Омела сегодня не уедет

1. Фер

Фер с детства боялся высоты. А началось всё с гусиной печени. В меню их ресторана это было едва ли не наиглавнейшее блюдо. Поговаривали, что сам император Мальпус однажды тайно наведался в матушкино заведение. Якобы будучи наслышанным о деликатесах, которые подавались там к обеду, он явился инкогнито.

Вот так, притворившись случайным захожанином, император сидел в дальней кабинке и смиренно ждал, когда ему вынесут обед. Из деликатности, присущей всем праям, посетители ресторана смотрели куда угодно, только не в его сторону. И пока Мальпус по третьему кругу заказывал гусиную печёнку, не забывая при этом и про зернистую, каштанового цвета кровяную колбасу, остальные делали вид, что им совсем не интересен странный гость с приметными императорскими бакенбардами.

После того случая народ повалил в матушкино заведение, и теперь ей приходилось чаще обычного летать на рынок в Эскен. Между промышленной Астарией и провинциальным Эскеном пролегала длинная горная гряда, но аэродраконы с лёгкостью преодолевали это препятствие по воздуху.

Пропахший печным дымом Эскен был тем ещё захолустьем, но зато там водились самые жирные гуси. Фер помнил, как матушка раскладывала упругие, с золотистым отливом слитки гусиной печени в стеклянные банки, томила их на медленном огне, а потом убирала получившееся сокровище в тёмный погреб.

В тот раз она опять собралась на рынок и помимо большой корзины для продуктов взяла с собой Фера, поскольку беспокойный нрав сына мог послужить топливом для домовой котельной, а его нянюшка, как назло, выпросила выходной.

Фер, резвый и нежно-блондинистый, как молодой поросёночек, с восторгом взбежал по трапу на борт. Ковчег недавно обновили, и оттого свежие доски палубы ещё были липкими от смолы, будто на них накапали мёдом.

Неравнодушный к технике и механизмам, мальчик восторженно замер на месте. Канатные стропы тянулись от бортов наверх, прямо к пластинчатому брюху. Запрокинув голову так, что зашумело в ушах, Фер долго разглядывал механическое чудовище. Он обводил пальцем очертания люка на металлической груди, размахивал руками, шевелил губами, производя ведомые только ему расчёты, и торопливо записывал что-то в блокнот, выуженный из кармана камлотового сюртучка.

Драконы исчезли в позапрошлом столетии, когда дотаяли последние ледники. Но их искусственные собратья, огромные машины с литыми корпусами, фланцевыми соединениями и гибкими спицами в подкрыльях, пусть и перестали быть новомодным чудом техники, но всё так же свободно переправляли через горы всех желающих. Аэродраконы курсировали между Астарией и Эскеном и даже долетали до подножия Холодных Отрогов на севере, где в древних замках засели горные эльты — народ дикий и недружелюбный и по этим же причинам малочисленный. Чего нельзя было сказать о вездесущих, деловитых праях. Ещё каких-то пять лет, обещали газеты, и будет пробит железнодорожный тоннель в горах. Вот тогда и Эскен, и остальные северные пределы преобразятся в развитые индустриальные палатинаты.

Аэродракон запыхтел, слышно было, как внутри у него напрягаются металлические жилы. Когда ковчег оторвался от земли, его весьма чувствительно качнуло. По рядам пассажиров прокатилась волна смятения: дамы со страхом ухватились за края скамеек, а мужчины поспешили придержать шляпы-котелки. Но погонщик наверху уже повернул крылья на нужный угол, и тяжёлая машина уверенно устремилась ввысь.

Аэродракон летел, поскрипывая спицами. Астария с её сетчатыми арками осталась позади, а за бортом ковчега поплыли окутанные туманом горные хребты. Дамы, одна за другой, начали натягивать на плечи тёплые шали.

Фер сидел на краю люка и набрасывал в блокноте эскиз пародвигательного отсека, когда послышался истошный крик матушки:

— Фер, что ты там делаешь?!

