Грей не умеет плавать

Папа где-то откапал отвратительный галстук желто-зеленого цвета, поместил его под халат и принялся приглаживать непослушные усы. Мама только вздохнула на разводимую панику и продолжила накручивать локоны инфракрасной плойкой с ионизирующим эффектом. Я стояла у выхода и тупо смотрела на носочки форменных башмаков. Пыталась решить загадку, как жизнь может так круто поменяться за какую-то неделю.

У нас в городе небо большую часть года оставалось мрачно-серым, просто серым или едва голубым. Папа говорил, что во всем виноваты производства, вывезенные за горную гряду после Третей мировой войны. Тут тебе и высокотехнологические и не очень. И роботы, и вагоны, и шаттлы, и вакцина. Одним словом, Магнитка захлебывалась в беспросветной серости. Маме страшно не нравилась вездесущая пыль, туман, буроватые здания, оставшиеся с двадцать первого века. Из-за чего у нас дома все было ярким, а мамины бесконечные костюмами, весящие то тут, то там, напоминали оперение райскую птицу, выстроившею гнездо где-то на обочины. Кажется, она только и жила выходами т на сцену. Быт ее мало заботил, им верховодил дедушка. Вообще, мама могла бы отправиться в место и получше с ее чипом данных, уникальным даром, с огромной любовью к музыке. Но имелся довесок в виде нерасторопного отца, вечно бурчащего Реми и меня. Считаю, что я самое малое из того, что приковало маму к серому городку, спрятанному за горами в центре материка. Так бы она состарилась в Магнитке, как дедушка, но чудеса случаются. Неожиданное богатство свалилось нам на головы. Блестящие туфельки пришлось спрятать поглубже в шкаф.

Папа, в отличии от мамы, не обладал уникальными знаниями. А после того, как весь мир пришел к осознанию, что информация — единственная ценность на планете, научиться новому вне собственной семьи стало практически невозможно. Знания, обратившиеся разменной валютой, дали баллов благополучия тем, кто незаменим, и навечно приковывали к месту нерасторопных, кто не успел сформировать достойный чип памяти. Так и мой папа застрял в лаборатории, занимающейся разработкой вакцин. Но тонкостей производства, таинств, хранящихся только у начальника лаборатории, он, естественно, узнать не мог. Так теперь работала система нашего мира. Но даже самый идеальный механизм дает сбой, и везунчикам удается просочиться выше. Неделю назад папин руководитель, являющейся одним из десяти человек в мире, которые знали способы расщепления ДНК любого живого организма, засобирался на пенсию. А перед самым уходом зашел к отцу, любящему задержаться в лаборатории и наблюдать за процессами деления в резервуарах. Старик хлопнул папу по спине и протянул свой чип памяти. Тот самый, с уникальными знаниями. Наверное, копировать ценную информацию для семьи не позволило тщеславие, а может быть отсутствие родных. Только глупо делиться им с каждым в лаборатории, но и карман к гробу пристроить никак не получалось. Вот бывший начальник и передал знания самому заинтересованному сотруднику.

Так неделю назад папа стал обладателем уникальных данных, поднявших бальный рейтинг нашей семьи так высоко, что я до сих пор не могу представить эту планку. А вкупе с мамиными умениями оперной певицы, мы, как герои детектива, получившие наследство от богатенькой тетушки, понеслись вверх по социальной лестнице со скоростью света. Транспортировка вещей, прощание с домом, с дедушкиными яблонями. Сверхзвуковой шаттл. Я даже понять не успела, как мы переехали.

По мнению отца, обезумевшего от свалившегося счастья, теперь мы во что бы то ни стало должны были закрепиться в месте, где обитают подобные нам. «Теперь, Соль, мы станем жить лучше. И вы тоже заживете, только надо очень-очень постараться, понимаешь? Понравься ребятам» — говорил он, протягивая мне форменные ботинки новой школы. Легко сказать, папа. Мама– красавица и умницы, ты – уникальный кадр, Реми – наследник выдающегося ученого, а я? Поздний ребенок, которого не очень-то и ждали? Пятая нота на клавиатуре?

То, что уникальность данных можно создать искусственно, так сказать, постаравшись, было известно всем, поэтому многие чипы информации программировались чуть ли не на единичного носителя. А внутри семьи был ход процессов и технологий, но он, как будто с каждым поколением становился все скуднее. Глупо было делить информацию на пятерых детей, чтобы они жили хуже родителей, поэтому многие останавливались на единственном ребенке, которому достанется все. Реми, старше меня на восемь лет, он участник военного оркестра, солист, а в перспективы обладатель еще и отцовских данных. Мне было решительно не ясно по какой причине появилась я. Пожалуй, чтобы не давать дедушке повода грустить. Он мне так часто говорил, поправляя сползающие очки.

Я еще один раз вздохнула, решительно дернув себя за отросшую челку, перекинул через плечо плетеную сумку и вышла на улицу. Бесконечное синее небо дружелюбно раскинуло объятия до самого горизонта, а вытянутые кипарисы приветственно закивали. Шаг и еще один, а вот и крутой спуск, ограниченный каменным забором и молодой порослью неизвестных мне южных растений.

Уже внизу я поправила растрепавшиеся из-за влажного ветра волосы и постаралась утихомирить беспокойство, засевшее где-то в желудке. Теперь мы жили в городе с открыток, могли каждый день видеть солнце, чистое небо и любоваться бесконечным морем. Одному этому мои друзья могли позавидовать. Особенно Тим, обожающий историю двадцать первого века.

Он бы умер от восторга, увидев тот самый полуостров, где спасалась ополченцы во время Восстания Интеллектов, в первые дни нового, двадцать второго века. Да я сама два дня назад с замиранием сердца глядела на заветную пристань, куда первым делом высадились беженцы, а потом, с нее же отправились члены сопротивления.

