии систем жизнеобеспечения.
При необходимости каждый член экипажа мог переключиться с общекорабельной симфонии на отдельные партии и даже темы – детализация музыкального ряда, которую обеспечивали алгоритмы маруани, позволяла интуитивно понятным образом узнавать о состоянии как всего «Дмитрия Дмитриевича Шостаковича», так и о режимах работы отдельных подсистем.
Сейчас, к примеру, «Шостакович» двигался с постоянным ускорением, на четырех двигателях из шести, по курсу не имелось значимых скоплений пыли, а на каналах связи с Землей вторую неделю продолжались активные помехи из-за вспышек на Солнце.
Без дальней связи как-то привычнее, чем без аудиальной присадки, подумал Глеб, внезапно понимая, что за время экспедиции перестал воспринимать ее как музыку.
Необходимые рабочие данные считывались рефлекторно, за счет выработанного автоматизма, однако, куда-то затерялась эстетическая часть, которая угодила в слепое пятно и до поры не воспринималась сознанием.
Маруани старались сделать гармонично, а ты, черствый пень, даже не заметил их трудов, упрекнул себя Глеб.
Прав был Степан Михайлович, надо с ними побеседовать, поблагодарить как-нибудь. Без красивого и удобного инструмента предстоит поднапрячься, однако это пустяки по сравнению с выпускными перед рейсом.
Механики завершили работу с монитором, подключили его к сети, полюбовались яркой заставкой и, громко поздравив всех присутствующих с наступающим праздником, отправились устанавливать следующий монитор, уже в коридоре, между столовой и каютами.
Радисты, неизвестно по какой-то причине, так и не пришли.
Значит не судьба, решил Глеб, планировавший обсудить день Тишины с Карлосом, еще одним стажером на «Шостаковиче». Утро вечера мудренее, разберусь в процессе. В конце концов, это всего лишь корабельные сутки в условиях, близких к учебной тревоге. Тот же переход в режим торможения вдвое сложнее, а я за эту операцию получил «отлично» на экзамене.
Перед сном Глеб залез в корабельную библиотеку и закачал на рабочий планшет учебные материалы по истории маруани.
Корабельная симфония, на которую он в тот вечер обращал внимание гораздо чаще, чем обычно, убаюкала его ритмами маршевых двигателей и звуками флейты, напевающими о том, что вентиляция в жилых помещениях работает в штатном режиме.
* * *
Рынду, небольшой медный колокол, с выгравированным профилем композитора и корабельным именем, выжженным лазерным лучом по краю юбки, подвесили заранее, в пересменок между первой и второй октавами. Этот ритуальный предмет появлялся в рубке только по праздникам, к которым относились первая и последняя экспедиционные вахты пересечение гелиопаузы, объявление о плановом возвращении на базу – и день Тишины, не имевший четкой привязки к корабельным событиям, но стабильно отмечаемый единожды за рейс.
Часть праздников традиционно пришлась на первую октаву, а пересечение гелиопаузы Глеб и вовсе проспал: момент пришелся в противофазу его графику — торжественный момент пришлось смотреть в записи. Однако день Тишины запланировали с расчетом на то, что в нем сыграет свою роль самый молодой оператор «Шостаковича» – этого требовала традиция.
— Никто, после этой церемонии, не сможет называть тебя стажером, — указал Глебу капитан и шеф-тоник первой октавы в одном лице. По случаю праздника он специально посетил рубку незадолго до приема эстафеты третьей октавой. — Каждый день Тишины особенный, но этот запомнится тебе как праздник приобщения к Дальнему Космосу. Инициация такая. Границы-то отодвигаются, а стремление заглянуть за них – остается.
Необходимый капитанский пафос, констатировал Глеб, настраивая под себя резервный пульт, хорошо знакомый ему по первым дням экспедиции.
К дублирующему, второму пульту, его допустили только когда «Шостакович» покинул Солнечную систему, а к основному ему только предстояло подключиться через сутки — авансом, ради праздника.
Обычный день, только церемониальный, напомнил себе Глеб, подавляя волнение, невольно возникшее после появления капитана. Два часа рутины, потом церемониальный удар в колокол – и час работы по мониторам.
Радарщики порадовали тем, что на курсе все чисто, ближайшая каменюка, сорок сантиметров в диаметре, сблизится с кораблем через одиннадцать часов, на триста пятнадцать тысяч километров, а следующее сближение и вовсе после завершения дня Тишины – с дрейфующей в сторону облака Оорта ретрансляционной станцией «Бернерс-Ли-29».
Спокойствие, только спокойствие, несколько раз мысленно повторил Глеб, контролируя передачу эстафеты от второй октавы двигателистов к третьей. Последний час до объявления дня Тишины пролетел куда быстрее, чем хотелось бывшему стажеру. Расставаться с мелодией из заушника не хотелось — с ней было комфортно, она снимала избыточное напряжение и дарила ощущение безопасности.
Вот шеф-тоник, с основного пульта, запустил вариацию главной темы, которая готовила бодрствующий экипаж к отключению мелодической поддержки. Вот заиграли вторые скрипки, напоминая о необходимости ударить в колокол через три, две…
Как во время отработки маневра, Глеб подстроился к ритму и не сфальшивил, вовремя дернув за веревку, отправляя язык колокола на встречу с ударным поясом.
