Спасибо тебе..

Свет. Боль... Свет... больше! Еще больше режущей боли, ослепительного, невыносимого света! Жжет... как же больно жжет...

Что угодно за миг избавления от непрерывной, сжигающей изнутри и снаружи боли, за короткую передышку воспаленным глазам!

Не дадут. Он знал, почему. Не из жестокости, или желания лишний раз поиздеваться над здешним континенгентом - просто ОНИ хорошо знали - стоит чуть ослабить слепящие оковы, и обитатели стеклянных темниц тут же попытаются удрать. Их удерживало на месте совсем не это проклятое непробиваемое стекло, нет. Прозрачные кубы, наполненные ослепительным золотым сиянием, парили в невесомости, образуя подобие некоего чудовищного хрустального улья. Наверное, со стороны эта ужасающая конструкция могла показаться даже красивой... очень может быть. Население "улья" корчащееся в бесконечной агонии, меньше всего думало о красоте.

Если боль бесконечна и невыносима - ты думаешь лишь о ее прекращении, хотя бы на время. На час, на минуту, на мгновение. В мире живых примерно так люди ощущают мигрень - непрерывная, перемалывающая мозг и тело пытка, от которой негде спрятаться. Как же мало смертные знают о настоящей боли...

Когда нестерпимое сияние чуть померкло и прохладная ладонь легла на плечо, он не сразу осознал себя. Без ставших уже привычными страданий; первый раз за много времени - заложник стеклянного улья давно потерял ему счет - глаза различали что-то помимо золотого марева. Теперь больно не было - было страшно. Облаченные в нечто воздушное, белое, легкое, высокие фигуры одного за другим извлекали из стеклянных ячеек обалдевших от смены обстановки пленников. Его тоже вели куда-то, в темное, восхитительно ледяное, спасительное…

Они стояли в ряд, плечо к плечу. Красивые, совсем юные, с чистой, молочно-белой кожей. Душа не стареет, не покрывается старческой пигментацией, она всегда прекрасна. Сколько бы крови ею ни выпито... истинную суть Души выдают только глаза.

У девяти прелестных детей, стоящих рядом с ним, были лица настоящих херувимов, точеные черты, мягкие светлые локоны. Безупречный шелк кожи не пятнали нелепые родинки или шрамы. Пять нежных красавиц, одна другой краше, и четверо юношей, будто сошедших со страниц книги древних мифов. Вот только ни один из них не осмеливался поднять бездонных, налитых черной кровью глаз.

Полный, круглолицый мужчина в белом халате, чем-то похожий на доброго доктора из детских книжек, деловито суетился возле железного, уставленного жутковатого вида приборами, стола, гремел инструментами, звенел пробирками. Эта инсталляция, зловещая пародия на человеческий мир, была данью их прошлому. Десять душ, вскормленных молоком матери-земли, и жестоко отдаривших ее взамен пролитой горячей кровью. А ведь изначально у всех, у них, были чистые, безмятежные глаза, цвета весеннего неба. Души воплощаются на земле мягкими, розовыми и беззубыми, тянутся к солнцу и пьют сладкое молоко. У кого-то с возрастом расправляются нежные, легкие крылья - а у других прорезаются острые блестящие клыки, которыми они безжалостно терзают вскормившую их грудь. Таким нет прощения или оправдания - просто отбраковка, неудачный материал. Их забирают, сажают в сияющие золотые клетки, а потом…

- Ну, кровопийцы, что притихли? - в кабинет, чуть прихрамывая, вошел высокий мужчина с посеребренными сединой висками. Его прозрачные, цвета речного льда, глаза с усмешкой оглядели десятерых, угрюмо молчащих детей. - Готовы послужить на благо вечности и дать жизнь новому, чистому поколению? Док, долго еще провозишься? Давай, что ли, пока экскурсию нашим отбракованным проведу, напоследок!

Доктор, не прерывая своего занятия, благожелательно кивнул:

- Часик у вас в запасе есть, Ловчий, можете не торопиться. В столовую их своди; голодные, поди, бедолаги, в улье же не кормят совсем! Борщец сегодня - пальчики оближешь!

От мирного, вполне обыденного разговора к горлу подступило. Пришлось сморгнуть непрошенные слезы, напоминая себе, что все вокруг лишь видимость, не больше. А добрый Айболит, или кто он там, уже через час возьмет один из своих жутких инструментов и превратит приговоренных в питательный кисель, насыщенную смесь для будущих юных душ. Сейчас даже ненавистная стеклянная камера, полная жгучего света, казалась едва ли не раем. В ней можно было жить, пусть и страдая - скоро не останется ничего, даже боли.

Будь они все прокляты... все те, кто ссылают на землю невинных, юных, глупых малышей, полных сладостного предвкушения и приторно-розовых надежд.

