Апокалиптический пирог

Заплутавший в мыслях разум вернулся в зал управления. Ржавое нечто из труб, причудливых деталей, огоньков, кнопок и механизмов пело гудящую монотонную песню. Машина. Всего их в зале было шесть: шесть странных, но таких важных машин, на которых держится все вокруг. Хорошо, что они работают автоматически. Каждый день, глядя на эти развалюхи, я молюсь, чтобы они не сломались. Потому что я понятия не имею, как они устроены, как их чинить и можно ли вообще их починить. Никто не знает. Это реликты, непостижимые для ума нынешнего человека. Честно говоря, на моем месте мог сидеть любой, но так уж получилось, что одним из техников стал я. Просто знаю чуть больше других.

…Смена кончилась. Сегодня обошлось.

Переодевшись, я поднялся на скрежещущем лифте на поверхность. Ветхие дома грудились друг на дружке и тут и там. Бетонный купол исполинских размеров укрывал собой город. В верхней его точке находилась круглая лампа; сейчас она потускнела, сигнализируя, что день близится к завершению. На железном монументе, что возвышался над домами, горел хорошо видимый из любой точки ряд из девяток — ровно шестнадцать цифр. Монумент построили наши предки. Его назначение оставалось неизвестным, но ходили слухи, что еще пару веков назад цифры были другие.

Я направился в сторону дома. Пары черного тумана ползли по дороге, взвиваясь под шагами. Жители бесцельно бродили по грязным запутанным улицам, подобно ожившим мертвецам. Тела их, может, и были относительно здоровы, но взглянешь в их глаза — и не видно за этими стеклышками блеска, не чувствуется ни капли жизни. Только пустота, холод и апатия.

И я не лучше.

Рядом с домом находился скромный бар с покосившейся вывеской. Я не планировал, но все же решил заглянуть туда.

В тускло освещенном помещении было мертвецки тихо. Хотя посетителей было немало, большинство предавалось возлиянию в молчаливом одиночестве. Кто-то говорил шепотом.

Я подошел к стойке и попросил у хозяина простой воды. Жажда замучила. Со стуком поставив полный стакан передо мной, хозяин вернулся к дряхлому приемнику и стал крутить ползунки на голографическом экране. Прибор то шипел, то замолкал, то снова шипел.

— Все возишься с ним? — спросил я без интереса, поглядев на чуть мутноватую жидкость в стакане.

— Гм, — отозвался хозяин бара, поглощенный занятием. — Должны быть и другие города. Не может наш быть одним во всем мире.

Я пожал плечами. Пусть верит, во что хочет. Но как по мне, глупость все это. Глупость напополам с наивностью.

За спиной позвал знакомый, с налетом ржавчины, голос. Я обернулся через плечо. Старик в поношенной куртке сидел за столиком рядом со стойкой. Я его совсем не заметил, настолько он слился с окружающим интерьером. В принципе, он и был частью интерьера — как ни приду, он всегда здесь, на своем привычном месте.

Я залпом осушил стакан, расплатился и сел к старику.

— Что сегодня расскажешь? — сказал я вместо приветствия. К черту любезности, через минуту он опять все забудет, а так, глядишь, успею что-нибудь любопытное услышать. — В прошлый раз ты обмолвился, что ты из династии летописцев.

Подтвердить это, естественно, равно как и опровергнуть, было невозможно. Но я ему верил.

— …Да? — озадаченно посмотрел он на меня.

— Да. Ты зачем меня сейчас позвал?

Снова озадаченный взгляд. Секунда. Две. Три. Приходит внезапное озарение, глаза засверкали.

— Точно! Я хотел сказать, что…

Пауза. Я терпеливо ждал. Признаться, мне это нравилось. Своего рода лотерея. Или как сжимать плюшевую игрушку — какую глупую фразу она исторгнет на сей раз?

— Дождь не выпадет… Посевы не вырастут… Поэтому… — он напряжения он наморщился.

— «Посевы»? «Дождь»? Таких слов я еще не слышал. Что они значат? Да не тужься ты так.

Взгляд потускнел, старик ушел в себя. Кажется, неосторожными вопросами я перегрузил его разум окончательно. Больше он сегодня ничего не скажет. Досадно. Я побыл с ним еще с пять минут, озарение его больше не посетило. Я попрощался с ним и вышел из бара.

Дома я упал на кровать и тупо пялился в серый потолок, пока не начали слипаться глаза. В какой-то момент за окном погасла лампа, а вместе с нею утонуло во сне мое сознание.

Настал новый день. Лампа уже горела ярким белым светом. Грязно-монохромные виды города всюду преследовали меня. Мой путь на работу по обычаю пролегал через рынок — самое оживленное место в городе. В воздухе висело жужжание, подобное стае мух над грудой гнилых яблок. У торговых лавок толпились неопрятные люди.

Глаза вдруг зацепились за импровизированную лавку из картонных коробок. Принадлежала она, по всей видимости, двум чумазым соплякам, которые тоже что-то пытались продавать. Или делали вид. Подрожали взрослым. Играли. Никто не обращал на них внимания. Я бы и сам не обратил, если бы не девчонка-подросток, наблюдавшая за детьми чуть поодаль. Золотистые волосы, пусть спутанные и неухоженные, выделялись из общей картины. На ее губах, как пришелец из другого мира, мелькнула доброжелательная улыбка, адресованная неясно кому.

