Наш безумный мир

Часть первая. Сестры.

Она нежно гладила ее золотистые волосы. Начиная с макушки. Начиная с начала. Начиная с самого беспокойного. И подбираясь к концам на спине. Расвалившимся, как броня. Застилавшим душу, как одеяло. Подбираясь к концу. Она гладила ее волосы, будто это было самое важное дело на свете. Будто весь мир развалится, если она остановится.

Она тихо напевала ей. Напевала ей то, что было только их. Напевала историю их жизни, напевала историю их страхов, их мечт. Но голос ее дрожал. Дрожал, разбиваясь на такты тихо опадающими слезами. Разбиваясь на такты прерывистым дыханием сестры.

Ей было страшно. Ей было больно. Она чувствовала, что было внутри ее сестры. Чувствовала запах пожаров и шквал бушующих вьюг. Чувствовала, как разъедает глаза от воздуха, что сестра выдыхала, и как заполняет вода, выливающаяся из каждой ее поры, как из переполненного сосуда. Она чувствовала всю ее боль. Она чувствовала все.

- Спи, солнце, спи. И тогда ты проснешься. Спи.

Она смахивала опадающие на тело листья. Ожидая лишь одного, боясь лишь одного.

Сменяя друг друга как стражники, они продолжали начатый путь. Как одно целое. Как отражение. Как продолжение. Как день и ночь.

***

Когда сестра проснулась, был уже вечер. Она медленно привстала и отрешенно осмотрелась вокруг. На ее колени в то же мгновение мягко приземлилась голова сестры. Черные, как смола, волосы разлились как ночь на ногах. Теперь ее очередь. Озноб мурашками пробежался по телу, и перешел на спящее. Она наклонилась, обхватив его собой, укутывая в себя, пытаясь защитить от надвигающейся ночи.

Она была рада. Была рада, что проснулась. Хотя различить сон от яви было невозможно. Она смотрела на спокойное тело сестры и думала, что не видела ее вечность. Не слышала ее смеха и не видела ее улыбки. Целую вечность не смотрела ей в глаза. И все ради чего? Сейчас, спустя столько времени, запертая в бесконечности, она уже и не знала ответа.

Она пыталась представить какого цвета ее глаза. Такие же черные как волосы? Или цвета неба? Она пыталась вспомнить, но не могла. Она ломилась в закрытые двери памяти, но ничто не отзывалось.

- Да будь ты проклят.

Она прижимала ее все сильней, но мурашки, забились под кожу слишком глубоко. Их невозможно было выкорчевать даже любовью.

***

Где-то внутри их голов, внутри их переплетенных фантазией разумов, теплился мир. С сотнями стран и тысячами городов. С бескрайними просторами и бездонными глубинами. Со всем невозможным и необыкновенным, что одним их желанием, возникло и ожило, дышало и двигалось. Весь мир, который строился целую вечность, из одной песчинки, из одной идеи. Весь мир, что кирпичиками возник из ничего, и разрастался, и разрастался. Переставал контролироваться и изменялся. Мир. Их мир. Созданный как забава. И ставший тюрьмой.

***

Часть вторая. Смотритель Необыкновенного.

«Смотритель Необыкновенного». Он смотрел на пропуск с выгравированной на ней должностью и думал об ужине. Думал о лапше, наваристом бульоне, о мясе, думал о запахе и о том, как тепло станет в животе, когда он его съест. Думал о еде. Вместо того, чтобы думать о работе.

Как можно быть Смотрителем Необыкновенного, если все в этом мире необыкновенно? Он задавался этим вопросом всегда, и так и не мог найти ответа. Хотя никто не видит этой необыкновенности так же как он, ну или делает вид, очень хорошо делает вид, что не видит. А он не мог не замечать.