Как быстро ломаются нежные крылья, мягкая кожа слезает клочьями, соприкасаясь с кислотным ядом бытия. Можно выжить, пряча клыки за пластиковой улыбкой, маскируя шрамы тональной пудрой; притворяться одним из всех - день за днем, год за годом. Но остатки сгнивших в труху крыльев зудят все сильнее от копошащихся в них жирных личинок, сквозь робкое овечье блеяние все громче слышен кровожадный волчий рык. А солнце равнодушно смотрит с высоты на твою агонию, без интереса внимает пустым мольбам. И однажды происходит срыв. Мягкая шкура опадает на землю липкими клочьями, слишком долго подавляемый внутри вой прорывается наружу, сливаясь с сотнями голосов таких же, сломавшихся. Начинается охота на овец; новое, сладкое чувство свободы, силы, власти над собой и другими. Такое упоительно-пьянящее, но увы, длится оно недолго.

А потом ты открываешь глаза в тесном стеклянном кубе, парящем среди бесконечной пустоты…

Коридоры, по которым их вел Ловчий, очень напоминали школьные - стены украшали какие-то плакаты с яркими картинками, разноцветные карты, таблицы с расписаниями и прочая лабуда. Просторную столовую наполняли упоительные запахи - жареного мяса, супа, горячих булочек. Последний обед приговоренных... какая горькая ирония!

Десять обреченных молча сидели за столом, безучастно глядя перед собой. Только двое из них жадно поглощали еду, похоже, начисто позабыв, где находятся. И что скоро они сами превратятся в нечто, весьма близкое к наваристому борщу в их тарелках. Глаза у этих двоих были светлее, чем у остальных - не багрово-черные, а светло-красные у одного и розовые у самого младшего. Значит, крови они, в свою бытность людьми, пролили совсем чуть, может, один-единственный раз. Пьяная драка, слишком сильный толчок в грудь - человек летит на землю, ударяясь виском о неудачно оказавшийся рядом камень. Этого достаточно... пробил головы парочке налетевших в темном переулке мразей, или просто посворачивал им шеи, сгоряча? Годится! После долгих поисков вышел на человека, ставшего причиной смерти твоего единственного сына или дочери и, не дожидаясь суда, сам его совершил? Добро пожаловать на "выбраковку", приятель! Но от таких поступков глаза не наливаются вишневым багрецом, для этого нужно совсем иное...

Интересно, за что же "взяли" этого, с розовыми глазами и по-детски круглыми, хомячьими щечками? Неужели, даже таким не дают ни одного шанса исправиться, попробовать снова?

Мужчина, которого здесь знали под говорящей кличкой - Ловчий - наблюдал за "малышней" с холодной усмешкой. Сквозь облик немолодого, крепкого мужчины с военной выправкой и посеребренными висками яственно виднелись шрамы. Еще одна Душа - переломанная, искалеченная сотни раз, давно утратившая нежное, розоватое сияние своей юности. Но эта, в отличие от сидящих за столом, выстояла в мясорубке земной реальности. Сколько раз таких как он заставляют воплощаться, снова и снова, нарабатывая жестокий опыт и отращивая заместо легких воздушных крыльев стальную броню? А потом забирают уже на настоящую службу: разыскивать, отлавливать и стеречь тех, кто оказался слабее...

Когда с обедом было покончено, Ловчий повел обреченных на обещанную экскурсию. Пройдя через путаную вереницу коридоров и дверей они шагнули в бесконечно огромный белый зал; пол, выложенный хрустальными и золотыми плитами, прозрачные стены и теряющийся в полутьме потолок испускали нежное, персиковое сияние. Здесь было прохладно, тихо, спокойно, в воздухе разливался тонкий, едва ощутимый аромат цветущих яблонь. В самом центре зала стояла белая, точеная статуя женщины, настолько прекрасной, что на глаза навернулись слезы, а внутри глухо застонало давно мертвое сердце. Тонкие руки женщины были опущены в хрустальную чашу с переливающейся внутри чистейшей водой. Один край чуть возвышался над другими - из него били упругие, чистые струи, наполняя чашу.

Души замешкались, не решаясь подойти. Мужчина сделал приглашающий жест:

- Чего замерли, кровососы? Ближе подходите, сейчас увидите то, ради чего мы все тут собрались! Внимательнее смотрите - вам, конечно, уже поздно, ну, да хоть напоследок мозги на место встанут...

Время застыло, собралось в сверкающую, радужную каплю на конце тонкой травинки. Персиковое сияние вокруг становилось ярче, теплее, окрашивалось в золотые и оранжевые тона. Белый мрамор статуи, окутанный загадочным светом, тоже понемногу теплел, оживал. Струились по точеным округлым плечам мягкие пшеничные кудри, губы дрогнули, складываясь в нежную, полную любви улыбку. Улыбались и ее глаза - бездонной, чистейшей небесной синевы.

Великая Мать всего сущего ласково смотрела на десятерых отступников. Без осуждения, укора, обиды. Двое с глазами светлее, чем у остальных, не выдержали первыми - они с плачем опустились на пол, припали к ее ногам, укрытым легким белым шелком. Ловчий стоял поодаль, в прозрачных глазах отражалась немая тоска. По худым щекам струились влажные дорожки.