Сопляки заметили, что я смотрю в их сторону, и окликнули меня. Я нехотя глянул, что они предлагают купить — то были какие-то бесформенные изваяния из глины, — и пошагал дальше. Не впечатляет. Не хочу впустую тратить деньги. Дети? И что? Нет во мне столько сострадания.

…Закончилась очередная смена. Ничего не сломалось, к моему счастью. Еще одним бессмысленным днем меньше.

Только вот та девчонка никак не выходила из головы. Вернее, ее улыбка. Отпечатались в памяти так ярко, что закрываешь глаза — и будто на фотографию смотришь. Словно увидел призрака… нет, скорее наоборот: среди нас, призраков, затесался живой человек.

В последующие дни картонный прилавок на том же месте я больше не видел. В сознании крепла мысль, что девчонка мне просто-напросто почудилась. Ну не могла она так выглядеть, когда вокруг все черноволосые. Так я думал, пока не встретил растрепанное золото вновь и не уверовал окончательно.

Произошло это вечером пятого дня, неподалеку от все того же рынка. Негодница подкралась ко мне сзади и попыталась залезть в карман куртки, но я заметил ее и схватил за запястье.

— Там ничего нет, — холодно произнес я.

Девчонка поморщилась. Я сжал пальцы слишком сильно. Плевать. Она дернулась несколько раз, пытаясь вырваться, но безуспешно.

— Врешь! — выпалила она. — По-любому у тебя что-то есть! Мне нужнее, чем тебе! Ты все равно еще себе купишь!

Сколько прыти. Я воспользовался моментом и рассмотрел ее получше. Худая. Маленькие уши. Среднего для своего возраста роста. Навскидку ей лет… пятнадцать-шестнадцать?

— Сейчас пойдем к полицботам, если продолжишь кривляться.

— Давай, — не испугалась девчонка. — Зови их! Они такой мелочью заниматься не станут.

Вполне возможно. Осталось не так много функционирующих моделей, чтобы везде успевать. А люди… Заняты немного другим — пытаются сводить концы с концами. Им не до поддержания порядка.

— Тогда отведу тебя в шестой переулок. Поболтаешь с местными.

Она моментально переменилась в лице, дерзости как не бывало. «Только не эти отморозки!» — как бы говорили выразительные серые глаза. У нее вообще мимика была выразительная. Будто мышцы ее лица не атрофировались, как у прочих жителей. Это я сейчас образно говорю — просто нет особых поводов для каких-либо эмоций. Вот все и ходят с кирпичами вместо физиономий.

— Меня ждут дети! — выпалила девчонка.

Дети? Неужели… те двое? Или она про других? Секунду…

— Что уставился?

— Хм…

— Это не мои дети.

Признаться, я бы не удивился такому раскладу.

Моя рука все еще крепко сжимала ее тонкое запястье.

— Отпусти! За ними надо присматривать!

— Так и присматривай, а не по чужим карманам лазь.

— Что б ты понимал! — она прошипела от боли. — Что тебе еще надо от меня? Не нужны мне больше твои карманы!

Действительно, почему я до сих пор удерживаю ее? Будто поймал красивую… как там… птицу? То пушистое создание, которое умело летать. Все, хватит. Я убедился, что она настоящая. Зла я на нее особого не держал. На ребенка злиться — ребячество само по себе.

Я разжал пальцы. Получив свободу, девчонка тут же рванула прочь.

То была не последняя наша встреча. То ли она жила где-то рядом, то ли следила за мной… Так или иначе, на той же неделе я снова столкнулся с ней. Или правильнее будет сказать, что она столкнулась с неприятностями, а я случайно проходил мимо, чтобы это узреть.

Малолетняя шпана зажала девчонку в углу с недобрыми намерениями. Чем она им насолила, предположить было нетрудно. Предупреждал ведь. Она это заслужила. Вмешиваться я не собирался. Что мне эта девчонка? Мое внимание привлекла лишь необычная внешность, не более.

Шпана — их было двое — заметила меня. Взгляды их моментально напряглись, они перестали задирать девчонку и вылупились на меня угрюмо. А я просто стоял неподалеку. Пора уходить. Участником событий я становиться не собирался. Всего лишь зевака. Наблюдатель. Пусть делают, что хотят.

…Но ситуация приняла неожиданный оборот. Пообещав своей жертве, что в следующий раз ей точно будет крышка, шпана бросилась бежать. Испуганный перезвон их шагов быстро стих вдалеке. Я начинал понимать, что произошло. Я довольно крупный сам по себе, да и морда у меня ничем не краше бандитской — видно, это и заставило малолеток отступить. Будь они постарше да с холодным оружием, все могло закончиться гораздо хуже.

Девчонка оправилась от оцепенения и бросила в мою сторону осторожный взгляд. В ее глазах блестели слезы. Испугалась она знатно.

— Спасибо, — помявшись, сказала она.

Было бы за что благодарить. Это какая-то шутка. Недоразумение. Я буквально ничего не сделал.