Вся штука в чем, люди, человеки и весь мир был слишком занят затянувшейся Третьей мировой войной. Это оказалась первая информационная война в истории цивилизации, видимо, всем понравилось в нее играть. Она продлилась десять лет. Ужасно долго, просто невообразимо. А когда так неспешно действуют — заканчивают с неохотой. Так и велись бы бескровные нападения беспилотников и дроидов между соседними государствами, но оставленные без присмотра и поручений роботы-няни, роботы-садовники, роботы-горничный, предназначенные для обеспечения комфорта воюющим людям, стали потихоньку злиться. Да, звучит, может быть, странно, но искусственный интеллект, начавший шагать по Земле в двадцать первом веке, неожиданно оказался столь необъятен и практически лишен пределов возможного, что роботы без запущенных программ начали обретать чувства. Вернее, чувства научился распознавать глобальный искусственный интеллект, а роботы, носившее его в себе, взбунтовались.

Одни – против бывших владельцев, другие – против нападающих, третьи— против случайных прохожих. Словом, в мире наступил такой хаус, что люди внезапно задумались. «Пораскинули встроенным интеллектом», как говорил Тим, принялись бороться за существование. Неудобно вышло, все на планете оказалось завязано на глобальной связи, внезапно ставшей преимуществом роботов. Многие спасались на малонаселенных островах, а для наших предков не нашлось места безопаснее, чем полуостров, практически лишенный вышек спутниковой связи, а главное, окруженный морской водой.

Вода с растворенными в ней минералами разной природы, оказалась единственным, что всерьез беспокоило роботов. Их конструкция не могла противостоять жидкости с солями, влажные механизмы и приборы начинали сбиваться, корпус искрить, а роботы оседали на землю и падали. Даже небольшое попадание – и все, враг побежден. Не зря все члены сопротивления носили с собой морскую воду.

Тим обожал пересказывать планы многочисленных операций, провернутых ополченцами. Одним словом, люди организовались и за три с небольшим года переломили ход Восстания Интеллектов. А города на полуострове и по сей день считаются лучшими, самыми безопасными и невероятно современными. Чего только парящая в воздухе школа стоит.

Это было даже не здание, настоящий космический корабль, повисшей над бесплодной гористой поверхностью, где ничего не росло, даже при наличии генной инженерии. Тот, кто придумал подвесить школу- корабль в воздух с помощью искусственного магнитного поля, а потом доставлять учащихся на нее с помощью корабликов с разнозаряженными бортами, определенно был гением, ненавидевшим детей. Получается, даже выбраться из нее самовольно было нельзя. Никаких больше прогулов.

Я часто сбегала с занятий раньше. Считаю, абсолютно нормальная реакция на смертельную скуку. Получала свою дозу информации, тут же записанную на чип, и потихоньку выскальзывала из кабинета. Мне просто не нравилось рутинное сидение в классе. Лиля говорила, что мне не хватает социализации, маму даже приглашали к преподавателям для бесед, папе направляли видеообращение от директора. Похоже, здесь так не получится. Эх, мы бы с Тимом, конечно, извернулись. Но он уехал в лицей. А мне выдали эти противные башмаки.

Шаттл уже собрался стартовать, когда я с разбегу впечаталась в блестящий борт. Дверь-потолок нехотя поднялась, приглашая меня забраться к двум девочкам, тут же поджавшими губы. Удивительно, какими они оказались красивыми. Я думала, что моя мама похожа на богиню, а нет. Вот сидят передо мной две русалки с длинными светлыми волосами и глазами, словно светящимися лазурью изнутри. Я охнула, обняла сумку и запоздало заметила, что девочки очень похожи. Нет, они вовсе не близняшки. Но их облик, словно слепок с какой-то картины, наложенный на человеческий негатив. Как такое возможно? Хотя…

Пришел тот день, когда ученые со всех континентов, где теперь сложили оружие, искоренили разбушевавшихся роботов и собственное тщеславие, решили бороться с глобальными проблемами. С голодом, с бедностью, с болезнями. И надо сказать, это успешно получилось. Теперь не было ни единого человека на всей земле, кто бы нуждался в пище. Для всех нашелся питательней синтетический белок. Все обеспечены, располагают баллами, которые легко обменять на крышу над головой. А болезни… Болезни раньше были разные. Вот и решили суровые дяденьки с усами, вроде моего папы, что проще поправить данные зародыша, спрятанные внутри ДНК, чем бороться с результатами генетической лотереи. Так появились здоровые дети, как я и Реми. У нас с ним даже бронхита никогда не было - иммунитет с рождения. Но кому-то этого показалось недостаточно. Так появилось десятки идеальных детей, выкроенных, как тряпичная кукла, по лекалу на вкус родителей. Видимо, у них было много баллов. И самомнения. И мало фантазии.

Я выпрямила спину, постаралась принять суровый вид. Только вот мои скромные габариты, крупные конопушки и вечно пушащиеся темные волосы совсем не способствовали этому. Тринадцать лет – вроде бы и не мало, надо уже стараться не давать себя в обиду. Дедушки уже нет радом, Тима тоже, вряд ли еще кто-то в случае чего заступится. Надо самой.

Мы поднялись так высоко, что за полукруглыми окнами шаттла возникло далекое море, сияющее под лучами сонного утреннего солнца. Похоже, и вид из класса будет, что надо. Вот же не повезло. В Магнитке не на что было глазеть из окон тринадцатиэтажной коробки, где располагалась главная городская школа. Из-за чего мы с Тимом и иногда сдавшаяся под нашем натиском Лилей забирались в старый театр. Его построил мой дедушка, когда перевез из-под обстрелов завод высокоточных приборов. Дедушка был начальником, которые мог бы тратить баллы на себя, а тратил на город. Он считал Магнитку красивым место, верил, что искусство спасет этот мир. Наверное, поэтому он женился на бабушке- выпускнице столичной консерватории, которая приехала работать в новый театр работать по приглашению. Но когда бабушка постарела, а дедушка сильно сдал, о небольшом театре, затесавшемся между двадцатиэтажными пеналами-лабораториями, забыли все. Кроме меня.

Мы, усевшись под истлевшим занавесом, развлекались чем придется. Тим, согнувшись в три погибели, рисовал свои машины с вечными двигателями, Лили читала стихи отца на память, а я возилась с головоломками. Забавная игрушка- кубик Рубика досталась мне от деда, после появилась еще индийская досочка с шариками и невероятный металлический диск из Китая. В моем чипе не хранилось алгоритма для их решения, я пробовала наугад. Просто повторяла много-много раз. Мне нравился этот бесконечный процесс поиска чего-то настоящего. К сожалению, в школе такому не учили. Да в школах теперь и вовсе не учили. Только загружали доступные материалы и включали учебные фильмы с ограниченным временем записи. И старательно социализировали. Ведь так важно общаться правильными ребятами. Как говорил папа, одного чипа памяти для счастливой жизни всегда будет мало. А одноклассник за годы учебы глядишь чем-то и поделится.