Вода в чаше вскипала небольшими, искрящимися водоворотами, плескалась и играла. В какой-то миг чарующее сияние вокруг Матери собралось в крошечное золотое солнце и опустилось с ее ладони вниз, соприкоснувшись с живительной влагой. Это сияние, в отличие от того, что пожирало их в стеклянном кубе, не причиняло боли. Оно дарило тихую, светлую грусть, пыталось что-то пробудить, показать -нечто, давно забытое, сладостное...

Все тихо, завороженно вздохнули - на руках Матери лежал ребенок. Совсем крохотный, чуть больше ладошки - она подняла его из воды и золотое сияние отразилось в чистых, небесной синевы, глазах. Свершилось чудо - свежая, юная нетронутая грязью Душа пришла в мир...

Как и каждый из них раньше...

Хотелось рыдать, но он, единственный из всех, мысленно сжал себе горло. Как бы ни было прекрасно увиденное, сколь бы ни было чудовищным осознание того, что они утратили по своей вине - а только ли по своей? - впереди ждало одно. Забвение, мрак, смерть. Мать не поможет и не протянет своей мягкой руки заблудшим детям - ее ладони заняты новым малышом, у которого впереди долгий, страшный путь. Ему еще не нарекли имени и не проложили дорогу...

ОН напрягся, силясь вспомнить свое, собственное имя. Как его назвали, забирая из рук Матери... Иегеррион - чистейший - так окрестили юную Душу служители.

Виталий Комолов - под этим именем его знали в земном аду.

Тень - это прозвище приклеилось к нему вместе с репутацией одного из самых опытных и безжалостных наемных убийц, и оно же давно заменило имя, некогда данное родителями.

***

Четырнадцать лет кромешного ужаса, закончившиеся в один миг. Металлический соленый вкус крови во рту, алый густой мрак перед глазами, затухающая боль в перемолотом фарше все еще живого тела. Ослепительный солнечный свет, бьющий в слипшиеся от крови глаза. Невыносимо яркий, отвратительный, режущий. Клубок из боли по имени Виталий проклинал солнце и молился лишь о том, чтобы сдохнуть поскорее. Если бы он ушел тогда... если бы его забрали сразу... он мог уйти нетронутым, не познав вкуса чужой крови; а своей он был полон уже давно.

Но ему не дали уйти.

Тело сшивали по кускам, составляли из обломков костей, вливали десятки жидкостей в разорванные вены. Душу было некому сшить, и она постепенно догнивала внутри изуродованной плоти, день за днем. Плоть срасталась, Душа отмирала. Телесная боль понемногу уходила; в больнице было спокойно, тихо. Здесь не выкручивали руки, не били в живот или спину, сытно кормили, делали массаж, чтобы не ослабели бездействующие от долгого лежания мышцы. Еще к нему приводили психолога - милую, совсем молоденькую девочку с густой золотистой челкой и смеющимися зелеными глазами. Она искренне сочувствовала жестоко искалеченному пареньку, старалась помочь, чем могла - рассказывала ему, что жизнь не окончилась здесь и сейчас. Что за окном теплый, солнечный июль, пахнет дождем и свежей травой; как только он окрепнет, его обязательно выведут на прогулку, чтобы он мог дышать полной грудью, смотреть в чистое небо.

Она говорила, что Виталий - это зеленый росток, которого обстоятельства заставили пригнуться к земле, но не сломали. Ему достаточно просто набраться сил и поднять голову - однажды росток станет могучим прекрасным деревом и, посмотрев на все, что было раньше, с высоты, увидит, насколько оно незначительно и мелко. А солнце - горячее, золотое, прекрасное - совсем рядом и его можно коснуться рукой...

Если бы только он встретил ее чуть раньше... если бы только... тому, что зрело внутри него, копошилось жирным червем в останках гниющей Души уже не было дело до солнца или неба. Оно хотело одного. И однажды его получило.

После больницы было четыре года интерната - многим тамошним ребятам жизнь в нем казалась адом на земле. Виталию, которому любящий отец первый раз сломал руку в два года, интернат казался нелепой песочницей с кучей абсолютно идиотских правил. Впрочем, нарушать их не хотелось - он равнодушно ел, что давали, ни с кем особо не дружил, бил кого-то только в ответ, сносно учился и своим умением не попадаться на глаза воспитателям и старшакам заслужил прозвище: Тень, позднее ставшее рабочим псевдонимом. Потом государство выпихнуло подросшего Виталика в выделенную ему однокомнатку в аварийке и предоставило самому себе.

Еще через несколько лет он отыскал отца. Постаревшего, отмотавшего срок, без половины зубов. Но при этом вполне себе крепкого и успевшего даже обзавестись обрюзглой бабешкой с кучей детей. Виталий не стал их трогать - они не были детьми его отца, а на жирную шлюху с обвислой жопой ему было плевать. Подкараулив отца, нализавшегося вхлам после очередной смены на каком-то задрипанном складе, где тот подвизался то ли грузчиком, то ли разнорабочим, он запихнул его в машину и завез подальше от города. Там, в заброшенной еще с советских времен каменоломне, Виталий выпустил из себя все, что питалось остатками его мертвой сути. Он начал с пальцев на руках, ломая их по одному. Беззубая, воняющая перегаром и мочой старая падаль натужно мычала сквозь грязную тряпку, глубоко вбитую в рот, заместо кляпа. По небритым щекам текли слезы, глаза пучились и выкатывались из орбит. Чтобы падаль не скопытилась прежде времени, Виталий прямо сквозь штаны вколол ей в бедро заранее раздобытый препарат. Он не избавлял от боли полностью, но на быструю смерть от болевого шока старая мразь могла не рассчитывать.