— Заканчивай в чужих карманах шариться, — сухо отозвался я. — Без рук останешься.

Сказав все, что хотел, я пошел своей дорогой.

Иронично, но с того момента мы стали видеться еще чаще. В основном это происходило по утрам, мы то тут, то там натыкались друг на друга на рынке. Подозреваю, она делала это нарочно. Подкарауливала меня. Мы здоровались, и она одаривала меня доброжелательной улыбкой. Иногда мы даже болтали о всякой всячине. Это быстро вошло в привычку.

И вот одним вечером девчонка мне говорит:

— Ты вроде ничего. Для взрослого.

Я не знал, что ответить на это, а потому промолчал.

— Пойдем кое-что покажу, — позвала она с сияющими глазами.

Мне все равно было куда идти и что делать, но я совру, если скажу, что во мне на секунду не промелькнуло любопытство, на поводу у которого я и пошел. Может, девчонка приведет меня к отморозкам, которые изобьют меня до полусмерти. Запросто. Есть такая вероятность. Но пока лишь вероятность. Кто знает, что на самом деле кроется за ее умением улыбаться? Могу лишь сказать, что я в каком-то смысле стал зависим от этого. Даже если все до одной ее улыбки поддельные. Мне и таких достаточно.

…Мы остановились у неприметного старого дома на отшибе района. Выглядел он заброшенным.

— Здесь мы живем, — сказала девчонка. — Зайдешь?

«Мы»?

— Хочешь, чтобы я зашел? — зачем-то переспросил я после короткой паузы.

— По-твоему, мы тащились в такую даль только для того, чтобы я тебе показала, где живу? Не робей, дядя. Идем.

Внутри дом выглядел не лучше, чем снаружи: много мусора, все свалено в кучу, разруха. В дверях нас встретили два мальчугана. Меня они увидеть явно не ожидали и застыли, прямо как те глиняные фигурки. Лица их моментально потускнели, будто щелкнули переключателем, радость сменилась напряжением.

— Не бойтесь, он хороший, — девчонка поспешила исправить положение. — Он вас не обидит.

Мальчуган, что пониже ростом, спрятался за вторым, что повыше, и, видимо, постарше. Слова девчонки на них не подействовали. Их глаза по-прежнему были полны недоверия.

— Я лучше пойду, — сказал я, уже разворачиваясь, но девчонка остановила меня, повернув обратно:

— Нет-нет, погоди! — Она вздохнула и обратила взгляд к мальчишкам. — Помните, я вам недавно рассказывала, как меня спас добрый дядя? Это он. Я хотела, чтобы вы познакомились.

— А-а! — вдруг озарило старшего из двоицы. — Он не купил…

Младший тоже что-то тихонько добавил от себя, но я не разобрал. Слух стал не такой чуткий из-за постоянного гула машин на работе.

— Они это не скоро простят, — шепнула мне девчонка. Она отвела сопляков в соседнюю комнатку.

Мы вдвоем сели на холодном полу в зале, который был по совместительству и кухней, и спальней, и прихожей. Похоже, напрасно я беспокоился. Здесь безопасно.

— Извини, — промолвила девчонка. — Мама учила, что нужно угощать гостей, но у нас ничего нет.

Они все-таки не беспризорники?

— Где ваша мать? — спросил я. Не из интереса. Просто… хотел убедиться.

— Моя мама умерла, — спокойно сказала девчонка. — Их — пропала. Мы остались сами по себе.

— Ну конечно… — фыркнул я.

Нарожали детей. Идиотки! Радость материнства? Лучик света в темном царстве? Какая глупость! Эгоизм и жестокость чистой воды. Привели в этот бессмысленный мир новые души, обрекли их на несчастье до конца дней. Не понимаю, как можно быть такими… Черт с вами, но пожалейте ваших детей! Не рожайте их.

В груди стало неприятно горячо. Не думал, что эти черные угли еще способны тлеть.

— Как вы живете?

— Да вот… как-то, — пожала плечами девчонка. — Я подворовываю, — без стыда добавила она. Не самый худший вариант в наших реалиях. — Недавно вон мальчики загорелись идеей помочь, нашли где-то глину, надеялись, что хоть что-то продадут на рынке. Очень хотелось кушать.

Я вдруг почувствовал себя последним гадом на свете. Кажется, она и сама поняла, что разговор зашел не в ту степь, и сменила тему.

— А ты знал, что хлеб, который мы едим, — ненастоящий?

Резко же мы перепрыгнули.

— В каком смысле ненастоящий? — спросил я.

— Когда я была маленькой, мама рассказывала, что раньше хлеб был прямо на земле, и на него падала вода, и люди его собирали… или как-то так.

— Глупости.

— Интересно, а как его сейчас делают?

— Хлеб производят машины. И не только хлеб. Все продукты делаются из единой заготовки, которой в конце придается нужный вкус. Во всяком случае, так было лет сто назад. Сейчас со вкусами напряг.

— Ого… Но мамин вариант все равно звучит лучше!

Теперь настала моя очередь резко сменить тему.

— Почему ты показала мне ваше логово?

— Ну… — девчонка замешкалась. — Тебе не плевать, как другим взрослым.