Шаттл пристыковался магнитным бортом к блестящему помосту, девочки-русалки выпорхнули одна за другой, а я неловко перекатилась через край и аккуратно потопала вперед. А там – висячий сад. Целый гирлянды из лиан, забавных маленьких цветов и резных листочков дикого вьюнка, все это парило в огромных намагниченных чашах с питательной жидкостью. И между чудом современного дизайна сновали белоголовые школьники в серой форме. Все были светловолосыми, кроме меня.

В первом же коридоре, где я тщетно пыталась разыскать учительскую или что-то подобное, меня окликнула высокая женщина неопределенного возраста в блестящих очками. Удивительно, как она решила не улучшать себе зрения. Она и отвела меня в нужный кабинет, где вот-вот должен был начаться урок. Мне не дали представиться, а только указали на свободную одноместную парту, стоящую ровно в центре класса, будто специально, чтобы мою темную макушку было видно с разных концов класс. И учительница начала перекличку. Еще одна старя традиция, которую при всей технологичности этого места, как и в моем родном городе, соблюдали. При прочих возможностях отслеживания именных чипов, кодов, присвоенных при рождении и прочим новшествам, учителя требовали откликнутся на свое имя.

— Лай?

— Еся?

— Аля?

И потекла череда однотипных имен, появившихся на смену сложным имени, фамилии, а порой и отчеству. Человечество решило, что незачем загромождать цепочки данных, теперь имена давали простые. А здешним, судя по всему, еще и трехбуквенные. Похоже, я и тут отличилась.

— Соль?

Я встала, ожидая что на мне все и закончится. Учительница вздохнула и произнесла еще одно имя, тоже четырехбуквенное.

— Грей?

И тонка рука поднялась справа от меня. У окна, радом с экзотическим растением, прикрывающим огромное окно, как штора, сидел светловолосый мальчик, похожий на остальных. Он быстро опустил руку, исполосованную царапинами, поправил противный воротник и, воровато поглядев на соседей, повернулся к окну, из которого было видно море, сливающееся с горизонтом.

Интересно, где это «тепличное растение» поцарапалось? Почему его имя отличается? И вообще, почему он не глядит на экран, где показывают ценнейший фильм. Этой информации, наверняка нет в свободном доступе, а он. Он что? Нормальный? Такой же, как Тим. От своей догадки я едва не задохнулась. Ну что же, может быть, тут не так плохо? Может быть, я наконец засоциализируюсь до смерти на радость родителям? Я приветливо улыбнулась девочки с двумя хвостиками, что наблюдала за мной из угла класса. Ну же, сделай что-то милое в ответ.

Она только мотнула головой и что-то шепнула мальчику-соседу с волосами цвета выгоревшей на солнце травы. Он смерил меня взглядом и криво улыбнулся, словно наблюдал за диковинным насекомым, закрытым в банке. Я на это только сжала руки в кулаки и подняла подбородок повыше. Они еще сами за мной бегать будут, в друзья набиваться, белобрысая саранча.

Но все вышло в точности, наоборот. Одноклассники поглядывали на меня, как этот белоголовый, и только шептались между собой. Ну, что взять с дикарей, которые кого-то кроме себе подобных увидели на тринадцатом году жизни.

Понять их все же можно. На самом деле в старой школе тоже было что-то похожее. Ребята из среднестатистических семей, вроде моей, пытались влезть в компании к местным «царькам», а те упорно отгоняли прихлебателей. Равные старались общается с равными, никому не хотелось отдавать больше, чем он в итоге получал. Накопленные данных на чипе — вот зачем мы должны общаться между собой. Меня это страшно злило. Вечная игра «ты —мне, я — тебе» раздражала расчетливостью и прагматичностью. Кто придумал играть в это с семи лет? Наверное, поэтому я сдружилась с Тимом, который родился не в самой информационно богатой семьи. Его родители владели небольшой пекарней и парой промышленных роботов. Но с мальчишкой всегда было интересно и вовсе не из-за информации про хлебную закваску. Еще была Лиля, приходящаяся внучкой школьной, тете Файне, смотрительнице сада. Подружка знала все цветы в городе и пыталась писать стихи.

Ползать в ногах у одноклассников из новой школы я не буду, как-нибудь без них справлюсь. Вон, как Грей буду на море смотреть. Он, к слову, на перемене куда-то испарился и вновь вернулся в класс только к началу последнего урока. Сегодня — плаванье. Я невольно поежилась. О том, что занятия споротом — обязательная часть школьной жизни, знали все. В Магнитке бегали по крытому стадиону, а зимой катались на лыжах. А здесь, гляди-ка плавают. Да еще и в море.

На берегу было ветрено. Многоместный шаттл долго не мог попасть в зону посадки. Одноклассники воспринимали полет на урок физкультуры, как само собой разумеющееся, я же вертела головой, надеясь ничего не упустить. В конце концов навыков плавания у меня не было, но, полагаю, их можно было и подгрузить в чип. А пока я просто буду смотреть на все подряд, чтобы не угодить в пучину скуки. Страшная трясина, если по-честному.

Зона занятий оказалась отгорожена от остальной полоски галечного берега, белые непродуваемые палатки указывали на края отрезка. Я сначала подумала, что это места для переодевания, а затем чуть не ахнула, наблюдая, как один за другим одноклассники застегивают форменные костюмы под самый подбородок и, оставив ботинки под навесами, идут в воду. Похоже, технологии высокофункциональной ткани здесь применяют очень активно. Вместе с ребятами в воду зашел широкоплечий мужчина с прямыми, будто нарисованными бровями. Он что-то кричал в усиливающую звук наручную колонку, ответом ему были брызги и однородный гомон. Судя по тому, что вода едва закрывала живот учителя, утонуть не получится при все желании.