Красной нитью, нарывом, черным пятном, он видел те части, что не подходили. Видел, как не подходили глаза девушки напротив ее лицу. Видел, что они чужие, не из этого тела, обезьяньи, если верить книгам, но разве «чистые» обезьяны сейчас есть в природе? Как и «чистые» люди. Он видел, что девушку буквально вылепили, добавив к телу чужеродное. Для забавы. Или по причине. Мир эволюционировал и менялся. Все, что хоть раз возникало в мире, изменялось, трансформировалось, моделировалось, улучшалось, скрещивалось. Роботы скрещивались с людьми, люди с камнями, камни с растениями, растения с животными. И так по кругу, в перемешку, случайным образом. Но лепилось не намеренно, а просто возникало. > Алина: Как вырастает из семечка дерево, как рождается новое существо, так появлялись и они. Мы. Теперь. Уже лет сто, а может и больше. Никто уже не удивлялся, никто не задавался вопросами. Время вопросов уже ушло. Оно было лет сто назад, а потом все решили, что это данность. Непостижимость. Что трансформации - это новый вид постоянства. Что изменения - это лучший способ выживания. Единственный способ. А он, хоть и не застал прежнего мира, не застал мира на грани изменений и даже не застал мира, взбудораженного вопросами, все-равно не мог смириться с окружающим. Оно его раздражало. Как трещины на стене, которая была задумана ровной.

Книги. Только они еще хранили старый мир. Почти позабытый, но все еще живущий в памяти вещей. Мир наивного постоянства. Мир стабильности. Он часто думал, не будь их, замечал ли он несовершенство измененного мира или привык бы к нему как остальные? Но потом понимал, что не знание обрекло его на роль рентгена, а что-то другое. Может быть какая-то аномалия, которая так же, как эти чертовы обезьяньи глаза той девушки, добавила его телу этот сканер несовершенства. Кто знает. Или он просто сошел с ума и ему это лишь мерещится.


Но эта призрачная линия сроста на лице девушки напротив прожигала ему глаза, он видел этот невидимый шов. Видел, как незаметно кровоточили невидимые раны. И не мог отвести глаз.

- Чего ждешь. Заходи, - в распахнутой двери стоял мужчина, брюшина которого в прошлой жизни кажется была камнем. Внутри камня, казалось, еще сохранился собственный мир, с собственной статичной силой, с импульсами, идущими из глубин самой земли. Мир, спрятанный внутри камня и заглушаемый разумом мужчины. Интересно, тот чувствует душу камня в своем животе?

***

Часть третья. Будь ты проклят.

«Смотритель необыкновенного должен находить враждебно настроенные сущности, и ликвидировать, если опасность, исходящая от них кажется достаточной угрозой.»

Эта расплывчатая в своей сути обязанность позволяла ему делать то, что нравилось ему больше всего - разрезать на части, прямо вдоль швов, все неидеальные создания, что были агрессивны. Позволяла ему, как он это называл, наводить в мире порядок - разбирая по частям то, что в спешке было собрано неправильно. Отделять внутренности компьютера от корпуса столетнего дуба, откладывать в сторону бурундучьи мозги, и выкорчевывать эхолокаторы летучей мыши. Ему это действительно нравилось, и хоть и было настоящим извращенным насилием, не порицалось, а только поощрялось обществом - и это ему нравилось еще больше. Никто не смотрит на то, как уничтожается опасность, если она в конечном счете ликвидируется. И Он ликвидировал опасности лучше всех.

- Да будь ты проклят.

Он обернулся в поисках источника звука, но вокруг не было никого. Только останки раскроенного дерева. Чувство незнакомого щекотливого любопытства раздразнилось у него в душе, но заглушалось апатией и скукой. «Не важно». Он собрал свои вещи, оставляя разобранные части покоиться на заброшенной земле, и направился в сторону города.

- Будь ты проклят, - уже с большим надрывом повторилось откуда-то из ночи.
Как я тебя понимаю, - невольно вырвалось у него в ответ. Неожиданно для него самого - словно, лягушка выпрыгивающая из под поднятого камня, слова без спроса покинули его рот. Он снова осмотрелся вокруг, но на него смотрели только звезды.

Все также скучающе и отрешенно он продолжил идти вперед. Серость вокруг обволакивала его. Он уже казалось не видел вообще ничего. И это было главным достоинствам ночи. Ночью его глаза могли отдохнуть.

- Ненавижу тебя, - в этот раз тихо и жалобно, злобно, но безобидно, прозвучали эти анонимные слова. Настолько грустно, что он остановился.
И в этом понимаю, поверь, - он вглядывался в небо, пытаясь различить хоть что-то - сирену с крыльями совы, или что-то подобное в своей неправдоподобности, пытаясь найти кого-то, столь же обиженного на этот мир, как и он. Но сквозь темноту блестели лишь звезды. Откуда-то с севера задуло холодом и с неба заморосил дождь. - Я и себя ведь ненавижу. - Тихо, буквально в себя, еле открывая рот, промычал он. И тут он тоже не врал. > Алина: Он ненавидел себя так же, как и всех этих недосуществ. Ненавидел так, что знал, насколько частей он разрубил бы свое не идеальное тело.