Она правда так думает? Только лишь потому, что однажды я случайно ее спас?

— Тебе не закрадывалась в голову в мысль, что ты могла ошибиться на мой счет?

— …Я хочу верить в лучшее.

— Твоя вера выйдет тебе боком.

Дуреха. Кого она строит из себя? Разве она не видит, что творится вокруг? Не понимаю, на чем строится ее оптимизм. Откуда он вообще взялся в таких-то условиях? Не понимаю.

Краем зрения я заметил выглядывающие из другой комнаты две пары глаз. Страшно, но любопытство сильнее.

— У вас довольно холодно, — заметил я.

— Бывало и хуже, — отозвалась девчонка. — Мы прижимаемся друг к другу, и нам тепло.

Меня покоробило.

— Мне пора, — сказал я, поднявшись.

— Заходи еще как-нибудь, — энергично бросила девчонка вслед моей удаляющейся спине.

***

Белизна, окруженная всепоглощающей серостью куполообразного потолка. Лампа слепит глаза, но я их не отвожу. Жжет. Пока терпимо. Не знаю, почему упорствую. В этом нет какой-то цели или смысла, как и у всего остального.

Что скрывает за собой потолок? Сей вопрос снова и снова невольно возникает в голове. Я уповаю на то, что однажды он попросту упадет от нас. Бесплодные фантазии. В ближайшем будущем такого точно не произойдет. Ветшали дома, выходили из строя машины и роботы, оскотинивались люди, но стены клетки оставались крепки. Ни намека на трещинку.

Я встал со скамейки. Пора проведать старика.

Он сидел в баре на привычном месте. Хорошо. Я спросил хозяина, ел ли старик сегодня. Тот, отлипнув от радио, ответил положительно. Я сунул ему деньги. Так мы привыкли делать.

Я не стал садиться за столик к старику — встал рядом. Его расфокусированный взгляд смотрел как бы сквозь меня. Не знаю, что творилось в его сознании в такие моменты. Наверно, пытался увязать лоскуты воспоминаний в некое подобие единого полотна. Нужно было убедиться, что он занимается этим не на голодный желудок. Я негромко позвал его. Ноль реакции.

— Эй, — зову еще раз.

— …

— Ты же пытаешься мне что-то сказать, так? Почему ты ничего не рассказывал, пока был в своем уме?

Он знал о нашей клетке больше, чем другие. Я почти не сомневался, что в его роду действительно были летописцы, как он брякнул недавно. Работа летописцев — знать, почему в нашем маленьком мирке все так, как есть. Он что-то скрывал еще тогда, много-много лет назад.

— Ответь хотя бы на личный вопрос.

Он медленно моргнул, и я воспринял это как согласие.

— Почему ты взялся учить именно меня?

Он приглядывал за мной, пока я не подрос. Если бы не этот человек, меня бы воспитывала улица. Улица суровая и беспринципная. Тем удивительнее встретить кого-то, вроде той златовласой девушки. Многие в ее возрасте, если не раньше, примыкают к какой-нибудь банде (или образуют свою) и начинают кошмарить простых жителей. И я бы примкнул.

Почему я не заполучил какую-нибудь важную должность, например, в том же управлении, будучи грамотнее большей части населения? Многовато было бы везения для одного меня. Но если серьезно… Во-первых, грамотностью лучше не щеголять, а во-вторых, не нужны мне высокие посты. Сталкиваться каждый день с чужими проблемами, решать их, поддерживать порядок в этой гниющей тюрьме или хотя бы делать вид, что ты занимаешься вышеперечисленным… Зачем оно мне? Меня устраивает нынешнее положение вещей. Я просто… жду.

Старик беззвучно шевелил губами. Мыслями он находился где-то далеко отсюда. Достучаться до него не получится.

Я ушел. Мне стало невыносимо на него смотреть. Нет, он не беспомощный. Не настолько. Рано или поздно оклемается и потопает в ночлежку.

…В городе все было нормально.

Безумный пророк, стоя на ящике, истошно призывает к покаянию. Тщедушная женщина в обносках сидит подле магазина с протянутой ладонью. Разношерстная группа вчерашних подростков, не стыдясь ничьего внимания, распивает чернотуманник. Два грубияна в проулке колошматят железками сломанного бота-патрульного. Мать, потерявшая ребенка, ищет помощи у прохожих, но никто не обращает на нее внимания.

В свой единственный выходной я решил проведать детей, ибо не видел их почти неделю. Это вовсе не беспокойство, нет, но странно, что девушка будто куда-то пропала. Возможно, я выдумываю.

Через час я стоял у их скромного жилища. Глаза наткнулись на заметную вмятину на двери. Она всегда тут была? Не помню… Не обратил внимания в прошлый раз. Я постучался. Нет ответа. Я позвал девушку. Ждал с полминуты и уже было решил, что дома никого нет, как из-за двери вдруг послышалось:

— …Это ты?

Голос девушки немного насторожил меня. Звучал он слабо, болезненно.

— Я.

Повисла тишина. Девушка медлила. Задерживаться здесь мне не особо хотелось. Хотя и дел не было.

— Я не вовремя? Пойду тогда.

— П-постой.

