И запел снег колыбель...и завыла вьюга...

«Не ложися на краю... придет волчок и утащит за бочок!»

Луна пробивалась сквозь узкое, немного грязное и слегка треснувшее окошко на крыше, отбрасывая на пол причудливые узоры из теней. Снег, валивший хлопьями с крыши, засыпал окошко, но метель, словно живая, мягко подхватывала крохотные сугробы, играя с пушистым снегом, убирая его с окна. Ветер гудел в щелях, напоминая далёкий плач, а холодный воздух проникал внутрь сквозь зазоры в старом здании, заставляя Артема ёжиться. Он сидел на полу, босиком, и его бледные пальцы цеплялись за края пижамы, пытаясь согреться. Где-то в углу чердака скрипела старая половица, будто кто-то невидимый шагал по ней, а в воздухе витал слабый запах пыли и чего-то давно забытого. Весь дом кряхтел и скрипел, словно давно заброшенный и забытый своими хозяевами. Подрагивая и озираясь, Артем тихо напевал себе под нос.

«Баю-баюшки-баю... не ложися на краю...»

Эту колыбельную ему шепотом, любя, напевала мама, до своей гибели. Артем каждую ночь поднимался на крышу детского дома, тайком ото всех. Каждую ночь он пел колыбельную, которая напоминала ему маму, ее мягкие и теплые руки, ее улыбку, ее голос, который когда-то пел то же, что и Артем, но как-то по-особенному. Ночь за ночью кошмары мешали ему отправиться в мир прекрасных грез, где у него были все: и мама, и папа, бабушка, дедушка...

Все, кого забрала чертова война...

Бабушка скончалась от рук нацистов, которые забили ее до смерти, когда та подняла с земли флаг родной страны в знак протеста оккупантам. Деда, который попытался заступиться за любимую жену, успокоили выстрелом в голову.

Отца забрали эти же оккупанты насильно воевать за их армию. Пять человек схватили отца и забросили в фургон с надписью «Мясокомбинат» — это было некое прикрытие, чтобы люди не разбегались раньше времени и можно было успеть схватить «добровольцев». Чуть позже пришли вести о том, что папа Артема погиб при обстреле. Артем сильно плакал и не мог понять, как его сильный, смелый папа мог просто исчезнуть, пропасть, словно его и не существовало.

Так и получилось, что осталась у него в какой-то момент только его мама, которая прижимала его каждый день к себе и немного дрожащим, но любящим голосом напевала колыбельную, чтобы Артем уснул. День ото дня они прятались в глубинах своего дома, вернее в его остатках, слушая, как на улице разносятся выстрелы. Артем, казалось, уже привык к ним, а вот его мама все время вздрагивала и оглядывалась по сторонам, стараясь убедиться в отсутствии опасности. В один из таких дней в дверь их дома постучали. Мама в панике схватила Артема на руки, отнесла в погреб и сказала: «Что бы ни случилось, молчи, мой зайчик, мама тебя очень любит». После этих слов она закрыла крышкой погреба Артема, а после накрыла крышку ковром, чтобы скрыть погреб от чужих глаз.

— Мама, не уходи! — хотел крикнуть Артем, но послушно затаил дыхание.

Через какое-то время послышались выстрелы и женский крик. Сердце Артема ёкнуло, и ему показалось, словно оно остановилось...

Сквозь щели пробивались тонкие ниточки света и еле слышные звуки, среди которых Артем различил диалог:

— Чего бабу? Ты ж видишь, баба.

— Приказ. Чистка. Всех.

Пауза. Первый флегматично цокнул языком:

— Ну, раз приказ... Враги же, чо.

Раздался короткий, сухой хлопок.

Нацисты, как называла их мама, погромили что-то в доме и ушли восвояси.

В доме что-то продолжало шуршать, двигаясь по направлению к Артему. Артем долго не мог понять, что это: солдаты вроде ушли, но что-то живое снаружи все еще двигается. В какой-то момент его осенило, словно ударило током.