А она, кто бы она не была, не сказала больше ни слова.

***

Часть четвертая. Когда они еще были одним целым.

Возникнув из ниоткуда, возникнув по случайности. Живя в небытие. Что-то появилось на свет. Что-то живое. Что-то одинокое. Что-то, что могло и не надеяться на возникновение Чего-то другого. Оно возникло в пустоте, и не имея возможности ни жить, ни умереть, было обречено существовать.

Разделившись из ничего, разделившись по случайности. Существующее в небытие Что-то смогло разделиться на пополам.

Фантазируя в небытие, фантазируя по случайности. Существующее что-то смогло обрести форму. Обрести сознание. Обрести время и пространство. Смогло стать чем-то.

Они были едины и были отдельны. Они были одинаковы, за маленьким исключением - по случайности созданных волос, не намеренно различающихся глаз и прочих мелких случайных подробностей, которые из-за своей подробности просто не могут возникнуть одинаковыми.

Создавая из случайности по случайности все, что можно было создать, они создали мир. Сложный, не одинаковый и благодаря случайности не идеальный мир. Мир, что существовал лишь в их сознании, лишь в их не одинаковом, по случайности едином сознании. Мир, что существовал лишь в их снах. Они создавали его крупинку за крупинкой, камень за камнем, заменяя воображаемым миром свой собственный. Все больше погружаясь в него, они сменяли друг друга, заменяли, чтобы поддерживать его в стабильности своего сознания. Создавали и улучшали. Пока тот не продолжил создаваться самостоятельно. Пока не начал сопротивляться и обороняться. Пока не выгнал своих создателей на страницы забытых книг.

***

Часть пятая. Смотритель необыкновенного. Идеальные сущности.

Такое бывало редко. Но иногда они возникали. Как он их называл «Идеальные сущности».

Он смотрел, как по небу проплывало огромное существо - похожее на гигантского кальмара или на медузу, или на множество маленьких тоненьких змей, соединенных в конце в общий хвост, но чем бы это ни было, оно было невообразимо прекрасным и самое главное идеальным. Он смотрел, наслаждаясь, на идеальные формы, плавные и струящиеся, на гладкость поверхности, на сотню мелких глаз, и не видел ни одного «шва». Оно было прекрасно настолько, насколько может быть что-то таким и задуманное.
Его наслаждение испортил голос за спиной, о существовании которого он уже и забыл:

- Ну что, добудем немного мяса?

Он повернулся в сторону своего коллеги и увидел, как из руки того постепенно начал выдвигаться меч.

- Неа, и не думай, это не наш клиент, - лениво сказал Он, а затем добавил словно для ребенка, которому нужно объяснять очевидные вещи, - у него все по местам и все как надо. К тому же выглядит он безвредным.
- Да брось ты. По мне он выглядит вполне себе «необыкновенно», - не унимался мужчина с игриво поблескивающим на свету мечом.

«Смотрители необыкновенного возникли, когда только появились первые изменившиеся существа, они приглядывали, следили за ними, и ликвидировали, если были на то причины.» Но и раньше и сейчас, причиной могло быть что угодно, что угодно, ведь что непонятно, то уже и достаточно опасно.
Но Необыкновенные возникали из ниоткуда, слишком часто, слишком случайно, в геометрической прогрессии, буквально захватывая мир, что сами стали большинством. Необыкновенные сами стали теперь Смотрителями необыкновенного, а стабильные создания стали лишь пережитками прошлого, и, казалось, совсем исчезли. Потерялись в этом водовороте нового.

Так что же теперь есть «необыкновенное»? Никто не знал, кроме него. Хоть один голос против миллиона и бессилен. Новые неидеальные смотрители, сами того не зная, уничтожали «идеальное», уничтожали свое прошлое, которое не понимали.