Внутри послышались звуки, будто двигают мебель. Наконец дверь приоткрылась как бы сама по себе. Девушки в проеме не было видно. Странно все это. Поколебавшись, я протиснулся в дом. Заметил прикрытое тряпкой единственное окошко, прежде чем дверь за спиной закрылась, и помещение погрузилось во мрак. Тревога укусила прямо в сердце. Вдруг засада?..

— Что происходит? — прервал я неприятное молчание.

— Ничего, — тихо ответила девушка.

Что-то не так. Но на засаду это не похоже — меня бы уже огрели по голове, да и бандиты не особо сообразительны, чтобы таким заниматься. Не мне бояться нужно… Кажется, будто девушка сама чем-то напугана.

— Приоткроешь окно? Ни черта не видно.

— Нет, — резко сказала она.

Я не стал спрашивать, все ли в порядке, потому что было очевидно, что нет. К тому же таким неосторожным вопросом можно втянуть себя в чужие проблемы, которые мне абсолютно ни к чему.

— Мне надо идти. Не могу задерживаться. Дела есть.

— Нет, — дернувшись в сторону выхода, я почувствовал, как меня ухватили за куртку. — Побудь с нами. Хотя бы немного. Пожалуйста.

Гадство. Она почти умоляла, и я не мог отказать. Зря я сюда пришел.

— Сюда, — она взяла меня за предплечье и потянула за собой, — у меня глаза привыкли.

Она усадила меня куда-то и села рядом.

— Где мелкие? — спросил я.

— Спят.

Пока меня не было, произошло что-то нехорошее. Вмятина на двери. Завешенное окно. Подпертая дверь… Неужели дети прячутся от кого-то? Нет, лучше все-таки об этом не думать.

В воздухе вновь повисло молчание. Вязкое, душное молчание. Мне не нужна была правда. Я надеялся переждать и поскорее уйти.

— Я… — начала было говорить девушка, но тут же стихла. После долгой паузы она таки прошептала: — М-меня побили.

Сердце мое больно кольнуло. Я представлял, каково это.

— Думала, что останусь без зубов, — она невесело усмехнулась. — Если бы они тронули мальчишек…

— Это те самые? Которые меня испугались?

— Нет… эти были постарше. Но они из одной банды.

— И что будете делать, если они придут снова?

— Не знаю… В стене есть дыра, в которую могут пролезть мальчики. В крайнем случае… — Горький вздох. — Может, в городских стенах тоже где-то есть маленький проход, через который мы могли бы сбежать? Как думаешь, может… хотя бы за стенами лучше?

Любит же она резко переводить тему.

— Вряд ли, — сказал я. — Никто сюда не заходил, и никто отсюда не выходил целую вечность.

Она тихонько заплакала. Только этого не хватало. Проклятье. Не знаю, что делать с детскими слезами. Да с любыми слезами в принципе.

— Все еще хочешь верить в лучшее?

Я не хотел злорадствовать или как-то измываться. Это был справедливый вопрос, над которым ей следовало подумать. Но затем, сквозь всхлипы, она промолвила:

— …Мне не впервой.

Признаться, ее ответ стал для меня неожиданностью. Но говорить тут больше было нечего. Я поднялся, бросил девушке, что лучше пусть ищет другое жилище, и, еле сориентировавшись, где выход, ушел.

Следующие несколько дней меня мучала апатия. Большая, чем обычно. Не знаю даже, от чего. От того ли, что случилось девушкой, или что я вот так ушел, не помог хоть как-то, не подбодрил. Только плюнул черствым вопросом… Показал, какой я «взрослый» и «всезнающий».

Так прошла неделя. Я был уверен, что мы больше не увидимся, ведь я ее предал в некотором смысле. Каково же было мое удивление, когда я встретил детей у дверей общежития. Лицо девушки покрывали не до конца сошедшие синяки, но выглядело оно лучше, чем я себе представлял.

— Что вы здесь делаете? — спросил я.

— Что за выражение? — ответила девушка. — Мы последовали твоему совету и переезжаем к тебе.

От ее наглости у меня чуть не отпала челюсть.

— Я не это подразумевал, когда говорил…

— А чего ты ожидал? — перебила девушка. — Будто нам есть, куда идти.

И снова она улыбается по-доброму, как ни в чем не бывало. У меня не был сил сердиться.

— Как ты узнала, где я живу?

— Глупый вопрос. У тебя каждый день один маршрут. Так что? Пустишь жить к себе? От нас не будет проблем! Мы можем сами себя прокормить.

— Так не пойдет, — помотал я головой.

Она опечаленно вздохнула.

— …Понимаю.

Что ты понимаешь? Дай договорить.

— С этого дня вы больше не думаете о том, где найти еду. Теперь это моя головная боль. Занимайтесь своими… детскими делами.

Ее помятое лицо прямо расцвело от счастья, и даже синяки как будто стали менее заметными. Только мальчишки еще не до конца понимали, что происходит.

— Кстати, меня Ева зовут! — сообщила она.

Так мы и стали жить вместе в моей коморке. Поначалу я думал, что пожалею о своем несколько импульсивном решении, что это будет обременительно, и оно в какой-то мере было, но… все оказалось не так уж плохо. По крайней мере, перестало донимать чувство вины.