Я хотела было поинтересоваться, где мне подгрузить информацию о техники плаванья, но мое внимание отвлекла одинокая фигура. По берегу в направлении дальней белой палатки шел мальчик. Тот самый, с четырехбуквенным именем и любопытным взглядом. Он двигался на расстоянии пары шагов от кромки воды и неотрывно глядел куда-то влево. Оттуда был виден переливающийся хребет длинной горы, возвышающейся над разросшемся городом. Странный мальчик так задумался о своем, что споткнулся и едва и рухнул в воду. Он отскочил в сторону и присел на полусухую гальку.

— Не умеешь плавать? — решила я начать с очевидных вещей, подходя сзади.

— Неа, — он вежливо улыбнулся, и отряхнул серые брюки от мелких камушков.

— Бывает.

Такое действительно случалось. Все же мозг каждого человека уникален, поэтому загруженные на биочип данные часто могли в нем хранится, но способностей реализовать навык мозг не мог, по биологическим причинам. Тело просто не улавливало связи и не могло понять, как двигаться. Так, например у меня с китайским и русским. Я знаю алфавиты, все правила, лексику и даже грамматику, но случаются сбои. Мозг не успевает подыскать нужные данные, передать информацию и дать мне возможность вспомнить. Я регулярно делаю ошибки на рубежных контролях. Для этой напасти есть одно простое и в то же время сложное средство — проворачивать сложное действие много-много раз. Тогда навык переносится на хранение непосредственно в биологический мозг, а не в встроенный чип. А оттуда, как говорят ученые, навык не подлежит перепродажи. Большинство моих ровесников не идут по сложному пути проб и ошибок. Зачем, если есть моментальные чипы памяти.

Я села на камни рядышком и вытянула ноги. Новые ботинки натерли.

— У тебя необычное имя, — вновь попыталась я.

— У тебе тоже.

Ну да, похоже, с социализацией проблемы не только у меня. Я покопалась в сумке и протянула мальчишке сублимированное яблоко в пленке, мама, как всегда, закинула пакетов с запасом. Достала бутылку с восстанавливающей жидкостью, наполнила кулек. Через мгновение у меня в руке уже лежало сочное краснобокое яблоко. Из дедушкиного сада.

Грей повторил операцию.

— А почему ты просто не взяла свежее? Так было бы проще. — он сделал первый укус.

— Это из моего города, мама хотела взять побольше. Они с прошлой осени остались, запасы. У нас там целый сад был, еще мой дед садил.

— Так вы и правда переехали, — он посмотрел на меня излишне удивленно. — Тот сказал, что тебя в благотворительных целях взяли, чтобы заполнить социальную квоту.

Я чуть была не подавилась фруктом. Отлично, меня здесь посчитали побирашкой.

— А это которой? Белоголовый с глазами на выкате?

Грей рассмеялся.

— Он самый. Да ты не обращай на него внимания, он тут просто самый, как это сказать, авторитетный. Его мама владелица технологий изготовления коньяка, который делают только здесь. Поэтому его чип памяти — одна из самых эм, ценных вещей на полуострове.

— Сдался мне его чип. Коньяк. Зачем мне это все? Тоже мне, блага социализации. — зло пробубнила я, вгрызаясь в яблоко.

— Вот и я так же думаю. Но у меня, знаешь, ничего и нет особо. Ну, того, что можно обменять на дружбу. — Грей вздохнул. — Хотя, я знаю одно место, где можно нарыть столько всего, что любой чип памяти бы позавидовал.

Он выжидательно посмотрел на меня, где-то внутри светлых глаз вспыхнул огонек восторга, тут же начавший опадать. Он одновременно ждал, что я откажусь и очень надеялся, что все же присоединюсь.

Я молчала, размышляя над подходящим ответом. Что бы я ни сказала, все бы выглядело, как глупая сделка между двумя отщепенцами. А я хотела, чтобы это было искренне.

— Я тоже не умею плавать. А еще у меня проблема с языками, — я упрямо смотрела Грею прямо в глаза. — Но я умею дружить.

Он быстро поднялся на ноги, отряхался и, немного помедлив, протянул мне руку.

— Ну так чего? Пошли, пока нас Кир не хватился. А так, будто нас и не было.

Тим бы с Греем сошелся, такие мастаки сбегать с уроков просто обязаны держаться вместе. А еще мальчишка развивал нечеловеческую скорость, как — мне было решительно не понятно. Мы шли по крутому подъему, то и дело уходящему куда-то в бок. Внутри уже изрядно скребло, воздух застревал где-то в горле. Я всерьез раздумывала о том, чтобы просто упасть и притвориться мертвой, гладишь, мой проводник сжалится.

Но, на мое счастье, дорожка вновь приняла горизонтальное положение. Сердца забилось ровнее, и через десять минут мы остановились у отвесной скалы. Мальчишку указал на небольшое строение, примостившееся на несколько метров ниже, прямо под каменным навесом. И тут же поковылял туда, хватаясь за уже прилично обтрепавшиеся кусты. Я полезла следом. С таким марш-броском никакого плаванья не надо.

Это оказался дом старого образца, таких уже и не строят. Дерево, стекло, доисторическая краска, опавшая плотными хлопьями рядом. И крыша, сделанная будто из чешуи железного дракона. Ржавчина проела ее насквозь.

— Ну чего замерла, заходи. — Грей открыл передо мной дверь и бросил внутрь левитирующий фонарик-сферу.

Круглый желтый огонек залетел в помещение, тут же ставшее удивительно уютным. Я думала, что зайду в полусгнившую халупу, а это – обычное жилье, покинутое кем-то. На полу лежали плетеные ковры из грубого волокна, на чудом уцелевших окнах развивались полупрозрачные занавески. В маленькой комнате красовалась карта звездного неба, выцветшие от яркого солнца. Я будто зашла в дом из прошлого века, который был мне очень рад.

Грей поманил в помещение побольше, уже не нуждающееся в фонарике. Там вокруг стен тянулись шкафы, заставленные книгами с пола до потолка. Рот открылся сам собой. Я и до этого видела книги, они хранились в музеях, кое-где еще использовались в школах, но их считали ненадежным носителем, недолговечным. А главное – абсолютно неконтролируемым. От книг отказались уже больше семидесяти лет назад. А здесь…

Мальчишка по-хозяйски уселся в невысокое кресло, накрытое клетчатым пледом с кисточками, и взял с круглого столика книгу. Открыл ее на оставленной ранее странице и свистнул фонарику-сфере. Огонек тут же завис над мальчишкой, выделив светом острый нос, длинные ресницы и сжатые губы.