Стояла тихая летняя ночь, где-то в вышине мерцали звезды, шевелил траву теплый ветер. До утра было далеко.

Пока изувеченное тело еще могло соображать и слышать, Виталий говорил с ним. Не повышая голоса, не меняя интонации, деловито срезая тонкие полоски дряблой кожи старым охотничьим ножом. Этот нож с перемотанной синей изолентой рукоятью он хранил еще с интерната - удалось выменять его на несколько краденных у воспитателя коллекционных монет.

- Обоссался... - Виталий легонько ткнул острием в мокрое пятно на штанах, не обращая внимания на скулеж. - А меня ты, года в четыре, тыкал лицом в обосанную простынь, помнишь? А почему я ее обоссал - потому, что ты нажрался, как скотина, и лупил мать прямо на полу, у порога спальни. Я сидел под одеялом, весь в слезах и соплях, боялся даже за дверь выйти... мать? А что - мать. Она была, но ее, как бы, и не было, по факту. До сих пор не пойму, как ты меня не выбил из ее живота за все девять месяцев... она, как и я, всегда ходила синяя от фингалов, ссала кровью, потому, что почки были отбиты - и продолжала тебе варить пельмени, да блевотину подтирать, после пьянок. Как я ненавидел эти твои пельмени с маргарином... особенно после того, как ты меня их накормил, горячими, с луком - держал за горло и заталкивал в рот. Я давился, рыдал, все обратно лезло - а ты все равно толкал их мне в глотку... это был первый и последний раз, когда я попросил тебя дать мне поесть.

Мать тогда на работе задержали, а жрать хотелось, просто до слез. Пять мне тогда было, или шесть? С тех пор я ненавижу пельмени и вообще почти не чувствую вкус еды, видно, сожгло все напрочь. А ты не хочешь вкусно поесть, па? Извини, пельменей только с собой нет...

Куски горелой тряпки вряд ли напоминали по вкусу те самые пельмени, но реагировал старый алкаш примерно так же, как когда-то маленький Виталя. Давился, хрипел, мотал головой, разбрызгивая слюну, визжал и скулил. Виталий с сожалением подумал, что одна ночь вряд ли искупит годы ада - неравная цена. Но возиться больше не хотелось, внутри было противно, тошнотворно и пусто.

Солнце уже понемногу просыпалось, край неба стал нежно-розовым, точно детская щечка, когда он вышел из каменоломни. Вышел, ощущая себя не переполненным местью, а пустым, точно выпитая пивная банка. Впереди тоже была пустота - ни желаний, ни целей. А сзади, в луже крови и мочи содрогалось в последних конвульсиях умирающее тело. Такое же изуродованное и жалкое, как навсегда уснувший внутри взрослого Виталия маленький обоссаный мальчик.

Много позже, слишком поздно, он осознал - сделав первый шаг за роковую черту почти невозможно остановиться. Алкоголь, случайные шлюхи на одну ночь, быстрые деньги, кровавые разборки, бессмысленно пролетающие дни. Один из них стал последним - смутно помнились слишком яркая кровь на свежем, едва выпавшем снегу, острая боль под лопаткой, отдающая в грудину, постепенно отдаляющиеся грубые голоса. Ушервущий скрежет шин по скользкому от наледи асфальту - видно, заваливших его мудаков занесло где-то на повороте. Он стоял где-то посередине, между миром живых и мертвых, равнодушно глядя на распластанное у ног тело и наивно думая, что для него все закончилось. Знал бы тогда, что ждет впереди, рванул бы вперед, попытался затеряться в густеющих сумерках, слиться с призрачными тенями. Промедление оказалось роковым - за ним уже пришли. Легкие, почти невесомые ладони легли на плечи; стало холодно и очень-очень страшно. Он очень давно уже никого и ничего не боялся; но ОНИ пришли не за наемным киллером, Виталием Комоловым, известным среди своих под кличкой Тень. Его срок здесь был закончен. Пришло время отвечать Душе. И она, съеживаясь в немом ужасе, готовилась смириться…

Но то, что осталось от его прежней сути, восставало против безмолвно вершившегося приговора. Он рванулся из прохладных невесомых рук, закричал - не ртом, а всей своей сущностью - проклиная тех, кто дал ему отвратительную, полную страданий жизнь, а теперь пришел брать за это высокую плату. Одна из расплывчатых теней приняла облик высокого мужчины с седыми висками и, подойдя ближе, опустила тяжелую руку ему на голову. Неподъемная тяжесть заставила упасть на колени, пригнуться к земле. Перед глазами расплывались алые пятна на снегу. Они медленно впитывались в снег, в мерзлую землю, делая ее вязкой и черной, уродливой.