В один из вечеров я в очередной раз зашел проведать старика. Хозяин бара заметил, что я выгляжу немного бодрее обычного. Придумывает. Я смотрелся в зеркало. Ничего не поменялось.

— Привет, — сказал я старику, сев за его столик. Он молча сфокусировал взгляд на мне и нахмурился, будто пытаясь разобрать, кто я, блин, такой. — Немного новостей из моей жизни. Похоже, я пошел по твоим стопам. Не знаю, выйдет ли что-то дельное…

— Вспомнил, — вдруг прошептал старик с каким-то даже облегчением, и его взгляд приобрел оттенок осмысленности.

В кожу будто вонзились тысячи холодных иголок.

— Дед рассказывал мне, а ему — его дед и наказывал ни в коем случае не забывать! — быстро заговорил старик. — Должно передаваться из поколения в поколения во что бы то ни стало… Похерили… забыли… истина…

Я замер, боясь спугнуть его ясное сознание, выбравшееся из лабиринта больного разума.

— Вселенная переживает конец эпохи вырождения. Голодная пустота наступает. Древние люди были мудры. В попытке спастись они создали машины. Пустота поглощает материю и выделяет немного энергии, а энергия питает машины. За счет этого город все еще живет. Но с каждым столетием все меньше энергии, все меньше того, что могла бы поглотить пустота…

Старик устало посмотрел на меня.

— Ч-что за пустота? — дрожащим голосом спросил я.

— Пустота всего. Ты видел когда-нибудь солнце? Облака? Или дождь?

— Что это?

— Она поглотила все. Мы последнее, что осталось во Вселенной. Крупица света в кромешной темноте. Лишь крепкий кокон защищает нас, но черный туман все равно просачивается…

— Я не понимаю, о чем ты говоришь!

Старик снова впал в ступор, а когда я его потормошил за плечо, он, словно сброшенный до заводских настроек робот, завел привычную шарманку: «Здравствуй. Ты кто? Хороший сегодня вечер…»

Я долго переваривал услышанное. Осмыслить это было невозможно. Я, конечно, всегда знал, что жизнь моя — наша! — бессмысленна, но чтобы настолько? За стенами ничего нет… и дальше будет только хуже. Еще хуже. Куда еще?.. Это выдумка. Точно, выдумка! Порождение больного старческого разума!

Подавленный, я пошел домой.

Дома было тихо. Я сел на подоконник и окинул взглядом непривычно оживленную коморку. Мальчишки мирно играли в углу. Им было весело, игра полностью поглотила их внимание. Ева, сидя на кровати, сосредоточенно читала лист со старой инструкцией, который я нашел в ящике. Учеба ей давалась нелегко (или из меня был негожий учитель), но усердия ей было не занимать. Заметив мой взгляд, она отложила листок и улыбнулась мне. Искренняя, как всегда. Как ей это удается? Какая-то злоба раскалялась в груди. Неправильно все это. Будто не по-настоящему.

— Ты чем-то расстроен? — промолвила девушка.

Я дернул плечом.

— У тебя всегда мрачный вид, но сегодня он особенно мрачный.

Ну вот, она уже различает оттенки моей мрачности.

— Как ты можешь сохранять оптимизм после всего, что вам троим пришлось пережить? — прямо спросил я. — Я думал, ты притворяешься, но нет. И глупой тебя не назовешь. Не понимаю. Мы живем в этой… клетке среди мусора и порока… и все равно ты находишь в себе силы радоваться. Как?

Ева задумчиво возвела взор к потолку.

— Не знаю. Я во всем ищу светлую сторону.

И все?..

— А если нет светлых сторон? Если кругом темнота?

— Так не бывает.

Говорит так, будто это пустяк какой-то. Непонятная, едкая злоба забурлила внутри. Мне захотелось разрушить, раздавить, сломать Евин мирок; непременно сделать так, чтобы она никогда больше не улыбалась. Она не имеет права улыбаться, это неправильно. Она должна понять, что в нашем городе нет надежды.

И тогда я ей рассказал все, что узнал от старика.

— Понимаешь? Все напрасно. Все! Мир застыл в мгновении от неминуемой смерти. Просто наши жизни настолько ничтожны, что мгновение растянулось на тысячелетия. Дальше будет только хуже. В чем смысл, Ева? Какой смысл хоть что-либо делать… если смысла давно нет?

Девушка долго молчала.

— Мама взяла с меня слово, — тихо сказала она, — что я не буду унывать, и я пытаюсь… не опускать руки.

Ева вздохнула. В ее взгляде отразилась печаль, и я почувствовал себя мерзко. Молодец, расстроил ее. Прогнал улыбку. Чего ты добился этим? Что себе доказал? Свое превосходство?

— То, что ты рассказал… Это правда?

— Трудно сказать. Я верю старику.

— …А мне, наверно, все равно.

Все равно? Из всех людей в городе ей вдруг все равно? Я не мог скрыть своего изумления.

— Зачем думать о том, на что повлиять никак нельзя?

Может, девушка еще не осознавала всего ужаса в силу возраста. Или, может, это только мое проклятие, которое наслал меня старик, набив мою голову знаниями, о которых я не просил.