Глубокий натуральный звук заметно отличался от того, что все это время звучал в заушнике. Он заполнял весь объем рубки, заставляя вибрировать каждую клетку тела. Он вплетался в мелодию из заушника и становился ее частью.
Глеб успел удивиться контрасту с трансляцией, но тут прозвучала короткая каденция, которая завершилась еще до того, как стих звон рынды.
— Шеф-тоник, старт дня Тишины, — доложил в прямом эфире помощник начальника третьей октавы. Голос прозвучал одновременно в рубке и, с почти незаметным отставанием, в заушнике Глеба. — Оператор-два в рубке.
Я убил музыку, пронеслась, вдогонку оставшейся в прошлом мелодии глупая мысль. Колокольный звон изгнал колдовство маруани…
— Оператор-три в рубке, — рефлекторно отозвался Глеб, пытаясь разобраться в собственных ощущениях. Каденция завершилась, третья октава работала по старинке.
Только откуда-то извне до ушей Глеба по-прежнему долетали такты корабельной симфонии. Штатные темпы, регламентные инструменты, согласно показаниям монитора, только намного тише – и словно не через заушник.
Только когда шеф-тоник объявил о том, что оператор-один на посту и пошла перекличка двигателистов с энергетиками. Глеб сообразил, что мелодическая поддержка ему только мерещатся. К тому моменту, когда потребовалось передать эстафету четвертой октаве эфемерные звуки почти стихли, становясь отчетливее при взгляде на инфографику текущего состояния корабля.
* * *
После завершения вахты хотелось двигаться медленно, плавно, осторожно. Обдумывать каждое движение, прислушиваться к шумам вокруг, цепляться взглядом за ближайший монитор.
В душевой информационного монитора не было, но там сверху падала вода — капли падали ритмично и это в какой-то мере отвлекало.
Когда же я стал настолько зависим от аудиального ряда, гадал про себя Глеб, ощущая, как захватившая пространство тишина сказывается на координации движений и скорости реакции. Это какая-то разновидность программирования психики – на Земле за подобные фокусы наказывали по всей строгости закона.
Глеб сосредоточился, сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Вернуться в нормальное состояние не получалось. Уши то ли заложило ватой, то ли наоборот: одни звуки внезапно стали глуше, а другие наоборот – стали восприниматься до болезненности резко и хлестко.
Ритм шагов, поначалу такой дисгармоничный, на полпути к столовой нормализовался. Голова слегка кружилась, как это бывает при плохо откалиброванной системе искусственной гравитации, потому Глеб старался держать ее прямо и неподвижно, на всем протяжении пути. Мониторы уверяли, что проблемы с бывшим стажером, а не корабельными системами.
Не смотреть на экраны, попросил себя оператор третьей октавы, догадываясь, что какие-то элементы инфографики провоцируют появление и четкость музыки в голове.
Прикрыв ненадолго глаза, Глеб ухватил фрагмент корабельной симфонии, партию антирадиационного контроля, если не обманывала память.
Психосоматика и обратные связи, подумал он, вспоминая недавний разговор с Колином. Тот явно знал о последствиях, но так и не предупредил, отделался намеками. Впрочем, о таком опыте бесполезно предупреждать: что можно сделать за сутки с подобной миной замедленного действия в своем сознании?
Как там говорил Колин: посмотреть на себя со стороны? Рекомендация не хуже любой другой.
Без мелодии из заушника Глеб чувствовал какую-то неясную тревогу. Не за себя, за корабль и корабельные системы. Возможно, что-то в этом роде ощущали в дальних экспедициях космонавты времен освоения Титана: тотальную зависимость от техники, которая их окружала.
Не моя вахта, попробовал убедить себя оператор третьей октавы. Экипаж опытный, они заметят любое нештатное отклонение и устранят его еще до того, как возникнет опасность.
Заушник послушно доносил до Глеба скупые регулярные доклады дежурного аккорда, но звучащие вне аккомпанемента от маруани слова казались какой-то абракадаброй. Будто бы наивные смертные людишки пытались заклинать этими словами бескрайний космос и небольшой островок техносферы, летящий сквозь миллионы километров пустоты.
На входе в столовую дежурила Ирина, психолог третьей октавы, спортивная девушка, чуть постарше Глеба, бессменная чемпионка корабля по дартсу и мнемонике.
— Долго добирался, — заметила она, изучив оператора сначала невооруженным глазом, а затем и портативным медсканером, который тихо попискивал, отправляя результаты на планшет Ирины. — Какая симптоматика? Фантомную музыку слышишь? Приступы клаустрофобии были?
— Никаких приступов, — послушно доложил Глеб, останавливаясь и ощущая накат волны совершенно иррациональной дисгармонии, спровоцированный прекратившимся движением. Ритм, пришла в голову догадка. Это от дефицита ритма. Сканер не вписывается, слегка фальшивит. — Музыку… нет, не слышу. Голова немного кружится с непривычки. А добирался долго потому, что по выходу из рубки задумался. Тогда, правда, музыка мне еще мерещилась.