Я медленно подошла к книжному шкафу. От него тянуло пыльной бумагой и еще чем-то незнакомым. Наверное, так раньше пахло в библиотеках. Книги здесь были на разных языках, преимущественно на русском. Но имелись и медицинские энциклопедии на латыни, и учебники высшей математики на английском. Я наконец выбрала небольшой томик с белыми буквами на корешке. Детектив.

Второе кресло слегка покрылось плесенью, я накрыла его куском материи с пола. Присела и уставилась в текст.

— Соль? Земля вызывает, База! База, ответьте. — Грей встревоженно смотрел на меня поверх книги.

Я слишком увлеклась приключениями забавного детектива с длинным именем Пуаро. Даже и не заметила, что за окном сгустились сумерки и фонарик-сфера стал бросать на бумагу лишь скудный оранжевый отсвет.

— Земля, я База. Прием. — я загнула уголок страницы и отложила томик в сторону.

Лицо моего нового знакомого растянулось в довольной улыбке.

— Тебе понравилось.

— Естественно!

— Пойдем завтра? Только надо до кромешной темноты уйти, а то навернемся.

И мы пришли завтра и послезавтра. И через неделю. В летние каникулы. заброшенный дом мальчишка нашел совершенно случайно, едва не упал со скалы в дождь. А тут такие удачные кусты. В общем, со мной поделились тайным местом. После школы мы оставались в книжной комнате на часик-другой, даже стали ставить будильники. Мне отчего-то этот доисторический дом напоминал дедушкин кабинет, где всегда пахло деревом и пылью, я любила там сидеть вечерами, глядеть как дедушка пытается договорится с роботом-уборщиком, лишенного блока перепрограммирования. Здесь было спокойнее, чем в большой комнате, где раскрасневшаяся мама собиралась на выступление, а Реми молча выслушивал отцовские нравоучения.

В убежище я чувствовала себя живой. Среди книг я делала, что хотела, была кем хотела и не притворялась. Правда каждый раз, когда я брала в руки очередной пожелтевший детектив, Грей недоумевал почему я выбираю их, если тут целые шкафы действительно полезных книг, например аэронавигация или аэродинамик.

— Ну и зачем тебе аэронавигация? Или аэродинамика? Ты вообще хоть один самолет за последние лет десять видел?

— Вот именно. Почему нет самолетов, раньше же были?

— Потому что шаттлы на воздушной подушке быстрее и дешевле.

— Ага, еще они страшные.

— Да тебе только самолеты твои красивые. Консервные банки с крыльями.

— С крылом, с одним крылом.

— Да хоть с тремя.

Грей на мои слова обычно молчал, дулся, а в конце нашего «читательского часа» спокойно добавлял:

— Но разве тебе бы не хотелось увидеть самолет в небе? Который ты бы построила? Сама, представляешь!

В тайной библиотеке хранилось много историй о таком количестве вещей на этом свете, что хотелось сразу всего. И самолет построить, и в экипаже прокатиться, и творог сделать своими руками. Почему нет? Новая головоломка. После очередной словесной перепалки я отложила начатое «Убийство на Ниле» и сказала:

— А давай. Давай построим. Ну до самолета – далеко, но планер или что-то вроде, сможем. Скажи?

— Ты серьезно? Соль? — мальчишка недоверчиво посмотрел на меня.

— Ну раньше строили. А у нас же все есть. И книги. Ты вон даже чертеж какой-то нашел. Чем мы хуже тех, кто когда-то это придумал? Вот и я считаю, что ничем.

***

В школе быстро прознали, что я совсем не бедняжка-сиротка, а такая же дочка состоятельной семьи, со мной начали здороваться, а некоторые даже попытались заговорить. Но Тот с своей компанией одинаковых девчонок и мальчишек глядел на меня волком, да еще и распевал о «женихе и невесте», когда я ждали друга после школы. Я на это злилась, у Грея краснели уши.

Не понимаю, как мальчишка выживал среди этой белой саранчи все время. Именно Грей получил место в классе по квоте. Никто точно не знал к какой из малообеспеченных групп мой друг относится. Поэтому, неверного, мальчишку и не оставляли в покое. Все же сплетни — дело святое. Его постоянно поддевали, насмехались и толкали почем зря. Я порывалась толкнуть обидчика в ответ, а он только отмахивался.

— Да брось, Соль. Что ты с ними сделаешь? Не пойдешь же в рукопашную драться? Я пробовал, только выговор в личное дело вписали. А тут сама понимаешь, для хорошей жизни потом, надо хоть знаний из школы утащить. — он вздохнул. — Мне жаль, что у меня нет первоклассного чипа памяти.

Зато таковым мог похвастаться Тот. Длинный, наглый и не очень обходительный одноклассник, который мне совершенно не нравился. Но этого субъекта симпатии вообще не волновали. Он только посмеивался, наблюдая за моей реакцией на его подколы. В последний день учебного года, когда я задержалась у медсестры, выдавшей мне дополнительные данные для чипа, в классе развернулась очередная сцена.

Грей притащил в школу набор инструментов, чтобы повозиться с ними после школы в нашем убежище. Кто-то очень умный решил отобрать у него эту коробку. Интересно же пацанам, что отщепенец в школу носить. Ну, в общем, я подошла, когда два прихлебателя Тота и сам белоголовый загнали Грея в темный угол и старательно наблюдали, как мальчишка будет отбиваться. Кажется, в ход уже пошли кулаки и пинки. Трое на одного нападают только те, у кого данные по арифметики недостаточно прогрузились. Ну, очень скоро нас стало все же двое против троих. Тот гоготнул что-то про «женишка», пихнул меня плечом и посоветовал быть тише. Грею рассек руку пока сжимал коробку. Знания от медсестры тут же пошли в ход. Но то, что навороченный чип памяти – не показатель большого ума и наличия совести, стало окончательно очевидно.

Еще одним человеком, кого беспокоили перспективы наполнения моего чипа памяти, был папа. Он чуть ли не еженедельно выспрашивал меня о приятелях, о делах в школ. В очередной раз узнав о Греи, вздыхал и обреченно хватался за голову.