— В чем смысл, — повторила Ева мои слова, поморщив лоб в раздумьях.

Сложный вопрос я задал ребенку. Взрослые-то не ответят.

— Забудь.

— …Пусть сейчас не лучшие времена, — вдруг продолжила она, — для меня чудо, что я появилась в мире. Не знаю, как выразиться… Я была ничем, меня не существовало… Но теперь я могу думать о хорошем и плохом, чувствовать горе и радость… И мне радостно, когда мальчики и ты рядом со мной… и когда вы тоже радуетесь.

Мы с ней обратили внимание на притихших детей. Они уже не играли и взволновано глядели на нас.

— Все хорошо, — ласково сказала Ева мальчикам. — Мы просто болтаем.

Ее интонация, видно, их успокоила, и они вернулись к своему занятию.

Я опустился на край кровати, протяжно вздохнул и прямо почувствовал, как вместе с воздухом из легких вышла часть тоски.

Что-то мягкое неожиданно погладило меня по голове. Ладонь. Теплая. Маленькая. Я смятенно поглядел на Еву. Она опустила руку, немного смутившись. В этот момент меня посетило странное чувство. Чувство, что я доселе никогда не испытывал. Оно было похоже на апатию… но в то же время не было ею. Апатия как бы в хорошем смысле. Приятная апатия. Не знаю.

— Мне нужно сознаться тебе кое в чем, — лицо девушки оставалось спокойным, но в голосе зазвучали нотки вины. — Плохие люди, которые избили меня… Они сделали это не без причины. Я украла ценную вещь у их главаря. Они прознали об этом, и теперь я им должна столько же и еще… — она показала мне ладони с оттопыренными пальцами, — вот столько.

— В десятикратном размере, — подсказал я, и она кивнула.

— Они сказали, что если в следующий раз я им не верну долг, то мальчикам не поздоровится. Прости, что не рассказала сразу, мне было страшно, я боялась, что ты нас выгонишь, — она затараторила в смущении и стыде, — я и сейчас боюсь, я не хотела замалчивать, но… в общем… очень сглупила.

На самом деле эта ситуация читалась издалека. Как сложить дважды два. Просто я как-то не особо задумывался.

— Ты ведь не?.. — Ева одернула себя. — Ты точно злишься.

Мне было не до злобы. Я погрузился в раздумья. Что можно сделать, чтобы негодяи отстали от детей? Это лишь вопрос времени, когда их снова найдут. Спрятаться, может? Не… В нашем городе-клетке вечно прятаться не получится. Дать негодяям желаемое? Самый очевидный вариант. Смогу ли? Хватит ли моих средств, чтобы вернуть Евин долг? А если так я только раззадорю бандитские аппетиты? Сомневаюсь, что они сдержат слово и отстанут. Пригрозить? Чем? Только тем, что могу раздолбать машины, и мы все умрем. Ну да… Хуже ничего не придумал?

На улице поднялась какая-то шумиха. Кто-то орал басом. Ева вскочила с кровати, глянула в окно и обомлела от ужаса.

— Они… — пролепетала девушка. — Те люди!

Легки на помине. Да, это был вопрос времени, но я не думал, что они заявятся так скоро! Черт. Что делать-то? Я тоже поднялся и посмотрел в окно. Насчитал шесть разношерстных фигур, окруживших крыльцо. Самый заметный из них, какой-то бугай, прорычал: «Выходи, паршивка! Мы знаем, что ты прячешься здесь». То есть уже не затаишься. Нас или сдадут, или банда сама пойдет рыскать по общежитию, и никто им ничего не сделает.

У меня не было плана. Но только я мог хоть как-то повлиять на ситуацию.

— Не высовывайтесь, — строго наказал я детям.

— К-куда ты? — побледнела Ева.

Я взял со стола нож — для спокойствия, — упрятал его во внешний карман куртки и пошел на улицу.

Вблизи бандиты оказались еще крупнее. Кто-то помладше, кто-то постарше, но шпаной таких не назовешь. Сердце колотилось в груди, ладони вспотели. По спине пронесся холодок.

— Ты кто такой? — выпалил бугай, стоявший по центру.

— Это ты главный? — мне удалось спросить и не позволить при этом голосу задрожать.

— Ну я. Поговорить хочешь, что ль? Лады, давай поговорим! Что застыл там?

Я спустился с крыльца. Дистанция между нами сократилась до двух метров.

— Ближе. Не стесняйся, — сказал главарь.

Я сделал еще пару шагов навстречу. Он был даже крупнее меня, черт возьми. Сердце чуть не ушло в пятки. Я изо всех сил старался сохранять внешнее спокойствие.

— Ну и? — пробасил он. — Вообще-то я звал Еву. Ты не Ева.

— Зачем она тебе?

Главарю понадобилось несколько мгновений, чтобы переварить мой вопрос. Он нахмурился.

— Ага, так ты вместо нее? Зачем тебе ее проблемы, мужик? — видимо, поняв, что ответа он не получит, главарь продолжил: — Мелкая зараза украла у меня одну вещь. Вещь мы вернули, но она так и не получила свой урок. Кто-то должен научить ее ответственности. Я вижу, что пока она не желает учиться. Прислала сюда какого-то обывалу, а сама прячется, как крыска.