— Вторая стадия адаптации, — довольно кивнула девушка, подглядев что-то на планшете. — Облегченный рацион, никаких тяжелых физических нагрузок. Никакой сенсорной депривации. Утром, перед вахтой, посмотрю на тебя еще разок. Вопросы есть?
— А во второй раз и далее, каково оно?
— Иначе, — усмехнулась Ирина, для которой это был уже четвертый рейс. — Но каждый раз по-новому. Это как… осмысление. Раньше мелодическое сопровождение отключали, чтобы экипаж не терял навыка работы без общей синхронизации по ритму. Предполагалось, что это будет такая тренировка, будто что-то сломалось и надо управлять кораблем по старинке. А потом вычленили общий знаменатель в психологических эффектах, задумались… и оставили все как есть. Только потребовали, чтобы день Тишины выпадал на максимально спокойный участок траектории, обязательно на обратном пути. Короче, потом поговорим. в нормальной обстановке, а не когда ты в четверть мозга соображаешь.
Убедившись, что первый день Тишины начался для Глеба без серьезных медицинских проблем, Ирина похлопала бывшего стажера по плечу и поспешила куда-то в сторону рабочих отсеков.
— Адаптация, значит, — пробормотал под нос Глеб, заходя в столовую. — Вот тебе и формальная церемония. Надеюсь, Михалыч потом все-таки улыбнулся. Ну и дураком же я тогда был.
* * *
— И все-таки мог бы по-человечески, предупредить, — повторил Глеб, глядя Колину в лицо. День Тишины сказывался на всем экипаже «Шостаковича», это можно было заметить, только приглядевшись к людям, сравнив их поведение с привычным.
Колин, например, выглядел слегка расфокусированным, так расслабленно и медитативно он в компании друзей еще никогда не молчал. Глеб даже предположил, что эфемерная мелодия закольцевалась в сознании младшего двигателиста, проигрываясь не по первому разу и отвлекая от реального мира.
— Психологи и маруани не рекомендуют, — задумчиво отозвался товарищ, посматривая в сторону монитора над дверью. — Предупреждения повышают уровень тревожности и тому подобное. Человек успевает себя запрограммировать на какую-то предзаданную реакцию, а выйти из нее не может. Психологам его потом из этого состояние вытаскивать, гипнозом и химией. Всех стажеров и так, незаметно прогоняют через серию предварительных тестов – это исключает серьезную патологию. Тех, кто не проходит проверку, на время праздника погружают в целебный сон. Только это гарантированный блок для зачисления в следующую экспедицию Дальнего Космоса…
— Оправдан, — Глеб взмахом руки прервал монолог Колина. От резкого движения реальность на мгновение поплыла. — И, если я правильно тебя понимаю, спойлеров даже сейчас на будет.
— Предложенная ранее помощь вместо тысячи спойлеров, — все тем же ровным, чуть рассеянным тоном подтвердил двигателист, плавно доставая из нагрудного кармана флешку с корабельной символикой. — Используй, чтобы заснуть. А то бессонница, по статистике, наблюдается у шестидесяти процентов тех, кто отмечает день Тишины первый раз и у пятнадцати процентов при повторе. Не выспишься, можешь завалить медосмотр перед вахтой.
— За это отдельное спасибо, дружище — Глеб принял флешку и убрал ее в такой же нагрудный карман, только с нашивкой оператора третьей октавы. — А сейчас мне надо навестить маруани.
— У них сейчас самая горячая пора, — слегка оттаяв заметил Колин, заказывая со своего планшета порцию эспрессо в кофейном автомате. — Шанс застать их в кабинете, минимален. Маруани и так всего трое на корабль – в день Тишины их освобождают от графика вахт, сам не в курсе почему. Дождись запуска корабельной симфонии, никуда они с «Шостаковича» не денутся.
— Тогда схожу к радистам, — озвучил Глеб свой запасной план. — Им положено слушать шумы, работа такая. Да, это не корабельные ритмы в инструментальной аранжировке, но в такое время и нойз с внешних антенн сгодится. От вахтовых докладов и автоматических реплик систем контроля совсем тошно на душе.
— Радисты, — задумчиво повторил Колин и залип на несколько секунд, уставившись на монитор над дверью. — Да, радисты, это хороший вариант. А я схожу в кают-компанию. Михалыч что-то про запуск полного цикла проверки на четвертом двигателе говорил, надо узнать, что, как и когда, пока об этом в заушнике не играет.
До лифтовой площадки они дошли вдвоем, неосознанно синхронизировав ритмы шагов. Затем Колин спустился на одну палубу ниже, а Глеб отправился в сторону вахтовых помещений.
* * *
К радистам мог заходить любой свободный от аккорда член экипажа: регламент допускал посещение, если в радиусе уверенного приема отсутствовали какие-либо техногенные объекты.
На случай всевозможных авралов дверь украшал цветовой индикатор занятости, однако Глеб никогда, кроме первых часов экспедиции, не видел, чтобы тот был даже желтого цвета.