— Мама!

Что-то уже совсем близко, кряхтя и скребясь, касалось края крышки погреба.

— МАМА! МАМА! — Артем вопил, стараясь выбраться, он изо всех сил пинал крышку люка. Он брал все, что попадалось под руки, и долбил деревянную крышку, но та не поддавалась. Похоже, люк прижало чем-то тяжелым, должно быть, это шкаф, что упал на люк...

Артем еще долго кричал и плакал, несмотря на то что звуки уже полностью затихли. Никто не шуршал и не двигался.

Артему ничего не оставалось, кроме как свернуться калачиком и ждать своей гибели. В страхе, холоде и слезах для Артема пролетела неделя. Истощенный Артем уже не обращал внимания ни на что... ему была безразлична своя судьба. Однако солдаты-спасители освободили населенный пункт от оккупантов и в поисках выживших осматривали дома. Все, что помнит Артем, — это яркий белый свет фонаря и мутное лицо солдата, который бережно достал его и на руках донес до медицинского пункта. Оттуда Артем и попал в детский дом за неимением родных.

В детском доме он день ото дня читал книги или сидел со стеклянным взглядом, наблюдая за тем, как заведенная, сломанная уточка пытается ходить. Сколько ни пытался он ее починить, у него ничего не получалось, видимо, он чего-то не знал или не понимал. Иногда он смотрел на свои руки — они дрожали. Он больше не мог плакать. Слёзы словно закончились, как и надежда в глубине его детской души. Артем несколько раз пробовал покрутить детали в уточке, но, несмотря на его действия, уточка никак не хотела идти, она лишь дергалась и падала на бок.

«А ведь когда-то у меня было много таких игрушек... помню, как мне их дарили родители», — думал он про себя, наблюдая за очередной провальной попыткой уточки встать на лапы и пройтись по тумбочке.

Уточка была изрядно потрепана. Она была когда-то подарена ему родителями. Среди множества игрушек Артема заводная уточка была его любимой, именно поэтому он везде с ней ходил, и именно поэтому она сохранилась у него, несмотря на пережитый им ужас в погребе. Он всегда клал ее в кармашек своих штанишек.

Другие дети были не сильно радостнее Артема. В детском доме молчали почти все. Детям не хотелось ничего говорить, они понимали, что разговоры не помогут им. Все они были чем-то похожи на Артема. Они все читали книжки, спокойно, молча клали их на полки и брали другие. Изредка они наблюдали за уточкой Артема с таким же стеклянным и безразличным взглядом. Одни пытались, как и Артем, починить ее, другие просто наблюдали, а третьи просто не замечали ее, словно ее не существует вовсе. Война забрала у них всё: родителей, дом, детство. Даже волю к детской беззаботности и радости от мелочей. Они все были вынуждены рано повзрослеть и понять тяжесть жизни, избегая фантазий о легкой и веселой жизни, какие часто бывают у обычных детей.

Более месяца минуло с тех ужасных событий в жизни Артема, но он каждую ночь поднимался на крышу и пел колыбельную, вспоминая маму. Артем вспоминал, как они с мамой праздновали Новый год и Рождество. Как украшали елку, а сказки, которые слышал Артем от бабушки, создавали невероятное ощущение волшебства. Казалось, что даже узоры на стекле были созданы магией и сам Дедушка Мороз своим посохом вырезал эти символы на окнах. Но сегодня была самая особенная ночь. С шестого на седьмое января, как говаривала бабушка, исполняются все желания. Артем хорошо помнил это «правило» и поэтому сегодня он с особым трепетом сидел на чердаке. Напевая, он ждал лучшего момента для желания...

Вот он! На небе зажглась звезда и, стремительно пролетев, погасла. Артем закрыл глаза и загадал самое сокровенное для него желание. Больше всего он мечтал снова увидеть свою маму, таково и было его желание. Артем загадал его и продолжил напевать колыбельную. Тишина. Только ветер продолжал выть за окном.