Сегодня он сидел за опустевшим столом на кухне и медленно пил остывший зеленый чай. Глядел на то, как я быстро ем, нагуляв аппетит около моря. Молчал и наконец, тихо, чтобы не разбудить спящую в соседней комнате маму, сказал:

— Соль, ну ты же совсем большая девочка. Должна понимать, что твое будущее, заметь, и наше будущее, в твоих руках. Сколько можно этих игр. Что тебе мешает быть, как Реми?

Наверное, мне мешала совесть и честность. Как они у меня отросли такими здоровыми, ума не приложу. Скорее всего сказалась дедушкино влияние, не зря же он все о пропащем обществе сокращался.

— Грей мой друг. Он нормальный. А все остальные…

— Все остальные перспективные, глупая. Надо быть поближе к перспективным и подальше от отщепенцев. А ты всеми силами стремишься к последним. Трудностей тебе в жизни не хватает что ли, — он снова вздохнул. — Дочь, я всю жизнь старался работать, по совести, жить правильно. Но к чему это привело?

— Тебе же отдали чип, тебя оценили! — я почти кричала.

— Ты действительно думаешь, что я рассказал бы вам всю правду? — он снова грустно улыбнулся. — Чтобы тебе не пришлось делать такого же страшного выбора, избавь себя от трудностей заранее. В этом мире, только ты сам можешь выгрызть место под солнцем. Его тебе никто не придет и не даст. Поняла меня?

По спине от его слов побежали мурашки. Мой невысокий круглощекий отец, беспокойный и добрый, несколько нервозный. Сделал что? Он убил начальника лаборатории? Или угрозами выманил у того чип или… Мне стало дурно, и я вышла из кухни на балкон, утопающей в южном сумраке. Стоит ли оно такой жертвы? Стоит ли вечное лето нескончаемой лжи? Может быть, взрослые думают как-то иначе? Может быть, когда ты перестаешь быть ребенком мир меняется. Тогда, я не хочу взрослеть.

— Не думаешь, что это слишком категорично, Соль? — спросил меня Грей, когда я пересказала вечерний разговор с отцом.

— Что категорично? Честность?

— Ты же не знаешь всей ситуации, а что, если все не так? Разные обстоятельства бывают. Тем более, он твой папа.

— Да как так можно-то! Ладно, давай. Тяни уже, нам еще пилить два листа. — я пихнула лист термопластика к другу.

Мы все же взялись за планер. Фанеру, которую использовали при постройке в авиационном журнале, уже давно не производили, а вот термопластик, прекрасный материал по многим показателям, имелся. Вот мы его и пилили на вытоптанной поляне прямо в долине. Грей сказал, что для начала, для первой машины сделает планер-беспилотник, а уже потом, когда набьет руку, возьмется за пилотируемый. Оказалось, что делать что-то, не имея записи в чипе было сложно. Но интересно, почти как сбор кубик Рубика.

В тот день взялись было за обтяжку корпуса паперпленкой, материалом способным выдержать невероятное растяжение и сжатие, она казалось вариантом получше, чем просто ткань. Грей возился с рулевыми поверхностями, я крепила материю к корпусу жидкими заклепками. Вдруг от порыва ветра кусок ткани вырвался из рук и потянул за собой всю конструкцию. Я схватилась было за материю, но вовремя поняла, что ее надо отдирать от корпуса. Пока я возилась с заклепками, планер завалился набок, прижав мою ногу. Заорала я громко.

В четыре руки с Греем мы отодрали ее, мальчишка приподнял крыло, освободив мою ногу. Хорошо, что сегодня я не в шортах, а то пришлось из меня что-то доставать. Пальцев я не чувствовала. Под закатанной брючиной расползался фиолетовый синяк. У меня дрожали руки, голень пульсировала. Грей сориентировался быстро:

• — Залезай.

На роликовых салазках мы тащили в долину материалы: пластик, пленку для навеса, инструменты, а теперь в обратную сторону — меня. Интересно, что скажут в больнице? Что спросят у родителей? Что сделают родители с нашим самолетом? А если они найдут библиотеку!

— Только не в больницу, — процедила я сквозь зубы. — Разломают планер, книги отберут. Нельзя в больницу.

Я видела только спину друга, который, кажется, кивнул и продолжил тянуть салазки . На каждом камушке и кочке я кривилась, дергалась, но зубы сжимала крепко. Он долго пыхтел, поднимаясь по склону, затем потянул меня к окраине. Мы остановились у каменного дома с крышей, покрытой солнечными панелями. Мальчик распахнул светлые ворота и тут же закричал:

— Ма, Па. Нужна ваша помощь! Срочно.

Из дома выбежали двое. Женщина в комбинезоне и цветастой рубахи и мужчина в рабочей куртке и вытертых штанах. Мужчина взял меня на руки. По коже пробежали мурашки, у него были ледяные руки, несмотря на июньскую жару. В доме женщина принялась хлопотать возле меня, уложенной на постель. Я слабо разбирала, что происходит вокруг от боли, но успела заметила голубоватый огонек сканера, а затем крепкий аромат тряпочки, приложенной к носу. Последнее, что я успела подумать, это то, что меня спасают роботы.

— Ну, давай же, Соль. Открывай уже глаза. — высоким голосом звал меня кто-то знакомый из вне. — Ну же, как самолет без тебя полетит-то!

— Никак. Ты не умеешь клепать нормально. — я открыла глаза.

Грей сидел рядом улыбался. Поодаль стояли мужчина и женщина. Шторы открыли, стало посветлее, но ощущение приближающегося вечера никуда не исчезло. Хозяева дома неотрывно наблюдали за мальчиком. Я провела рукой за ухом, проверяя чип памяти. Все на месте. Роботы не причинили мне вреда. И ногу, судя по отсутствию болю, подлатали.

— Ты все поняла, да? — Грей приподнял бровь и выжидательно посмотрел на мое встревоженное лицо. Я кивнула.

— Ну, это было ожидаемо, ты бы все равно узнала, раз уж мы с тобой друзья. — он замялся. Да, меня вырастили роботы. Запрещенные в этих краях андроиды. Папа- садовник, а мама - няня с отличными навыками медсестры. И они - самая лучше семья, вернее, единственная моя семья.

— Но как?

— Ты действительно думаешь, что мой чип не в состоянии обработать навык плаванья?