В условиях Дальнего Космоса, когда расстояние до ближайших ретрансляторов измерялось в астрономических единицах, радисты ловили сигнатуры автоматических станций и грузовиков, сравнивали уровни шумов, регулярно отправляли мощным импульсом, направленным в сторону приемных станций Солнечной системы доклады о курсе «Шостаковича» и состоянии экипажа.
— С днем Тишины! — поприветствовал Глеб радистов, недавно принявших эстафету. — Как там пространство снаружи, шумит?
Работала пятая октава не третья, в которой состоял Карлос, но и тут у оператора нашлись знакомые. Вечно жизнерадостный Рустам, зам шеф-тоника, не снимая с головы наушников, пригласил Глеба усесться в пустующее кресло радиста-дублера.
— Только по эту сторону корпуса бывает день Тишины, дружище, — дружелюбно пояснил сухопарый Аалто Корхонен, вечный напарник и антипод Рустама. — А над окружающей вселенной капитан пока что не властен: там вечный шум, хаос и никакого покоя. Хватай девайс с фиолетовой подсветкой и расслабляйся.
— Я настолько типичен? — заинтересованно спросил Глеб, отключая от зарядки беспроводные наушники. — Все новички в день Тишины заглядывают к вам?
— Двое из трех, — хохотнул Рустам. Протанцевав пальцами по деке, он быстро подбрал для Глеба частоту трансляции. — Всем известно, что радисты — исключение из правил. Наши уши слушают то, что снаружи.
Неупорядоченные шумы космоса, хоть и не отличались музыкальностью, оказались неплохим лекарством от давящей откуда-то изнутри тревожности. Ушло, ставшее уже почти привычным, головокружение, словно кто-то сорвал с мозгов Глеба защитную пленку, позволяя вернуться ясности мышления.
Так значит, это всего-навсего реакция организма на нехватку фоновых раздражителей, решил Глеб. Синдром отмены.
— С идеями дня Тишины все не так однозначно, — не отвлекаясь от изучения данных на рабочем планшете, сказал в пространство финн. Похоже, Глеб попал к радистам в разгар какого-то спора, который продолжился после того, как гостю предоставили доступ к внешним корабельным приемникам.
Без работающей опции активного шумоподавления он с одинаковой легкостью слышал и космос, и разговор по соседству.
— Настоящей тишины на корабле не бывает. Все вокруг пронизано сигналами, только мы их не слышим. За мелодиями маруани скрывается тот же рев двигателей, гудение реактора и все такое – в обертке из привычных инструментов. Экипаж месяцами любуется оберткой, вместо того, чтобы развернуть ее. Это эхо эго…
— Не слишком спойлери, Аалто, — вздохнул Рустан после того как выдал на вахтовом канале связи короткую реплику с регулярным докладом. — У нас тут недавний стажер, которого с непривычки плющит и колбасит. Его небесной благодати лишили, привычную гармонию отобрали. Разумом-то все мы понимаем, что это технологическая процедура на одни сутки. Но подсознанию таких вещей не объяснишь. Каждый получает свою порцию чувства вины, тревоги и псалмодию в заушнике.
— А что, похоже, — чуть подумав, подтвердил Корхонен. — Все эти протокольно-ритуальные фразы, ритмичные повторы по регламенту. Разве что без хорала. Ну а потом, по твоей аналогии, отпущение грехов и причащение? Единение с корабельными ритмами и мотивами, этакая астронавтическая неорелигия. Красиво. Правда, красиво, Глеб?
— А где тут свобода выбора? — Глебу не хотелось отвлекаться от успокаивающих космических шумов. Внутреннее напряжение наконец ушло, он едва не задремал в кресле дублера. Обращение финна выдернуло оператора из дремы в состояние четкого и ясного мышления. — Мелодическая поддержка не имеет альтернативы на кораблях Дальнего Флота. Современный человек, для того чтобы верить, привык сначала выбирать, а выбирать-то и не из чего. Потому для кого-то из экипажа день Тишины слышится откровением, а для кого-то это всего лишь игра сенсорики и условных рефлексов.
— Так ведь и при первом посещении храма или иного священного места то же самое, — вздохнул Рустам. — Все получают опыт, находятся под впечатлением, но для кого-то это мистерия, акт единства космоса с логосом, а для кого-то просто театрализованное шоу, иммерсивный спектакль по мотивам красивой сказки. Да, Аалто, восемнадцатый и двадцатый сегмент антенны придется выводить из эксплуатации. Сомневаюсь, что капитан разрешит ремонтировать их в режиме торможения, так что теперь уже в доках поправим.
— Это же не критично? — на всякий случай поинтересовался Глеб. — Ресурса остальных сегментов хватит до конца экспедиции?
— С запасом, — подтвердил финн, поворачиваясь к Рустаму. — Как думаешь, пора?
— Все индивидуально, но да, думаю. Плюс-минус несколько минут. — чуть подумав, согласился заместитель шеф-тоника. — Глеб, снимай наушники и вали спать. Внешние раздражители хороши в меру. Если словишь передоз хаотичных шумов на фоне сегодняшней церемонии, мало того, что не выспишься, но и гарантированно завалишь предвахтовую медицинскую проверку.