«Ммм, баю-баюшки-баю, баю детоньку мою, баю-баю-баиньки, спи мой...»

— ...зайчик маленький...

Раздалось сзади Артема мягким женским голосом.

Артем оторопел от ужаса, его сердце замерло, кожа покрылась пупырышками, а волосы встали дыбом... Он было обрадовался и обернулся, но взор его уперся в женщину с разорванным платьем в грязи. Голова женщины была изуродована, правой верхней части почти не было, вместо этого на правой части головы болтались ошметки оставшейся гнилой, черной кожи, некроз уже уничтожил половину тканей. Из-под них было видно торчащие кости, но ее голос... голос был таким родным и знакомым...

Женщина с бледной, как луна, кожей стояла неподвижно, после чего начала запевать и двигаться по направлению к Артему. Ее движения были неестественными, но при этом они были полны нежности.

«Баю-баюшки-баю... не ложися на краю. Придет серенький волчок и потащит во лесок... Он потащит во лесок под ракитовый кусток».

Артем прислушивался к пению... оно казалось таким заботливым и теплым..., а голос женщины звучал ласково, но немного неправильно что ли.

Женщина продолжала медленно двигаться, ласково произнося слова. Артем жался в углу, бежать ему было некуда, да и не хотелось ему бежать. Несмотря на пугающий внешний вид, было что-то родное, теплое и любимое в голосе женщины. В её голосе была та самая теплота, которую он так давно не чувствовал.

Женщина прекратила петь и остановилась в ожидании.

— Мама...? — с надеждой в голосе спросил Артем.

Женщина не отвечала, а молча стояла, отражая лунный свет.

Артем попробовал подойти к женщине. Казалось бы, сгнившая кожа и конечности должны пахнуть отвратительно, но от женщины пахло приятно, словно то были любимые духи его мамы.

Аккуратно поднявшись и подойдя ближе, Артем заметил раскрытый амулет на шее женщины, там блестела выцветшая фотография Артема, мамы и папы...

— МАМА! — выкрикнул Артем и бросился в объятия незнакомки. Та, словно того и ждала, обняла его в ответ, мягко, по-матерински прижав к себе. Ее руки были холодными, но в ее объятиях было так тепло, как будто он снова оказался дома, рядом с мамой. Так они и стояли в лунном свете, прорывавшемся сквозь узкое окошко.

— Мама... я так по тебе соскучился, я тебя очень люблю, мама! — захлебываясь слезами, вопил Артем. Он прижался к ней, чувствуя, как его слёзы впитываются в ее рваное платье.

— Пойдем... мой милый Артемушка... — ответила ему женщина и, взяв за руку, куда-то его повела.

Утро выдалось очень ярким и безоблачным, солнце било в окно, а скворцы пели громко, стараясь своим пением показать свою радость к новому, невероятно яркому и теплому дню.

Кровать Артема пустовала, а воспитатели в поисках ребенка перевернули весь дом, пока маленький мальчик не рассказал, что ночью слышал тихую колыбельную на чердаке. Воспитатели ринулись искать там Артема, но все, что они нашли, — это фотография Артема, мамы и папы, а на засыпанном снегом окне виднелся след маленькой детской руки.

Чуть позже, примерно к обеду, в детский дом по засыпанной снегом дороге приехала странная женщина, которая искала Артема. Она хотела его забрать, будучи его единственной родственницей.

— Понимаете, я его тетя... я не знала, что сестра скончалась, мы были с ней в ссоре, — говорила она воспитателям.

Все, что ей ответили:

— Артем пропал, здесь его нет...

— Как... — сказала женщина и упала на подкосившиеся ноги. Еле поднимаясь, она держалась за голову и дрожала, добираясь до ближайшего стула. Ей принесли воды, после чего она немного разговорилась.

— Понимаете... это же все, что осталось от сестры... ее сынок... родной... я поклялась нашей маме оберегать сестру, помогать ей... а по итогу... — женщина замолчала, из ее глаз тонкой струйкой полились слезы, капая на плитку в прихожей.