— Если я верну долг, вы отстанете от нее?

Желтоватые глаза главаря недобро сверкнули.

— Ты глухой, мужик? Я хочу проучить ее. Чтобы больше она ни к кому в карман не лезла. Воровать — плохо! — нахально усмехнулся он, и его подпевалы тоже загыгыкали. — Если ее некому научить правильному поведению, значит, мы научим. Ты не думай, что я идиот. У нас на лицо неработающий инси… институт образования! Мы делаем услугу нашему городу.

Проклятье… А если я упаду на колени и начну умолять? Вдруг хоть так удастся на них повлиять? Или только потешит и бандитов, и зевак.

— Шеф, когда мы уже кого-нибудь отлупасим, а? — проныл один из бандитов.

— Пасть захлопни, чучело, — бросил главарь через плечо, после чего вернул взгляд ко мне: — Меня это тоже утомляет, мужик. Если ты пришел договориться, то предложи взамен что-то стоящее. Тогда мы, так уж и быть, отстанем от соплячки. Даю слово.

Сегодня дает, завтра забирает. На такое не куплюсь. В горле пересохло, я попытался сглотнуть, но густая слюна застряла на корне языка.

Внезапное осознание, посетившее меня, заставило кожу покрыться колючими мурашками. Есть еще один вариант. Пугающий вариант. Нужно просто убить главаря. Не будет его — не будет проблемы. Возможно. Наверное. Не навлеку ли я на нас еще большую беду? Смогу ли я… убить?

Я думал о Еве, о мальчиках. Если получится их защитить… это ничего не изменит… мы все умрем, Вселенная умрет… Но я, ничтожная молекула, в этот момент наполню свое существование хоть каким-то смыслом. И плевать, что со мной случится дальше.

У меня дрожали руки, дрожали ноги, но мой разум наполнился решимостью.

— У меня есть предложение.

— Так говори.

— Я не хочу, чтобы об этом слышали остальные.

Интерес мелькнул во взгляде главаря.

— Нашептай мне на ушко, — дозволил он.

Я подошел к нему вплотную, замялся, начал нести какую-то чушь, чтобы усыпить его бдительность, а затем выхватил из кармана нож и вонзил его главарю точно в сердце. Он рухнул передо мной с выпученными глазами.

Дальше я плохо помню, что было. Только фрагментами. Помню, что затем на меня обрушился поток из пинков и кулаков, от криков и ругани зазвенело в ушах, тело превратилось в месиво из боли. Потом вдруг раздались команды невесть откуда взявшихся полицботов, и резко стало тихо.

Я думал, что умру, но каким-то образом выжил. Я не видел ничего плохого в том, чтобы стать частью всепоглощающей темноты. Но получилось, как получилось. Да и потом, детям будет трудновато без меня.

Два месяца потребовалось, чтобы вернуться к нормальной жизни. Правая рука больше не шевелилась. Я отказался менять ее на синтетическую. Нет столько денег. Жить можно. Не такая уж проблема.

Полицботы приехали на сигнал тревожной кнопки из общежития. Оказывается, ее починили. Ева не послушалась меня и бросилась донимать постояльцев. Хорошо хоть на рожон не полезла. Это был нонсенс, что боты приехали вовремя. Видимо, в тот день у них не было других дел.

Банда, преследовавшая Еву, распалась. Главарь был мертв, большинство участников теперь пахали на каторге на благо города, остальные залегли на дно. За убийство мне ничего не было. Самозащита. Я сам не знаю, что это было, самозащита ли, отчаянный шаг или что-то еще, но сокрушаться из-за убийства я особо не буду. Многие покивают понимающе на мою историю.

Сегодня я ушел со смены поздно — одна из машин опять начала барахлить, но вроде бы благополучно починилась сама. Я отстоял длинную очередь в пекарне — открывалась она редко и непостоянно, когда появлялось сырье, — и наконец-то пришел домой.

Младший из братьев показал мне свой рисунок. Карандаши были только серые, но они хотя бы были. Внимание старшего моментально захватил пирог, который я поставил на стол. Ева по обычаю показала свои двадцать восемь, и все тягости заканчивающегося дня отошли на второй план.

— Как дела в баре? — спросил я девушку. — Не обижают посетители?

— Хозяин не дает меня в обиду.

— Остались еще порядочные люди, — удовлетворенно выдохнул я и сбросил с себя пропахшую городом верхнюю одежду.

Мне хозяин как-то обмолвился в сухой манере, что рад, что у него появилась помощница. «Вот когда наличку научится быстро считать, будет вообще замечательно», — его слова.

— А старик?

— Как всегда.

— …Хорошо.

Лучше уж так.

Мы накрыли скромный стол, сели все вместе, я нарезал пирог. Пирог был чуть сладкий и больше походил на плохо приготовленный хлеб. Но это было неважно. Мы уплетали его за обе щеки и смеялись.

За стенами города разворачивался космических масштабов апокалипсис.

За стенами общежития крепли несправедливость, хаос и беззаконие.

Но в стенах моей… нашей коморки надолго поселились тепло и уют.