Глеб осторожно стянул наушники с головы. После сеанса вслушивания в космос корабельная тишина уже не приводила к заторможенной реакции и рассеянному вниманию. Словно бы все вернулось к норме, только без музыки.
Глебу на мгновение даже показалось, что он сидит в академическом симуляторе, проходит некий психологический тест.
— Ляг, поспи и все пройдет, — успокоил Рустам, отбирая у Глеба наушники и возвращая их на место. — У тебя есть где-то полчаса. Мозг на время обманут, но тут надо схитрить и вовремя заснуть. Если не успеешь, симптоматика вернется, только уже в компании с бессонницей.
* * *
Путь от радистов до кают третьей октавы, один лифт и пара минут размеренного движения по коридорам. Глеб двигался нарочито медленно, вслушиваясь в звуки, которым раньше не придавал значения.
Ритм шагов, это ведь тоже ритм. Пускай шаги твои, но звуки-то уже общие! Все остальное, что звучало поблизости, на ходу воспринималось под аккомпанемент шагов: дыхание, гудение ламп, вентиляция…
На одном из поворотов Глеб случайно выявил расположение скрытого за декоративной панелью распределительного шкафа — тот выдал себя тихими щелчками какого-то невидимого устройства. Все вместе, в ансамбле, напоминало скрытую мелодическую поддержку, только без той легкой наглядности и очевидной гармоничности, которой славились обработки маруани.
К сожалению, или счастью для Глеба, «Шостакович» никогда не засыпал полностью. Экипаж делился на восемь октав, каждая из которых жила по своему графику, время от времени пересекаясь с соседями и почти не встречая тех, кто жил в противофазе.
Если бы коридор до каюты был пуст, Глеб обязательно станцевал под те ритмы, которые доносились отовсюду: на грани слышимости и очевидности.
Но в сторону рабочих отсеков потянулась шестая октава: Глебу показалось, что Ирина и опытные космонавты прекрасно поняли бы танцующего, но не создавать же пробку оттого, что вздумалось немного почудить!
А затем Глеб столкнулся с еще одной стороной церемонии — встречные поздравляли с днем Тишины, узнавая в лицо по репортажу внутрикорабельного канала, где в кадр попал момент с рындой.
Необходимость отвечать на поздравления, смотреть людям в глаза, изображать из себя того, кому все нипочем, быстро свела на нет легкое и склонное к танцам состояние психики. Чувство легкости и гармонии отступило на второй план, будто наступила персональная сказочная полночь и что-то попутное превратилось в тыкву. Должно быть, именно о таком предупреждал Рустам, рекомендуя поспешить.
Не помогло одно, поможет другое, рассудил Глеб, вспоминая о флешке в нагрудном кармане.
В каюту Глеб зашел уже порядком уставшим, то ли от богатого на события дня, то ли от переизбытка внимания в свой адрес. Сил хватило только на быстрый душ и сброс файлов Колина в память бытового компьютера.
Запись, которой поделился товарищ, содержала фрагмент корабельной симфонии, знакомой и успокаивающей. Штатные ритмы каждой партии, сплетались друг с другом в незамысловатую мелодию прямолинейного следования с использованием четырех маршевых двигателей.
Каждый инструмент, подавая свой голос, имел четкий корабельный смысл, прописанный в партитуре. Каждый звук словно убеждал в отсутствии каких-либо отклонений, четком соблюдении нормативов и регламентов.
Глеб укрылся тонким одеялом и закрыл глаза. Акустика каюты, вместе с выключенным светом не подменяла привычного заушника и размеренного речитатива дежурного аккорда.
Вчерашний отрывок, довольно быстро понял оператор по зазвучавшей теме вывода на плановую проверку одной из водоочистительных установок. Решив, что стаккато ремонтных инструментов не лучшие звуки для сна, Глеб переключился на партию двигателей, размеренную, гулкую, монотонную.
Что-то не так с этим днем Тишины, пришло в голову оператору третьей октавы, когда он наконец расслабился и попытался заснуть. Опытные космонавты реагировали на праздник и отсутствие мелодической поддержки не так, как от них ожидал Глеб.
В отличие от новичков они не уходили в себя, а наоборот, будто расправляли плечи и радовались тишине. Колин, хоть и ходил на «Шостаковиче» второй раз, был куда ближе к бывшим стажерам — в отличие от Ирины или того же Рустама со Степаном Михайловичем, он оставался понятен Глебу.
Что было тому причиной? Отчего Степан Михайлович, опытный двигателист, с десятком экспедиций только на «Шостаковиче», уверял, что на бас-кларнете четвертого сопла есть эхо?
В попытке выстроить связную непротиворечивую теорию Глеб не заметил, как заснул. И снилось ему, будто решение всех загадок дня Тишины он уже знает – просто никак не может подобрать правильную мелодию для описания.
* * *
Разбудило Глеба острое чувство неправильности: будто бы заушник выдал в эфир что-то тревожное, на что следовало реагировать согласно регламенту. Проигрываемая бытовым компьютером мелодия, которая мгновением раньше помогала заснуть, теперь чудовищно раздражала и била по нервам.