Он посмотрел вниз, на обращённые к нему бледные лица. Матушка как-то странно покачивалась на месте. Капсула с нюхательной солью вдруг выскользнула у неё из рук и покатилась по палубе. Фер с тревогой осознал, что сделал что-то неправильное. Возможно, не стоило лезть так высоко, чтобы понять, как там всё устроено.

Сверху замаячило искажённое криком лицо погонщика.

— Ветер! Боковой ветер! — донеслось до Фера. — Залезай внутрь!

Он послушно кивнул и одновременно ощутил удар. Их накренило. Женщины внизу тонко завизжали. Фер даже не понял толком, как потерял опору и повис в воздухе. И вот он уже летит вниз. Скользкий лакированный борт. Содранные ладони. Полные ужаса глаза матушки… А дальше — стремительно приближающаяся подошва плато. Тело, скорчившееся в ожидании боли. И безграничное удивление: неужели это всё?

Сейчас при взгляде на себя Фер почти не плакал. Ведь матушка приготовила не одну тонну гусиной печени и накрутила не одну милю колбасы, чтобы по кусочкам собрать ему новые ноги. И всё же заведение пришлось продать. Теперь матушка работала там наёмной кухаркой. Фер смотрел на себя и с грустью думал о том, что более дорогой и кропотливо сложенной мозаики невозможно было сыскать в целом мире. Поистине любовь — великая созидающая сила. Но и разрушительная тоже.

А блокнот после того падения уцелел. Со временем торопливые чертежи, сделанные когда-то детской рукой, истончились и поблёкли. Повзрослев, Фер совсем позабыл о них, к радости живущих меж страниц полупрозрачных детёнышей книжной моли.

***

Она была особенной, эта Омела. Она не писала от руки, а всегда печатала на машинке. У машинки странным образом западал литерный рычаг со знаком «.», и в письмах Омелы точка ставилась не внизу строки, а каждый раз посередине. Однако этот маленький технический изъян казался Феру воплощением совершенства. Благодаря ему послания Омелы превращались в фейри-письменность — было в тех неправильных точках что-то доисторически волшебное. Хотя писала Омела о вещах простых и порой даже незаметных: о погоде, о том, как под окнами подрались два петуха, а её любимые пионы в этом году зацвели раньше обычного.

Когда он подавал объявление в «Семейный вестник», то почти не надеялся, что ему кто-то напишет. Феру с самого начала не нравилась идея знакомств через газету, однако это матушка настояла.

— Пора бы тебе перестать быть таким сычом, — говорила она, поправляя сыну воротничок. — Да и я не имею желания жить вечно.

«Благовоспитанный джентльмен, двадцати трёх лет, хорошо разбирающийся в механизмах, желает найти спутницу для совместных бесед и дружеского времяпрепровождения. Письма прошу направлять в редакцию, с пометкой „Для Ф.“».

— Пока ничего нет, — каждый раз говорила ему одетая в пышное платье-абажур служащая в отделе корреспонденции, немолодая особа с толстым слоем желтоватого кольдкрема на лице.

От её сочувственных взглядов Феру становилось тошно. И вправду, кому может быть интересен хромой мастер с десятью фунтами железа в каждой ноге? Наверняка служащая редакционного отдела так не думала, уж слишком доброе у неё было лицо, но зато так думал Фер.

Он хорошо помнил тот день, когда пришло первое письмо. На почтовом штемпеле значился Эскен, а имя отправительницы звучало как вздох восхищения — Омела.

— Надеюсь, всё сложится, — с многозначительной улыбкой сказала женщина-абажур и протянула Феру конверт.

Он вскрывал его с тем ощущением полной неизвестности, какое возникает, когда взрезаешь первый в этом году арбуз. А там была Омела и её точки, и бумага пахла высушенными листьями бергамота, какие обычно кладут в шляпные коробки.

Фер и подумать не мог, что будет ждать её письма с нетерпением школьника, предвкушающего рождественские подарки. Кажется, за эти два месяца он рассказал о себе всё. Или почти всё. Кое о чём он так и не успел написать.

«Фер, решено! Я лечу к тебе. Встречай меня 20 марта в 18.00. Воображаю, как сейчас выглядит твоё лицо. Не правда ли, забавно я придумала?