Мальчик закатал штанину, стянул ботинок и носок. В двух местах постучал по колену и убрал руку в сторону. Поверхность ниже выпирающей чашечки раскрылось, как оконные створки, кожа вместе с прилагаемым металлом отошла в сторону, обнажив механический каркас. Внутри тянулись трубочки, двигались замысловатые толкатели, имитирующие связки, что-то жужжало. Нога моего друга была механической.

— У меня и вторая также выглядит. Показывать не буду, ладно? Сама понимаешь, так и не смогли добиться герметичности. Перспектива остаться неподвижным на песке не радует. Вот и не плаваю, хотя хочется, конечно.

Если бы я могла, я бы сейчас сбежала из этого дома куда подальше, но я лежала на кровати с поврежденной ногой. Сколько историй про кровожадных роботов я слышала? Сколько фильмов нам показывали? Что со мной сейчас сделают…

— И мне сейчас тоже, ну? — я перевела взгляд на перебинтованную ногу, лежащую поверх одеяла.

Все троя рассмеялись, так искренне, что цепкие щупальца страха ослабли. Я даже успела выдохнуть, прежде чем вновь вжаться в постель.

— Нет, девочка, я срастила перелом, поместила между частями кости соединяющее вещество. Регулярно для Грея это провожу, когда протезы ему удлиняю. Это не страшно. К вечеру уже недолго стоять сможешь, даже идти. Не бойся, если сын за тебя заступается, значит ты стоящий человек. Да Па?

Мужчина только закивал и похлопал мальчишку по плечу.

— Ты не бойся, мы тебе вреда не причиним. Мы вообще никому вреде не причиним. Мы ведь, ты знаешь, не большие поклонники насилия.

— Но Восстание Интеллектов! Как же?

— Не все то правда, о чем говорят. Люди, потерявшие цену денег, решили информацию сделать разменной монетой. А знаешь сколько система искусственного интеллекта всего собрала за десятки лет? Века не хватит, все смотреть, не пересмотришь. Вот и решили тогда те, кто посильнее уничтожить источники знаний, а затем и тех, в кого его точено поместили. Так пострадали наши собратья.

— Но, как вы? Здесь? — я все еще с трудом соотносила факты.

Мужчина наконец подал голос и сделал знак женщине передохнуть

— Жадность, она растет вместе с богатством. И многие дорогие безделушки становится просто невозможно отдать, когда настоятельно требуют. Так в свое время нас и спрятали здесь. Как старый хлам закрыли в домике на окраине. Мы бы тут и остались навечно запертыми, если бы не Грей. Знаешь же, что любое дело влечет за собой ошибки. Они могу появиться абсолютно везде, даже в идеально запрограммированных системах. Так у наших владельцев родился ребенок с ДНК, очищенным от болезни. Но вот беда, мальчик родился без ног. Такое случается, не все можно предугадать при перепрограммировании. Но в его рождение тоже были вложены деньги, жалко было просто выкинуть малыша, а оставить – не солидно. Так он и достался нам, — мужчина провел пальцами по светлым волосам мальчишки.

— А мне – вы, — Грей лучезарно улыбнулся.

— А социальная квота?

— Настоящие родители поспособствовали обучению. Думаю, сами же эту квоту и ввели. Сложностей нагородили, чтобы никто не посчитал меня их сыном. Я не знаю всей истории, но у всего есть причины. Наверное, так было надо.

Я еще было хотела что-то сказать, но слова так и застряли в горле.

— Ты, девочка, не бойся. Хорошее дело – оно не страшное, что робот его сделает, что человек. А вот подлость…нигде не знаешь от кого ее ждать.

Я наконец проглотила слова и натужно улыбнулась.

— Спасибо. Как вас зовут, кого благодарить мне?

Женщина сняла широкий браслет с запястья, под которым скрывался черный номер серии-Г.Р.Е.Т.А. Мужчина же, не таясь раскрыл ладонь, скрывающую три буквы - Е.Й.Н.

Я успела сложить первые буквы имен роботов. У мальчишки, что все еще беспокойно смотрел на меня, было самое красивое имя из всех мне известных. Оно хранило память о прошлом. Может быть, в этом и была сила имен двадцать первого века?

Отец багровый от гнева возник в дверях гостиной, когда я аккуратно стянула ботинок с ушибленной ноги. Закричал:

— И где тебя носит? Я спрашиваю, где тебя носит!

— Ники, да не кричи ты, девочка просто загулялась. Лето же, — подала голос недавно вернувшаяся с выступления мама, в руках она держала шелковое платье в мелком стеклярусе.

— Если еще раз…

— То что? Разгонишь всех моих друзей, как в Магнитке? Думаешь я ничего не знаю? Откуда бы родители Тима взяли баллы на лицей? А Лиля, что ты сказал ее бабушке? Папа! Это мои друзья, понимаешь! И я так живу. Да, я не буду сверкать, как мама. Да, из меня не выйдет бравый военный, как из Реми. Но притворяться за баллы я не буду.

— Иди уже к себе, Соль. — мама устало потерла переносицу. — Пожалуйста, будь завтра милым и спокойным ребенком. И никуда не уходи. Завтра у нас будут гости. Вот папа и на взводе.

Кто-нибудь в этом доме может быть на моей стороне? Что произошло? Куда делись мои прежние родители. Я только вытерла сопли и медленно, стараясь не наступать на пострадавшую ногу, поднялась к себе. Даю голову на отсечение, завтра к нам придут Тот с родителями. И еще пара десятков родителей моих белокурых одноклассников.

Детективы оказались прочитаны не зря. Моя догадка попала в цель. На следующий день с самого полудня к нам принялись совершать визиты обеспеченные жители приморского городка. На шаттлах, скоростных бортах, кто-то приехал на белой лошади. Пижоны, что уже достаточно потолкался у стола с сверкающими лимонными тарталетками и золотым виноградом, выходили на лужайку перед домом, где продолжали светские беседы. Это выглядело фальшиво. Но, что делать, я тут живо, не могу позволить себе съехать. Рано или поздно мне все же придется спуститься, тем более что мать уже дважды обеспокоенно стучалась. Это не проигрыш, а стратегическое отступление.

— Только надень что-нибудь красивое, — шепнула она мне, когда я почти спустилась к гостям в шортах и свободной рубашке в крупный цветочек.