— Стоп музыка! Повтор последних сообщений! — выкрикнул в пространство Глеб, вскакивая на ноги и подхватывая рабочий планшет в поисках необходимых инструкций.
Сон пропал, как если бы его не было вовсе. Потребовалось время, чтобы изучить два десятка последних рутинных отчетов от седьмой октавы и убедить себя в отсутствии аврала.
В коридоре не ревела тревожная сирена, в заушнике флегматично отчитывались энергетики — «Шостакович» продолжал движение без каких-либо происшествий на борту. Однако, что-то заставило Глеба не только проснуться, но и возмутиться несообразности мелодии, звучавшей из динамиков, записанной в период, когда также не происходило ничего экстраординарного.
Кошмары или слуховые галлюцинации, предположил Глеб, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. День Тишины подарил уже столько вопросов, что на поиск ответов могло уйти все время до возвращения на Землю. Но что если загадка только одна — общий знаменатель и недостающий пазл?
Глеб сложил воедино все известные факты, вспомнил разговоры с экипажем и те эмоции, что переполняли его после выхода от радистов, еще раз посочувствовал словам Колина про неудавшийся лайфхак с записями.
Головоломка сходилась, но ответ выглядел слишком необычно, чтобы в него можно было поверить без дополнительных проверок.
Так и не включая свет в каюте, Глеб оделся, нашарил наощупь обувь и ненадолго замер перед дверью.
Корабельные ритмы, обычно скрытые под мелодиями маруани, никуда не исчезли: они всегда оставались рядом, стоило только прислушаться – почти как к заушнику, только… к себе.
Не открывая глаз, Глеб коснулся сенсора и услышал, как мягко откатилась в сторону дверь в коридор. До ближайшего монитора с актуальной инфографикой было два десятка шагов. Глеб мог бы открыть глаза и пройти их как обычные люди, но тогда могла нарушиться чистота эксперимента, существовал риск того, что мелодия, звучащая где-то на грани слышимости, пропадет из его головы.
К счастью, по коридору никто не шел. В этой части корабля размещались каюты третьей и четвертой октав, график которых предполагал, что все местные обитатели спят.
Осторожно, чтобы звуком шагов не сбить внутреннюю гармонию, Глеб приблизился к монитору и замер напротив него. Хорошо знакомая партия двигателей звучала не так, как на записи Колина. Как будто вместо характерных инструментов первого, второго, четвертого и шестого двигателей ритм задавал другой квартет.
— А ведь со стороны это было напоминает лунатизм! — вздохнул откуда-то сбоку знакомый голос.
Глеб вздрогнул от неожиданности, распахнул глаза и обнаружил, что на него с интересом смотрят две женщины.
Фразу про лунатизм произнесла, конечно же Ирина. А вот вторая была заметно старше и ниже своей спутницы. Надежда, старший маруани «Шостаковича», носила поверх стандартного корабельного комбинезона клетчатую шерстяную жилетку.
— Совсем недавно, пару минут назад, на место четвертого, выведенного для осмотра, на маршевую мощность запущен пятый двигатель, — вместо ответа на вопрос, что тут делает пара из психолога и маруани, деловито проинформировала Глеба Надежда. — В дополнение к рокировке седьмая октава, в составе которой нет новичков, произвела еще восемнадцать других изменений, стоявших в суточном плане. По отдельности они слабо влияют ритм корабля, но без мелодического сопровождения, у членов экипажа разная чувствительность к изменениям. Есть лишь сутки, чтобы выявить тех, кто слышит корабль без посредников в нашей поддержки.
В этот момент Глеб понял, насколько глубоко маруани понимают природу корабельных процессов. Надежда ухитрилась произнести свою, казалось бы, обычную реплику так, что та прозвучала музыкально. Не на уровне вокальных данных и даже не фоносемантически – маруани подгадала так, что реплике аккомпанировал весь «Шостакович».
— Вы хотите сказать, что я подсознательно воспринимаю все корабельные события и проснулся оттого, что шеф-тоник седьмой октавы распорядился остановить одни устройства, а другие запустить? — спросил он, тщательно подбирая слова, стараясь чтобы те тоже звучали мелодично. — Вряд ли люди с такой гиперчувствительностью годятся для работы в Дальнем Космосе…
— Только такие и годятся, — резко возразила Надежда, демонстрируя оператору со своего планшета слайд с отображением всех изменений в корабельной работе с начала дня Тишины. — Технологии порождают ритмы. Ритмы порождают музыку. Если не слышишь музыку, не понимаешь технологии.
— Да и с корабельными мелодиями все сложнее, чем кажется, — быстро вклинилась в разговор Ирина, — Нормативы по технологическим шумам и вибрациям для Дальнего Космоса предельно строгие. С классической гиперчувствительностью, способной отличить гул четвертого двигателя от гула пятого, ты давно сошел бы с ума: в соседних каютах ходят, разговаривают, храпят… ты же их не слышишь?
Вопрос поставил Глеба в тупик. Как можно различать то, что работает в паре сотен метров от тебя, отделенное служебной мачтой от главного корпуса и при этом не замечать, как в паре шагов от тебя стоят люди?