- Не смей, - сухо и твердо бросил Он в возбужденного добычей друга. И тот отступил. Втянул обратно в руку меч, что был то ли пальцем, то ли всей кистью, сплюнул весь азарт под ноги и ушел. А прекрасное создание уплывало в синем небе вдоль горизонта. > Алина: Солнечный свет отражался от его гладкой кожи и переливался всеми цветами радуги, длинные тонкие отростки расплывались по ветру и двигались будто самостоятельные, шелестя своей соприкасающейся кожей. Сотни глаз, расположившиеся на этих отростках, казалось, в один глаз смотрели на Него. Не моргая, долго и пристально, а потом все отростки одновременно моргнули и, сжавшись в общий клубок, примостились на горе.

Он закурил сигарету. Потушил ее. И пошел на обход.

***

Часть шестая. Стабильность.

Тот голос, что ворвался в его жизнь однажды ночью, навещал его потом не раз. В самые неожиданные моменты - во сне, в душе, за обеденным столом или прямо по середине разделки добычи, врывался, чтобы сказать фразу, и снова исчезал. Казалось, даже не дожидаясь ответа. Казалось, даже не зная, что ему отвечают.

Чем бы это ни было - божественным присутствием, или сошедшими с ума последними крупицами рассудка, оно его приободряло. Ему было приятно впервые почувствовать себя не одиноким. Впервые быть с кем-то. Пусть этот кто-то и был незваным, неосязаемым, возможно воображаемым чем-то, кого нельзя ни прогнать, ни позвать. Оно было. Возникало всегда только ночью, не зависимо от того, что происходило вокруг. И от этой стабильности ему было спокойно.

***

Часть седьмая. Привычка.

Говорят, привыкнуть можно ко всему. К пыльному воздуху, что разъедает легкие, что летает видимыми кубиками туда-сюда. К вечной боли, что разрушает тело, каждая часть которого восстает в тихом, но упрямом бунте против другой. Говорят, привыкнуть можно всегда.

Он смотрел, как привыкшая к нему дворняжка, помесь немецкой чистокровной с мухомором и ядерной бомбой, невидимо тикающей внутри, шла за ним по пятам. Он не отгонял ее, но и не призывал. Он лишь с грустью наблюдал, как привычка прибила одно никому не нужное существо к другому. Привычка, которая родилась из ежедневного ритуала, где он выходит из дома на охоту, а она идет за ним, где он убивает существо, а она съедает съедобное. Каждый день, повторяющий их не дружественное, но и ни капли не враждебное сотрудничество, усиливал эту привычность, стабильность, привязанность. Каждый день, приближал их к концу.
Так же тихо, как тикал механизм бомбы, шуршали мысли в его голове. Каждый день, он присматривал за ней, как сапер, определяющий лучший момент для обезвреживания. Каждый день, пока наконец бомба не перешла на последние секунды отсчета.


Он смотрел на грустные глаза овчарки, уставившиеся на него стеклянным взором.


В первый раз он вырезал что-то, не убив. Но в этом нестабильном мире этого было мало.

***

Часть восьмая. Божественное чудо.

Далеко за городом, в чаще густых лесов, куда он забрался, преследуя чудовищного мутанта с бычьей головой и садовым триммером во рту, был холм. Будь он верующим, он бы подумал, что это олимп или что-то подобное - райское, божественное. Потому что на вершине холма казалось совершалось чудо. Солнечные лучи искрились в воздухе над вершиной, а вокруг, словно торнадо, кружил ветер. В глубине, в самом центре воздушного водоворота, недвижимо висело в воздухе существо - Идеальное существо.

Его кожа была панцирем, живыми доспехами, не монолитными, а отдельными пластинками, сцепленными между собой в глубине тела связками. Это был огромный черный шар, с глазом по центру. Черная дыра огромного глаза не моргала, а смягчающая жидкость, выделяющаяся у границ глаза, катилась по глазнице к центру и исчезала, вжатая в себя этой чернотой. По периметру шара располагалась сотня небольших крыльев, хлопающая с таким звуком, будто стая маленьких птиц сбилась в маленькое пространство. Казалось, у него не было рта ни носа, ничего, кроме этого бездонного глаза и несчетных крыльев. А может все это и даже еще многое другое было спрятано в темноте и глубине этих хлопающих крыльев.