- Смотри, бешеный, - грубоватый голос над ухом звучал без сожаления, без жалости, скорее устало. - Весной здесь должна вырасти новая трава, пробиться семена деревьев и кустов. Из-за кровавого слоя большая часть новой жизни просто задохнется! Год от года Земля рожает меньше - деревья мельчают, озера и моря постепенно обретают вкус крови, дети - животных и людей - рождаются слабыми и больными. И все из-за таких, как ты, неспособных пройти свой путь достойно, как подобает истинной Душе! Только истинные способны не сломаться под гнетом, но стать сильнее и дать жизнь другим!

Кто-то уже говорил ему эти слова... та девочка-психолог с лукавыми зелеными глазами и густой челкой. Он хотел ее разыскать, потом, когда чуть подрос и покинул опостылевшие стены интерната, но не сумел...

- Да, тебе пытались помочь, - тяжелая рука продолжала давить на затылок, голос бил по ушам, не давая отвернуться, перестать слышать. - Те, кто не сломался, стал сильнее, научившись дарить другим свет и тепло. Ты и сейчас помнишь, как сияли глаза той, что за руку выводила тебя из мрака? А ты... смотри, в кого превратился! Нравится? Не отворачивайся, кровопийца! Ну?! Кайся, мразь ты этакая, кричи громче, плачь, может, и выпросишь себе наказание полегче...

В прозрачных глазах палача Виталий видел отражение Души - хрупкий беззащитный мальчик с белой кожей и тонкими руками. На детском, очень бледном лице выделялись его собственные, багрово-черные, бездонные глаза. В них плескалась Тьма.

А мог быть солнечный, теплый свет. Какие глаза были у Виталия, серые, или голубые? Почему-то он не смог вспомнить.

В памяти всплыли скользкие, жирные, невыносимо обжигающие пельмени, со вкусом лука и собственных слез, дикая боль в горле, тошнотная вонь перегара, грязная, замызганная кухня. Это помнилось особенно четко. Каяться, плакать, просить? Он прошел все этапы уже давно. Каялся, когда отец тыкал его в обоссанные тряпки. Рыдал, обнимая избитую до черных синяков мать. Много - сотни раз - просил пощады, когда терпеть удары ремня не оставалось сил. Повторить все теперь?

Бесплотные губы дрогнули, разомкнулись:

- Пошли вы нахер... все!

Много позже, сгорая в нестерпимом золотом пламени, в стенах проклятого стеклянного куба, он осознал - Ловчий, как тут звали охотника за бракованными душами, по-своему пытался помочь, позволить ему миновать мучительное заточение. Среди душ, и правда, были искренне раскаявшиеся, от невыносимого горя выворачивающие себя буквально наизнанку. Таких не мучили десятилетиями, просто сразу отправляли на переплавку и корм для будущего пополнения. Особо непокорных долго мариновали и жгли, пытаясь светом хоть немного очистить от скверны перед тем, как отвести в последний путь. С ним они явно дали промашку. Но теперь это не имело значения - скоро их всех перемелет некий механизм, в одну прозрачную, мерцающую субстанцию и выльет в прозрачный сосуд…

В последний момент он склонился, как можно ниже, припадая к нежным коленям Матери. Мягкая ладошка коснулась его головы, совсем, как рука человеческой, земной мамы в далеком прошлом. Мама, мамочка... что же ты наделала... что мы наделали...

В ночь перед его четырнадцатилетием отец последний раз жестоко избил жену, а вместе с ней и пытавшегося заступиться Виталика. Тогда они, трое, отправились каждый в свой путь - мать на кладбище, Виталий в больницу с переломанными костями и тяжелым сотрясением, а отец - прямиком на зону...

***

Прозрачные слезы Матери, оплакивающей непутевых детей, горошинами падали на хрустальные плиты пола. Медленно поднимаясь, он накрыл одну из них ладонью.

"Слезы матери - бесценный жемчуг..." всплыла в памяти неизвестно кем обороненная фраза. Он крепче сжал кулак и выпрямился, ощущая на себе тяжелый взгляд сурового надсмотрщика. Но здесь, подле Великой Матери тот был бессилен прочесть его мысли, а может, просто не хотел. Не поднимая глаз, Тень зашагал вслед за остальными. В просторной белой комнате, похожей на больничную палату, их ждал знакомый толстячок-доктор, поприветствовавший Ловчего и десятерых обреченных добродушным кивком.

- Порадовали животы напоследок? - весело спросил он, будто не замечая угрюмых взглядов "малышей". - Вот, и славно - у меня тоже все готово! Подходите ближе, не робейте!

У самой стены переливалась всеми цветами радуги прозрачная капсула с искрящейся внутри субстанцией, похожей на радужное желе. От нее отходили тонкие трубочки-нити, оплетающие стену, подобно диковинному вьюнку, и теряющиеся где-то высоко под потолком. В воздухе разливался смутно знакомый запах. Тень вздрогнул - пахло цветущими яблонями, ванилью и еще чем-то прохладно-сладким, ностальгичным. Похожий аромат был там, где Великая Мать опускала в воду руки, чтобы извлечь на свет новую Душу.