— ...ни сестру не сберегла... ни даже ее сына... что я за сестра такая... прости меня, мама... прости, сестренка... — рыдая, произносила женщина. Казалось, ее слезы были такими горькими, что могли с легкостью разъесть пол.

А когда ей принесли найденную фотографию, слезы ее стали еще обильнее.

— Да... вот она... вот моя родная... сестренка... — подтвердила она.

— И главное, из-за такой ерунды поссорились... зачем же я так обижалась... какая я была глупая... — продолжала причитать она.

Еще более часа она сидела, рыдая, после чего поднялась и, бережно убрав фотографию в такой же амулет, как у ее сестры, сжала его в руке, сдерживая очередной приступ горьких слез. По ней было видно, что она будет винить себя до конца своих дней. Шатаясь, она направилась к машине. Дойдя до автомобиля, она остановилась и, окинув взглядом детский дом, рукавом утерла слезы и открыла дверь. Здание стояло безмолвное, темное и старое, а отголоски детских голосов гасли где-то на крыльце. После этого машина медленно тронулась, с усилием преодолевая сугробы и оставляя за собой толстые, жирные следы колес.

Которые быстро исчезали в пучине забвения и сильного снегопада. Детский дом постепенно уменьшался в зеркале автомобиля до тех пор, пока вовсе не скрылся за снежным занавесом, словно исчезая полностью.

Солнце и луна сменяли друг друга на небосводе, часы тикали, унося минуты в прошлое. Месяц сменялся месяцем, а времена года плавно перетекали друг в друга. На старом кладбище, забитом различными деревянными крестами и потёртыми мраморными плитами, могильщик совершал обход для подготовки нового захоронения. В свете старого фонаря что-то блеснуло, ослепив могильщика. Тот поморщился, прикрыв лицо рукой, но потом начал всматриваться в блестящую диковинку. То был интересный кулон, внутри которого была вставлена еле различимая фотография, засыпанная землей и забившейся грязью. Цепь кулона уходила в землю. Да и посетителей могильщик не помнил, особенно у такой заросшей бесхозной могилки, на которой по какой-то причине была свежая земля, словно недавно кто-то совершал перезахоронение. Могильщик четко помнил, что в этом секторе не хоронили и уж точно не перезахоранивали никого уже долгое время. Могильщик подошёл, попытавшись подобрать странный предмет. В луче света цепь кулона еле дёрнулась вглубь, под землю, будто кто-то тянул ее вниз из-под недр земли. Могильщик вздрогнул и отпрянул, вглядываясь в кулон, но потом сплюнул — показалось. Предполагая криминальные корни у сего явления, могильщик срочно направился в свою лачугу вызвать милицию. Чуть позже могилу оградили и раскопали в поисках улик в ходе ведения следствия.

— Ну... че там? — спросил могильщик, потирая нос, обращаясь к следователю.

— Да вот... сами понять не можем... — ответил следователь, почесывая затылок и сдвигая фуражку на лоб в раздумьях. — Чертовщина какая-то. Тело женщины тут должно быть... и оно есть... но вот откуда тут "свежее" тело мальчика...? Ни следов... ни отпечатков... ничего... словно труп сам вылез и положил к себе этого паренька... да и земля выглядит так, словно ее копали изнутри. — Продолжил он.

В глубокой яме лежала женщина, крепко вцепившаяся в мальчика, тот, в свою очередь, ее обнимал, прижимаясь к ней вплотную, словно боясь отпустить. Следователь обошел могилу и в конце концов добавил:

— И главное, следов-то нет! Какого черта? Его что, ветром сюда притащило...?!

Артем был найден, но как он туда попал, никто так и не смог объяснить... А спустя сутки могильщик был готов поклясться, что слышал колыбельную из того сектора кладбища. Приглушенную, тихую, но четко различимую, завершенную ясным, как щебет птиц, голосом: «Спи, мой зайчик», — разлетевшимся серебристым эхом по всему кладбищу.