— Древние мореплаватели слушали скрип досок и натянутых веревок, ощущая при этом корабль, как если бы тот был живым. Когда от окружающей техносферы зависит твоя жизнь, такая связь порождает симбиотические связи, — дала небольшую подсказку довольная маруани. — Это избирательная чувствительность. Без нее возникает угроза потери индивидуальности в коллективе. Некоторые вспышки массовых психозов в истории космонавтики связаны именно с отсутствием избирательности.
— В Дальнем Космосе люди оказываются в подлинно изолированной среде, тет-а-тет с ее размеренными технологичными ритмами, — подытожил Глеб, увязывая свои догадки с тем, что сообщила маруани. — Те, кто не может адаптироваться, погибают или покидают профессию. Но это означает, что настройка избирательности восприятия…
— Наша неофициальная часть работы, — с готовностью подхватила Надежда. — Маленький секрет всех космонавтов, ходящих за гелиопаузу. Мы формируем симбиотические отношения между корабельной техносферой и экипажем. Механики занимаются настройкой и поддержкой аппаратуры, психологи настраивают и поддерживают людей, а маруани выступают посредниками между человеком и средой его обитания.
— К сожалению, эффект невоспроизводим в пределах внутренних планет системы: очень много помех от Солнца: оно природное, шумное и хаотичное. Гигантский термоядерный реактор, что с него возьмешь. Да и вообще, на Земле и в нерегламентированной обстановке орбитальных поселений слишком многое мешает слушать и слышать, — Ирина указала на имеющиеся ограничения, когда Глеб уже начал думать о том, как бы распространить мелодическую поддержку на остальные части человеческой цивилизации. — Естественная открытая среда, для которой допустимо и безопасно игнорировать или объяснять внешними воздействиями почти все наблюдаемые отклонения. Потому удивительно, что из землян получаются более внимательные космонавты, нежели из потомственных орбиталов.
— Хорошо, но что там дальше в программе? — поинтересовался Глеб, догадываясь, что помимо подтвержденного навыка слышать корабль прошел еще одно значимое испытание. — Если я воспринимаю корабельные ритмы без подсказок заушника, значит ли это, что теперь придется просыпаться каждый раз, когда аккорд октав, работающих в противофазе со мной, начнет маневр или переключение подсистем?
Рабочий планшет Ирины пискнул, когда та уже собралась дать обстоятельный ответ оператору.
— Извини, у меня тут срочный вызов, не все проходят день Тишины так же гладко как ты. Надя тебе расскажет, а мне пора бежать. Побеседуем утром, на предвахтенном осмотре!
— Наша недоработка, — вздохнула маруани, глядя как стремительно убегает Ирина. — Некоторые индивидуальные реакции на отключение мелодической поддержки требуют немедленной психологической помощи. Специалисты постоянно улучшают методики, но вмешивается человеческий фактор… Ты же слушал у себя записи из корабельного журнала, я не ошиблась?
Глеб почувствовал себя на редкость неловко. Он пытался обмануть, даже не столько маруани с их программой определения тех, кто воспринимает техносферу «Шостаковича» как полифонию, сколько самого себя. Поддался искушению, как Колин в свой прошлый рейс.
— Вот таких “лайфхаков” наши методы и не могут предугадать, — печально посмотрев в сторону монитора со стандартной оперативной инфографикой, продолжила Надежда. — Запись может быть сделана в любой момент экспедиции, а рассчитать последствия расхождения декларируемых и ощущаемых ритмов для психики… высший пилотаж. Некоторые институты на Земле может и справились бы, но у них и вычислительных мощностей на порядки больше. Ты легко отделался, Глеб, там на выходе из сна случаются порой весьма острые психопатологические состоянии.
Оператор третьей октавы вздрогнул, легко представив, как диссонанс сна и яви мог бы породить максимально реалистичный кошмар. Недаром же старшая маруани ходила по жилому отсеку в компании психолога.
— Кажется, тебе не грозит пробуждение после каждого маневра, — улыбнулась Надежда, выдержав небольшую паузу. — Маруани не волшебники: мы не сочиняем музыку для кораблей, а лишь озвучиваем в формате мелодического сопровождения то, как звучит все техносферная гармония, разом или с разбивкой по партиям. Все остальное делают люди. Это банальный вопрос доверия. Если в глубине души доверяешь «Шостаковичу» и автоматическим системам с многократным дублированием, его экипажу, который заботится о состоянии корабля, психика подстроит биоритмы к любой корабельной активности, кроме аварийной. Симбиоз как он есть. Подсознание зафиксирует маневр или изменения технологической карты, но не станет тревожить твоего сна.
— Люди заботятся о корабле, во сне и наяву, а тот отвечает им взаимностью, — на мгновение Глебу показалось, что сам «Шостакович» подсказывает ему нужные слова.
— Наяву и во сне, — утвердительно кивнула Надежда. — Потому что иначе никак. Вокруг только пустота и волны, летящие из одного конца мироздания к другому. В пустоте даже неодушевленная материя тянется к другой материи прямо пропорционально массе и обратно пропорционально квадрату расстояния. Но об этом мы еще поговорим, в более комфортной обстановке. Тебе завтра предстоит еще одна торжественная церемония, мне же пора догонять Иру – надеюсь, в следующий рейс она пойдет уже младшей маруани, у нее неплохие способности к нашему делу.