Он понял - за стеклом капсулы красиво искрилось и переливалось то, что еще недавно было Душой. Такой, как они сами... это и правда, конец. ЕГО больше не будет. Не сохранится ни памяти, ни образа, ничего... прозрачный кисель, слитый с девятью такими же, приговоренными. А то, что извлекут на свет, розовое, беззубое, мягкое - какую участь суждено будет познать ему?

Доктор, тем временем, ловко извлек из верхней части капсулы небольшой клапан, подсоединил тонкую трубочку, длиной с мизинец, и взял со стоящего рядом железного столика смутно знакомый инструмент. Такими в мире живых усыпляли крупную скотину - что-то вроде большого стеклянного пистолета-шприца, только прозрачная игла на его конце была длиной почти с руку.

- Ну, кто первый? - сейчас этот фальшиво-бодрый голос вызывал тошноту, помноженную на глухую ненависть. Сколько уже прошло через руки "доброго" Айболита? Неужели его самого не воротит от того, что он вечно несет всякую чушь, готовясь раз за разом вершить страшное, непростительное? Или...

Тень перехватил взгляд доктора и понял. Это тоже наказание. Очень может быть, столетия назад провинившаяся Душа так же стояла среди себе подобных, опустив багряные от пролитой крови глаза. И кто-то безжалостный выбрал ее из остальных - не из милосердия, нет. Приговор был намного страшнее того, что ждал их, десятерых. Чем же таким при жизни провинился Айболит?

Никто из десятерых не проявил желания первым шагнуть к зловеще искрящейся капсуле. Тогда ловчий сам схватил за руку стоящую ближе всех Душу и подтащил ее к доктору. Красивый, совсем юный мальчик с длинной светлой челкой, спадающей на лоб, даже не пытался упираться и не поднимал ярко-красных, не успевших потемнеть глаз. Тень вспомнил - он был одним из первых, прижавшихся к ногам Матери там, в большом зале. Вспоминал ли он свою земную мать в эти минуты?

- Давай, малыш, больно не будет! - доктор одобрительно похлопал его по плечу, затем приставил острие иглы к тому месту, где у живых людей находится солнечное сплетение. Неожиданно красноглазый вздрогнул, поднял голову. Плотно сомкнутые губы чуть шевельнулись:

- Она... простила? Мама…

Доктор и Ловчий незаметно переглянулись, последний сурово сдвинул брови. Айболит, явно пересилив себя, ласково кивнул:

- Конечно, малыш! Конечно, давно уже простила! Мама любит тебя, и всегда будет любить, иначе и быть не может...

На миг, всего на какой-то крохотный миг - Тень даже не успел поверить в увиденное - глаза мальчишки начали светлеть, теряя оттенок свежей крови. Но тут доктор нажал на крохотный поршень - и Душа медленно поблекла, растворяясь, точно сахар в прозрачном кипятке. Слабо мерцающий силуэт без следа поглотил жуткий прибор. Потом душегуб в обличии врача ввел иглу в тонкую трубочку, переливая искрящуюся субстанцию в капсулу. Ловчий тут же схватил следующего обреченного - тот внезапно рванулся, упал на колени и завопил дурным голосом, пытаясь отползти. Глаза у него были чуть темнее, чем у предыдущей жертвы, по радужке уже расплывались темные крапинки.

- Не трогайте... я не хочу... дайте нам шанс! Дайте еще один... сволочи, уроды! Мало мы на земле из-за вас страдали?! Ненавижу вас, мрази, твари, ублюдки... ма-ама-а-а...

Ловчий поморщился, рывком вздернул крикуна с пола и за шею подтащил к доктору. Тот продолжал надрывно вопить, проклиная и моля о пощаде, вырывался, рыдал. Даже когда острие вошло ему между ребер и в воздухе остался лишь тающий зыбкий силуэт, крики продолжали звенеть в ушах. Остальные восемь молча смотрели на происходящее. Парни мелко дрожали, девочки отводили глаза. Тень молчал, глядя в пол и до боли сжимая кулак. Спрятанная в нем крохотная жемчужина казалась все горячее, жгла ладонь, будто Великая Мать видела происходящее своими добрыми глазами. Почему же она не могла это остановить?

Тень безмолвно наблюдал, как к доктору подводят одну из девочек - очень-очень красивую, с отливающими пшеничным золотом локонами. И черными - чернее его собственных - глазами. Могла ли она убивать, защищаясь? Или мстила тем, кто жестоко надругался над ее чистым и светлым, но слишком коротким детством? Он впервые пожалел, что не заговорил с ней в те, немногие минуты, когда они оказывались рядом. А теперь слишком поздно, слишком... неумолимые законы, порожденные неведомым разумом, никому не оставляли второго шанса.