Так из недр шкафа оказалось извлечено синее платье, подаренное еще дедушкой. На счастье мамы, оно все еще на меня налезало. Я оделась, спустилась и чуть было ни ругнулась. Тот в белоснежной рубашке и кремовых брюках чинно стоял рядом с женщиной с веером в руках. Видима, эта владелица рецептов уникального коньяка.

Увидев меня, он скривился. Мне захотелось ему врезать сию же секунду, но элегантная матушка что-то ему нашептала, он состроил благовоспитанность. Тот поправил рубашку и направился в мою сторону. Прекрасно.

— Ну, привет, Соль. — Он противно протянул мое имя. — Слышал, твой отец запатентовал новые лекарство. Говорят, прорыв в излечении гемофилии. Да уж, да уж. Ну ладно, — он опустил руки. Ты мне не нравишься, но мама говорит, что водиться с тобой будет очень полезно. Понимаешь? А тебе полезно дружить с нами. Думаю, что твои родители это сообщили, правда? Ведь весь город знает, что моя мам…

— Ага, ага.

— Ну в общем, можешь к нам присоединиться. Только, этот твой оборвыш, Грей. Что там с ним? Почему ты с ним хороводилась. Расскажи. Посмеемся над его скелетами в шкафу. Ну же? Ты наверняка что-то да знаешь? Ты мне сплетни про твоего бывшего друга, а я… Ну скажем место рядом с собой, невероятная щедрость с моей стороны. По рукам?

«Во что бы то ни стало заведи правильных друзей» — пронеслись в моей голове слова отца. Я повела голыми плечами. Преступила с ноги на ногу. Наконец посмотрела на белоголового в упор и протянула ладонь.

— По рукам.

***

Август катился к завершению. Но в долине все еще бушевало лето, спрятанным за переливающимся хребтом. Тим откапал, что раньше его называли горой Клементьева и колыбелью воздухоплаванья. С этим я согласна. Укачали мы наше детище знатно. Первый планер, носящей гордое название – Г-1, не взлетел. Упал солдатиком, расшибся на несколько серебристых частей, центровку рассчитали плохо. Второй – продержался в воздухе от силы пару минут. И все это за одно только прошлое лето. Как мы только руки не опустили. Вопрос хороший.

А сегодня, почти год спустя, наконец подняли третий. Два дня после сборки машина. Раньше говорили, что бог любит троицу, наверное, поэтому Г-3 удалось закончить, когда в гости приехал Тим. После отъезда в технологический лицей мой земляк решил во что бы то ни стало восстановить со мной связь, благо мой код у него имелся. Уже из лицея, при котором мальчишка и жил, мне прилетела первая твита - коротенькая записка, помещающаяся на экране часов-индикаторов. После этого сообщения стали регулярными. За год Тим накопил баллов излишним прилежанием и отличной работой в техническом блоке лицея и разжился билетом. Сверхзвуковой шаттл доставил его к морю за полчаса. Он встретил меня у исторической пристани, указал на чемодан и поставил перед фактом- приехал в гости.

Как я и предполагала, с Греем они поладили, сдружили. Тим пообещал, что в следующей раз наведается уже с подходящем двигателем. Открутит от какой-нибудь старой кофемолки. Разместили приятеля в каменном доме на окраине, Грета и Ейн оказались в восторге от его разговорчивости, рукастости и вежливости. Каникулы почти закончились, а семья Грея так себя так себя и не раскрыла перед незнакомцем. Тайну я сберегла, но нервов собственным родителям попортила. Они были еще очень долго не в состоянии принимать гостей.

Тем злополучным вечером я крепко взяла протянутую ладонь и, что было сил, заломила руку Тоту, а потом еще пнула в голень хорошенько. И за насмешки, за неравное нападение, за издевательства, за предательство, которое для него сделать проще простого. Прямо моими любимыми блестящими туфельками. За правое дело — не стыдно. Будь моя воля, всех бы поколотила, лишь бы по-людски себя вести начали. Мама с папой до сих пор виновато опускали глаза перед посетителями приема. А на меня махнули рукой, видимо решили, что с моей взбалмошностью бороться бесполезно.

Я уселась поудобнее на траву и поправила обрезанные брюки, испачканные в земле, уперлась голыми пятками в нагретую травяную кочку. С моего места отлично было видно две мальчишеские фигуры, возящиеся на горе. Черная – это Тим, он все за отклоняемые поверхности следит, проверяет, чтобы воздушные рули нормально работали, а тот, что оранжевый, почти алый — Грей. Он все мнется и не знает, когда можно будет отпустить планер. Мы с опозданием выяснили, что для красивого планирования и захватывающего полета нужен настоящий самолет, который бы тянул планер за собой. Пока что, наше детище летит скорее вопреки обстоятельствам, чем благодаря, но мы стараемся. Надеемся, что скоро станет лучше.

Все же книга - вещь удивительная. Грей нашел способ полетать, пусть и не совсем на самолете. В этот раз на вершине находится не только планер, но и дельтаплан. Такая забавная треугольная штуковин, похожая на гигантский бумажный самолёт, приделанный к внушительной подножке. Сейчас…

Грей наконец получил отмашку, решился, схватился за перекладину и вместе с блестящими треугольника шагнул в пустоту. Внутри все сжалось, я вскочила на ноги. Дельтаплан дернулся, поймал поток воздуха и заскользил вдоль него. Грей действительно летел, его оранжево-алая рубашка трепетала на ветру, словно огонек, колышущейся от дыхания долины.

Затем Тим отпустил и планер, который хорошенько разогнал с помощью портативного носильщика. И Г-3 тоже поднялся. Да, наверняка, он ударится о землю через несколько минут, но сейчас он летит. Значит, не зря мы разбили две прошлых машины. А сколько еще расколотим? Я принялась снимать полет на камеру высокой четкости. Надо же нам делать работу над ошибками.

Ничего, если в этот раз не получиться. Научимся, это почти как с плаваньем. Грей вот не умеет. Ну и что? Зато он летает! Может его ноги и оплошность природы, а можете нет. Не страшно не уметь плавать или ошибаться снова и снова. Главное, чтобы всегда было кому подстраховать, подставить плечо или поправить разболтавшееся крыло. Не зря же птицы летают стаями.