P.S. На мне будет гофрированная шляпка с голубой вуалью».

Фер метнул дикий взгляд на календарь и, задыхаясь от волнения, дёрнул себя за шейный платок.

— Завтра, она будет здесь завтра! О Господи, что же мне делать?! — в отчаянии бормотал он, в сотый раз неверным шагом обходя свой кабинет.

2. Омела

Внизу проплывали цилиндры водонапорных башен, стеклянные купола зданий, закопчённые фабричные трубы и бесчисленные арки. В сырую погоду дымка, в которой утопал метрополис, непременно бы превратилась в плотный туман, и смотреть стало бы не на что. Даже здесь, на высоте, чувствовалось тяжёлое дыхание Астарии. Выстиранное бельё, развешенное на верёвках, покрывалось сажей прежде, чем успевало высохнуть, а лица детей приобретали болезненную бледность прежде, чем с них сходила младенческая припухлость. Властная Астария проникала во всё и на всём по-хозяйски оставляла свою печать.

Аэродракон медленно снижался, примеряясь высадиться на посыпанный вулканическим песком пятачок драконвея. У края площадки уже толпились встречающие. Они приветственно махали руками, с воздуха были видны белые кругляши их лиц.

Омела ослабила шнурок ритикюля и выудила со дна карманное зеркальце. Пощипав себя за щёки, она улыбнулась зарумянившемуся отражению. Жизнь в Эскене была сущей тоской, и Омела по-детски радовалась этому путешествию. Оставалось надеяться, что Фер окажется симпатичным, пусть даже наличие квартиры в столице и без того делало его в нужной степени привлекательным. Теперь Омела намеревалась окончательно поселиться в сердце Фера, пока туда не сунулась какая-нибудь предприимчивая провинциалка.

Омела расправила пружину шляпки так, чтобы та по-модному слегка кривилась набок. Удостоверившись, что нужный баланс найден, она с тихим вздохом опустила на лицо голубую вуаль.

Рядом насмешливо фыркнули. Омела с досадой посмотрела на соседку и заметила, что у той шелушится нос. Эльтка явно перегуляла под солнцем в своих горах, где заодно растеряла немногочисленные знания о хороших манерах. Вот именно такие облупленные носы и по-деревенски круглые глаза выдают людей грубых и невоспитанных. Руки у девицы были увенчаны ракушками ногтей — ребристыми, с волнообразными краями. Северный авитаминоз лечится аптечной лимонной мазью, но откуда диким людям об этом знать. Омела чуть покачала головой, ровно настолько, чтобы это не выглядело осуждающе, раскрыла веер и вежливо отгородилась от неприятной соседки.

Ковчег уже прилично снизился, и стало возможным разглядеть людей, столпившихся на драконвее. Особенно Омелу интересовали мужчины. Среди женских нарядов их тёмные сюртуки казались вкраплениями рогоза в ярком букете. Кто-то из них мог оказаться её Фером. Интересно, вспомнит ли он про любимые цветы своей Омелы?

Ковчег шаркнул брюхом по поверхности площадки, подпрыгнул, потом вновь ударился о землю и, пропахав на песке широкую борозду, остановился.

Омела наверняка бы упустила его, если бы не цветы. Худощавый, в широких штанах и в лёгком коричневом пиджаке не по погоде, он ковылял на неестественно прямых ногах, прижимая к груди охапку пионов.

Подойдя ближе, молодой человек протиснулся к балюстраде, окаймлявшей площадку. Он нервничал и оттого постоянно совершал лишние движения. Не подозревая, что за ним наблюдают, юноша повёл плечами, неловко пригладил светлую чёлку, одёрнул короткий пиджак. Согнувшись пополам, будто механический колодезный журавль, зачем-то поправил штанину. Трубчатый металлический остов обнажился на мгновение, но этого оказалось достаточно.

Омела задумчиво взмахнула веером, больше безотчётно, нежели по делу — снаружи было прохладно. Заметив, как молодой человек вытягивает худую кадыкастую шею в попытках рассмотреть пассажиров на ковчеге, Омела поднесла веер к лицу.