— Дартс и мнемоника? — позволил себе шутку Глеб, испытывая радость и воодушевление от того, что удалось разобраться с загадками дня Тишины.
— Твердая рука, память и чувство момента, — похлопав юношу по предплечью Надежда быстрым шагом направилась туда же, куда незадолго до этого убежала Ирина.
— Доброй вахты, госпожа старшая маруани, — попрощался бывший стажер, провожая взглядом женщину, которая творила из банальных технологических ритмов настоящие музыкальные чудеса…
— И тебе тоже, доброй вахты, оператор-три третьей октавы, — маруани успела отойти достаточно далеко, но корабельные ритмы неведомо как донесли до Глеба ее негромкие слова.
* * *
— Выспался? — деловито поинтересовался у Глеба шеф-оператор третьей октавы за четверть часа до приема эстафеты. Вот на ком день Тишины никак не сказался, так это на непосредственном начальстве. — Остаточная симптоматика? Замечания по делу?
— Да, нет и восемнадцатый сегмент дальней антенны надо все-таки выводить из эксплуатации, фонит и снижает эффективность соседних. Девятнадцатый можно отключить удаленно, — прозвучал подготовленный после медосмотра ответ.
Пускай из заушника не звучала привычная корабельная мелодия, Глеб все равно чувствовал себя комфортно. Когда вокруг надежный корабль и хорошие люди, ответственно подходящие к работе, разве может быть иначе?
Когда перед вахтой его осматривала порядком уставшая Ирина, медицинский сканер не выдал ни одной негативной рекомендации, при том, что регламент предписывал отстранение только если их оказывалось больше трех.
— Адаптировался, значит, — прислушавшись к «Шостаковичу», довольным тоном заключил шеф-тоник. — Решать вопрос с антеннами, а капелла, не допускает регламент. Там на внешнюю оболочку выходить потребуется. Так что ставлю в план для пятой октавы, уже под аккомпанемент работать начнут.
По случаю завершения дня Тишины Глебу досталось место шеф-тоника за основным пультом: начальство устроилось возле рынды и, с плохо скрываемой ностальгией, разглядывало лазерную гравировку на полированной поверхности.
Теперь, когда Глеб слышал, без поддержки маруани, корабельные ритмы, внешняя расслабленность опытного космонавта, второго, на протяжении вахты после капитала, уже не вводила в заблуждение.
Как временный формальный тоник всего текущего аккорда, Глеб принял эстафету у второй октавы, сделал свою первую запись в корабельном журнале и проверил список запланированных мероприятий.
Там, на Земле, где составлялись регламенты, не верили в сверхчувственное восприятие космонавтов, а корабельные симфонии считали эффективным средством предотвращения неврозов и психозов среди экипажа.
Поскольку вахта включала в себя остатки дня Тишины, крупных значимых работ на нее не назначали. Даже четвертую октаву, по тому же регламенту, ограничили подготовкой группы ремонтников к заурядному выходу на внешний корпус — накосячить с таким легким планом на вахту было нереально.
Первый час работы за основным пультом прошел в рутине. Отсутствие мелодий в заушнике уже не воспринималось зияющей дырой в мироздании — до тех пор, пока вокруг работала корабельная техносфера, в ней жила скрытая гармония.
Всегда есть музыка, поправил себя Глеб. Даже дома, внутри гелиосферы, где буйное и шумное Солнце оглушает, с человеком остается ритм пульса, дыхания, размеренность всех внутренних биологических процессов: от судорог в ногах до альфа-ритмов головного мозга. Полезно вырваться в Дальний Космос, в царство Тишины, чтобы осознать то, что никогда от нас не скрывалось.
Это был полезный и поучительный опыт, признал Глеб, сравнив себя суточной давности и настоящего.
Возможно, пробужденное в Тишине чувство корабля станет слабее или же вовсе стихнет, когда маруани вновь запустят свою музыку – скорее всего, так и будет. Но память о том непередаваемом словами гармоничной единстве корабельных ритмов, никуда не денется. Он не позволит себе забыть то, что делает человека обитателем Дальнего Космоса.
— Оператор-три, экипажу! — торжественно объявил Глеб на весь корабль, когда пошла заключительная минута дня Тишины. — Переход в режим мелодического сопровождения.
Шеф-тоник октавы протянул руку, и все услышали, как поет, распространяя проникающие повсюду вибрации, корабельная рында.
Мы еще встретимся, Тишина, мысленно пообещал внешней пустоте Глеб, щелкая тумблером с символом музыкального ключа.
Звуки корабельной увертюры соединились с затухающим гулом церемониального колокола, музыка маруани торжествующе ворвалась в мнимую корабельную тишину.
— С прошедшим праздником, Дмитрий Дмитриевич, — тихо прошептал Глеб, надеясь, что эта реплика не попадет в общекорабельный эфир. — И доброго нам всем пути.