Их оставалось всего трое; когда на ум пришел очень простой ответ - Великая Мать тоже не может нарушать эти жестокие, непреложные законы. Она дарит свету бесконечно любимых ею детей, которых не может ни защитить, ни оставить возле себя. А потом этих детей приводят к ней, чтобы они могли в последний раз припасть к мягким коленям. Какая чудовищная, невероятная, слепая жестокость - те, кто правят вселенной, не имеют глаз, души и сердца. Лишь огромный, бесконечно холодный разум - холоднее вечного космоса.

"Мама, пожалуйста, вставай, мамочка... давай уйдем, мама! Мама, я его ненавижу... у тебя кровь…"

Все, что могла и делала для них, своих глупых детей, Великая и бесконечно любящая... у каждой Души, страдающей в земном аду, есть мать. Красивая, нежная, самая лучшая. Дарящая свой удивительный свет, согревающая теплом мягких ладоней. Но однажды она уходит навсегда, и Душа рвется в клочья, захлебывается кровью.

Великая Мать, ты любишь нас, озлобленных, с налитыми кровью глазами, изорванным в клочья, сгнившим внутри сердцем. Любишь и снова, раз за разом, омываешь юные Души своими слезами, отдавая в руки немилостивой судьбе. Мать, если ты слышишь... я просто хотел чтобы тебе больше не было больно, никогда не было...

"Мама, пожалуйста, вставай... не надо, мамочка…"

Он покорно шагнул вперед, не дожидаясь, пока Ловчий пихнет его в спину. Руку жгло от горькой соли, все сильнее - нельзя, чтобы они заметили...

Острие иглы вошло между ребер, в ту же секунду Ловчий рявкнул:

- Что у тебя в руке, гаденыш?!

Горячие слезы капали из ладони на пол, прожигая его. Душа растворялась в страшном приборе, но капли продолжали падать на холодные белые плитки.

- Дай сюда, этого нельзя со всеми... не смей...

Доктор грубо оттолкнул внезапно сошедшего с ума Ловчего и торопливо выдавил удивительно ярко сияющий экстракт в прозрачную колбу; искрящаяся жидкость внутри на миг стала нежно-розовой, перед тем, как по специальным трубкам, уйти в огромный общий сосуд...

***

- Дядя Витя, дядь Вить... помогите, пожалуйста! Пожалуйста, там мама...

Голос десятилетнего мальчишки охрип от слез, из опухшего носа сочилась кровь. Виталий вытащил из кармана платок:

- Прижми к носу и держи! Что случилось, парень?

- Папа... маму... он убьет, пожалуйста, помогите! Я к дяде Боре в дверь стучал, он крикнул, что долбанная алкашня сама должна разбираться, и чтобы я... ну, валил нахрен!

Виталий глубоко вздохнул, собираясь с силами. Потом спокойно сказал:

- Иди наверх, вот тебе ключ - жди меня в квартире, понял? Никому не открывай!

Пацан кивнул, утер платком кровавые сопли и побежал на верхний этаж. Виталий посмотрел ему вслед и двинулся к квартире под номером двенадцать, дружно проклинаемой всем подъездом. Обитающая в ней чета Крыловых давно стояла на учете, но толку от этого было немного.

Мадам Крылова не пила - худущая, явно больная несмотря на свои еще совсем молодые годы женщина работала кассиром в недавно построенном супермаркете и, как могла, тащила десятилетнего Левку. Зато глава семьи отличался статью упитанного хряка и вел себя соответствующе. Состояния у него было только два - очень пьяный и мертвецки пьяный. Второе делало Степана Крылова почти безобидной вонючей тушей, способной лишь храпеть и пускать слюни. Зато первое почти всегда оборачивалось адом для жены хряка и его забитого, морально сломленного сына. Соседи, устав бесконечно жаловаться во всевозможные инстанции и постоянно вызывать то полицию, то "Скорую" несчастной, в очередной раз избитой матери Левки, начали попросту посылать всю семью в задницу. Осуждать их было трудно. Как и пытаться объяснить замученной жизнью идиотке, что недалек день, когда "Скорая" попросту не успеет приехать.

Убегая Левка не до конца прикрыл дверь в квартиру и пьяный рев разносился по подъезду. Виталий вошел внутрь, стараясь не дышать глубоко. Судя по всему, господин Крылов развлекался уже с прошлого вечера, а может, и с позапрошлого. Перешагнув лужу блевотины на полу, он вошел в комнату. И едва не споткнулся о свернувшееся в клубок тело на полу. Испугался было, что опоздал - но женщина слабо шевельнулась, застонала. Любящий супруг уже спешил к ней, сжимая в волосатом кулаке толстый кожаный ремень. Увидев незваного гостя он споткнулся от неожиданности - отвислое круглое брюхо бултыхнулось под грязной серой майкой.

- Ты че... как вошел? - он подслеповато прищурился, пытаясь напрячь остатки напрочь пропитой памяти. - Ты этот... с четвертого этажа, что ли? А ну, пошел на хер отсюда, не видишь, у нас тут семейное дело!