Пришлось снять её и незаметно задвинуть ногой под скамейку. Жаль было расставаться со шляпкой, ведь на приобретение этой красоты она потратила недельное жалование. Но кто знал, что всё так обернётся. Омела смахнула пальцем слезинку. Плакала она не из-за шляпки, а от разочарования и немножко — от осознания собственного малодушия, с которым так часто ничего нельзя поделать.

Придерживая край платья, Омела сошла по трапу и затерялась в толпе.

3. Фер

Она спустилась самой последней.

Сколько раз Фер воображал себе их встречу. Вот он подходит к Омеле, говорит что-то шутливое, она улыбается и робко подаёт ему руку. В глазах её нет ни жалости, ни удивления, ведь они знают друг друга так давно, что уже стали сердечными друзьями. Друзьями безо всяких секретов и лицемерной недосказанности. Но вот только зачем она приехала так рано!

Фер двинулся к трапу, с волнением вглядываясь в затянутую в корсет стройную фигуру. Откинутая голубая вуаль колебалась на ветру, как язык газового факела. Фер невольно замедлил шаг. А ведь он представлял Омелу совсем не такой. Однажды она предложила ему обменяться тинтайпами с портретами, но Фер тогда отказался. Он полюбил эту девушку за её прелестный нрав, а жестяная пластинка с лаковым изображением только бы всё испортила. Фер был уверен, что и Омелу будоражила установившаяся меж ними трепетная неизвестность. Однако реальность решила убить его наотмашь.

Фер не ожидал, что Омела откажется эльтом.

— Омела?

Она вздрогнула и посмотрела на него. Глаза у неё были по-птичьи круглые, с белёсыми длинными ресницами, а веки — слегка розовые, как у всех эльтов. Феру показалась, что во взгляде Омелы мелькнула настороженность.

— Я — Фер, — зачем-то уточнил он и смешался, устыдившись собственной неловкости. — Где твой багаж?

Она открыла рот, и оттуда донёсся похожий на клёкот диалект, самый ужасный из всех, что Феру доводилось слышать.

— Багаж будет завтра, — отрывисто бросила Омела.

Фер рассеянно кивнул. Отчего-то мелькнувшая в голове мысль: «Значит, сегодня она не уедет» — не показалась ему воодушевляющей. Он постарался улыбнуться, но наверняка попытка вышла жалкой:

— Матушка приготовила чудесный пирог, мы тебя очень ждали.

— Неужели? — она скептически подняла белобрысую бровь.

Фер не нашёлся что ответить.

— Тогда пойдём, — Омела решительно схватила его под руку.

Он подивился её крепкой хватке. И одновременно ему стало грустно из-за собственной неуклюжести и дурацкого наряда, который он с такой старательностью вымучивал из своего незатейливого гардероба. Но больше всего Фера расстраивал случившийся с ним самообман. Из того, что он себе навоображал, совпало только одно: Омела действительно смотрела на него без жалости и без удивления. Она смотрела на него равнодушно. Впрочем, это могло быть вполне обоюдным.

4. Пикки

Она надеялась снять дешёвую меблированную комнату, хотя наиболее вероятной могла стать ночь, проведённая на скамейке в парке. А тут тебе и постель, и даже завтрак — матушка с утра постучала в дверь, оставила поднос с какао и печеньем у порога спальни и деликатно удалилась. Впрочем, они здесь все чересчур обходительные и помешанные на гостеприимстве.

Пикки с наслаждением потянулась. Вот и перина у матушки Фера — лучшее, что можно было придумать в этой жизни. Будто тебя заграбастало огромное, мягкое облако и силком в себя уложило. Чудак Фер перепутал её с какой-то Омелой, но благодаря этому недоразумению у неё теперь есть крыша над головой. По крайней мере, на некоторое время.

Пикки перестала улыбаться и села на кровати. Опять она зачем-то подумала о брате и его обещании выкинуть непутёвую сестру в круглогодично беснующееся Дикое море. Пикки представила, как море бьётся о скалы Холодных Отрогов, словно выжившее из ума чудовище. Поёжившись, она вспомнила взгляд брата, безучастный и тёмный, как морская вода. Остаётся уповать, что Рандэлл не станет слишком усердствовать в её поисках. Но как же грустно родиться бесправной женщиной в такое интересное время. Подумать только, при всём богатстве её семьи, у самой Пикки никогда не было ни денег, ни даже самого малюсенького шанса пожить так, как ей хочется.