Смотритель необыкновенно, как завороженный, неподвижно, не дыша, стоял у подножья и смотрел на то, как щебечут крылья этого существа, растрепанные ветром. Как блестит твердь брони. Как свистит воздух, разбивающийся об нее. > Алина: Как вдруг все остановилось, воздух рассеялся и он увидел стоящую за шарообразной птицей, если к ним можно отнести это существо, девушку. Ее золотистые волосы блестели, затмевая само солнце. Но она не была похожа на человека, ни на одного из тех, что были нарисованы в книгах. Она была невообразимой. Идеальной. Она была другой. На миг ему показалось, что тот голос в его голове был ее голосом. Но он не мог думать трезво. Он хотел, чтобы это была она, хотел чтобы тот, кто стал ему самым близким из всех, кого он слышал за всю свою жизнь, был столь идеальным. Но он не мог надеяться.

Она также смотрела на него не отрываясь. Удивленная. Она по птичьи повернула голову набок, как-будто только так она смогла бы его рассмотреть, и беззвучно, словно обращаясь сама к себе, сказала - «а ты кто такой?».

Он отшатнулся - это была она. Испугавшись. Растерявшись. Он отвернулся в попытке бегства. Но когда спустя секунду он повернулся обратно, больше не было ни ее, ни шарообразного нечто, ни холма.

***

Часть девятая. Куклы.

Она следила за ним сквозь пелену своих рыжих волос, разбросавшихся по сторонам, и пыталась понять, кто он. Пыталась понять, как именно он смог ее увидеть - по случайности, как и все, что произошло в этом мире, или по неосознанному желанию ее и ее сестры?

Она наблюдала за ним впервые не как за собственной поделкой, а как за чем-то, что не зависело от нее. Как за чем-то, что было больше чем поделка. Играя в мир, как в кукольный домик, она и не думала, что эти куклы могут быть живыми. Играя в мир, как в кукольный домик, она и не думала, что этот мир готов существовать самостоятельно.

Смотря сейчас на него, через невидимую щелку в невидимой стене ее безразличия, она вдруг услышала его слова. Услышала, его немые обращения к себе. И поспешно заколотила все щели.

Она не хотела замечать их чувств, их жизни, она не хотела замечать ничего, кроме того безрассудства, с которым эти куклы разрушали свой же дом. Запах пожаров, ветер бушующих вьюг, сотворенные их бездумностью, были для нее громче его слов. Они держали ее в как в газовой камере, в тюрьме, и при этом хотели самостоятельности. А она просто хотела проснуться. Она и думать не хотела о том, что итак не существовало бы без нее.

***

Часть десятая. И восстал против нас сам Бог.

У всех есть слабое место. У каждого. Оно было и у него, каким бы отстраненным, каким бы рассудительным, каким бы безжалостным он ни был. Он хоть и представлял собой циничного нигилиста, был влюблен. Влюблен в идеальность среди неидеального. И именно это восторженность перед тем, что казалось для него единственно верным, и была его слабостью. Была тем, что могло его заставить идти против себя же.

В тот день, казалось, сами небеса разверглись. Со всех сторон, будто в каком-то кошмаре, на город, на всех неидеальных его существ, сошли создания божьи. Сказал бы он так, если бы мог поверить в это.

Но небеса в тот день и правда разверглись и со всех сторон на хрупкий огромный город обрушилось множество Идеальных. Столько, сколько не видел никто за последние сотню лет. Черный крылатый шар, та летающая медуза, все, кого он видел до этого, и тех, кого и вообразить не мог, вдруг обнажили свои «мечи» и ринулись в бой. А главный охотник смотрителей необыкновенного сдал свой значок.

И пусть он поддался божьему правосудию, и пусть он отрекся от самого себя. И пусть, думал он. Но он не мог защищая то, что было лишь случайностью, убить единственно верное. Он не мог поднять руку на чистое творение. Он не мог поднять руку на ее детей.

Вокруг все рушилось и раздвигалось, растаптывалось и испепелялось. Вокруг все умирало, и разлагалось. А он просто наблюдал. Наблюдал, пока от мира не осталось ничего. Пока не умерло все, что могло существовать.

Наблюдал. Пока не заметил, что за ним самим наблюдают. Рыжие волосы, что затмевали солнце. Пока не услышал, что ему говорят. Тот одинокий голос, что был ему домом.

- Мы должны проснуться. Прости.

И мир схлопнулся. Будто ничего и не было. И мир схлопнулся. Будто он ничего и не стоил.