Виталий не ответил. Говорить с этим проспиртованным, воняющим блевотиной шматком плоти было бесполезно. Вот показать ему кое-что определенно стоило. Он шагнул ближе к гневно сопящему хозяину квартиры и, перехватив летящийв него кулак, без труда завернул за спину. Не обращая внимания на полные ярости и боли выкрики, повел пузана по коридору, в другую комнату - женщине ни к чему на это смотреть; немного позже он вызовет ей "скорую", но пока придется потерпеть.

Пузан кряхтел, выворачивался и поливал Виталия всевозможным матом. Тот втолкнул его в спальню и, подцепив ногой под колено, свалил на пол, в груду грязного белья. Чуть прижал к ней лицом, чтобы успокоить. Когда мужчина начал судорожно хрипеть, он повернул его на спину. Видимо, с перепугу, в заплывших глазах появились проблески разума. Мимоходом Виталий отметил, что цвет глаз у пропойцы необычный - дымчато-голубой, с карими крапинками и темным ободком вокруг зрачка. Наверное, в молодости Степан Крылов был куда как хорош собой. Эх, Степка-Степка...

Он потянул за висящий на шее шнурок и достал маленький прозрачный камешек, напоминающий формой слезу. Повертел в пальцах:

- Мать-то свою помнишь, Степка? Давно ее не стало?

Пузан притих, заморгал, пытаясь осмыслить:

- Давно... мне и пятнадцати не было. Тромб оторвался; батька тогда запил вусмерть, нас с Дашкой, сестрой моей младшей, в интернат забрали. Дашка не пережила, чего уж там с ней творили... как шестнадцать ей стало, повесилась прямо там, в интернате... тебе-то дело какое, ушлепок?

Виталий понял - мысли о сестре до сих пор не отпускают толстяка. Значит, под слоем вонючего сала еще живет Душа... не утонувшая в крови полностью. Пока не утонувшая.

- Смотри, - он сунул ставший нестерпимо горячим камешек Степке под нос. - Внимательно смотри...

И Степка смотрел. В глубине прозрачной капли он видел лицо. Самое красивое на свете. Голубые, как у него, глаза, с таким же ободком вокруг зрачка, смотрели без укора, с бесконечной любовью. По мягким, круглым щекам текли слезы. Мама плакала. Ее слезы, одна за другой падали прямо в сердце, в душу, выжигая слой липкой серой грязи. Это было невыносимо больно.

Обрюзглый сорокалетний мужчина в грязной майке раскачивался из стороны в сторону и рыдал в голос, не в силах отвернуться.

- Не надо... хватит... мамочка...

- Смотри на мать, - спокойно велел Виталий. - И она пусть посмотрит, во что ты превратился!

Это было жестоко. И работало на всех по разному. Но работало всегда. Если Степка захочет после такого лечения сигануть с балкона или хлопнуть стакан метила, ему никто не помешает. Насколько помнил Виталий, те, у кого в памяти жил голос матери, тепло рук, поцелуи в щеку перед сном, вкус домашней еды, не сигали и не "хлопали" почти никогда.

Спустя время он выходил из пропахшей блевотиной и дешевой водкой квартиры, а на диване лежала чуть ожившая мадам Крылова, с влажным полотенцем на лбу. Муж сидел рядом, держа у ее губ стакан с водой. Глаза у него были ошалелые, пустые - будто у человека, выпавшего с десятого этажа и приземлившегося в спасительный, но очень холодный сугроб. Теперь пускай сам решает, сигать ему куда-то, или нет.

Вернувшись Виталий покормил обедом успевшего нареветься и умыться Левку, потом заклеил ему пластырем рассеченную бровь и отправил домой. Хороший, вроде, пацан - выйдет ли из него толк, неизвестно. Может, уже поздно.

Он сидел у окна, глядя на медленно садящееся солнце. Сентябрь в этот раз выдался теплым и сухим, даже чуток душноватым. Через неделю ему исполнялось сорок пять лет. Он не чувствовал своего настоящего возраста - видимо, хорошие гены. Родители занимались спортом, почти не пили и за всю жизнь не выкурили и сигареты. Если бы не та проклятая авария, оставившая его сиротой ровно в четырнадцать лет...

Служители вечного разума те еще шутники. Снова тот же возраст, стены интерната. Дерьма он и в этот раз нахлебался с избытком. Но насыщенная горячей любовью матери и отца Душа не вбирала грязь - ей просто некуда было впитываться.

Великая Мать любит всех своих детей, но человеческие глаза слабы, а другой защиты, кроме ее любви, у них нет. Он открыл глаза уже многим, может, кому-то удалось затормозить на самом краю пропасти, ведущей вникуда. Оставалось еще лет десять, двадцать - а что потом? Как покарают на том свете обошедшего законы мироздания беглеца? Будет стоять рядом с доктором и подталкивать к нему горько плачущих, слишком поздно раскаявшихся прекрасных детей с налитыми кровью глазами? Или сделается еще одним ловчим, собирающим по всей земле упрямых отступников? Неважно, ему и так дали то, о чем другие могли лишь умолять. Еще один шанс.

Он коснулся губами прозрачного камешка, крохотной слезинки, обороненной Великой и Любящей Матерью. Стало тепло.

Спасибо тебе, Великая Мать...

Мать...

Мама...