Прошлёпав босыми ногами по полу, Пикки подошла к окну и распахнула его настежь. В комнату ворвались запахи технических паров, стук колёс и тарахтение двигателей, а в горле запершило от мелкой осыпи сажи. Святые небеса, как эти праи умудряются жить в такой суете? Пикки помахала рукой перед носом и беспечно высунулась наружу.

Окно располагалось на пятом этаже, как раз на уровне мостов и арок, построенных между зданиями. Издалека они напоминали перемычки между причудливыми муравейниками, по которым навстречу друг другу бежали люди, омнибусы и самодвижущиеся экипажи. Из-за сизой дымки совершенно невозможно было рассмотреть, что делается внизу. Наверняка там царила обманчивая тишина, ведь казино, спиритические салоны, кабаре и пабы открывались ближе к вечеру. Ни один эльт не позволил бы себе ступить на порог любого из этих заведений, боясь навредить собственному благочестию. Но ведь взглянуть одним глазком — ещё не грех. Её народ не слишком любопытен, поэтому до сих пор неясно, в кого она, Пиккелина Мон из клана Преддверия Дикого моря, такая уродилась.

Затянуть как следует корсет не удалось, да и смятый турнюр у дорожного платья выглядел жалко. Хорошо, что у неё была шляпка, которую та разодетая прайка забыла на ковчеге. Пикки заломила шляпку набок, довольно прищёлкнула языком и вышла из комнаты.

Вчера, переступив порог любезно предложенной ей матушкиной спальни, смертельно уставшая Пикки наскоро разделась и свалилась на кровать, как подкошенная пулей лошадь. Но теперь можно было и осмотреться.

В квартире тихо гудели водопроводные трубы. Коллекторы медными петлями струились по высокому потолку и уползали дальше, к соседям. Кирпичную кладку стен разбавляли немногочисленные тинтайпы. Вот маленький мальчик бежит по лугу за воздушным змеем. Вот опять он, но уже постарше, стоит в школьном кителе возле матушки и держит её за руку. Ноги у него закованы в стальные каркасы, словно в строительные леса.

Посередине гостиной — массивный диван. Пикки он напомнил циркового силача, засунутого в сетку: сквозь каретную стяжку вываливались его набитые мягким мускулы. Вдоль стен — книжные стеллажи с боковыми перегородками в виде грубо сколоченных крестообразных стоек.

Пикки пересекла гостиную, намереваясь подняться по винтовой лестнице. Лестница делала плавный виток и заканчивалась полукруглой площадкой, что вела к выходу. Коснувшись прохладных кованых перил, Пикки вдруг замерла на месте: её привлёк звук из-за двери под лестницей.

Он не услышал, как Пикки вошла. Склонившись над верстаком, Фер увлечённо крутил ручку слесарных тисков.

— Что ты делаешь? — спросила Пикки, заглядывая ему через плечо.

Фер вздрогнул, ручка беспомощно звякнула, и по мозаичной плитке покатилась выпавшая из тисков медная муфта.

— Работаю, — буркнул Фер, поднимая её с пола.

— Ты чинишь часы? — спросила Пикки, с любопытством рассматривая стены кабинета, увешанные механизмами всевозможных конфигураций.

— Не только. Я мастер. Я же рассказывал тебе об этом в своих письмах.

Пикки прикусила язык. Не хватало только, чтобы он разоблачил её раньше времени.

— О! — с воодушевлением воскликнула Пикки. — Я мечтала посмотреть на какое-нибудь из твоих изобретений. Можно ведь? — осторожно спросила она.

Но Фера как будто не обрадовала её просьба.

— Сейчас я занимаюсь ремонтом, — сухо ответил он.

— Так бы сразу и сказал, что ты починщик, а не мастер, — запальчиво произнесла Пикки.

Фер промолчал. Не иначе, сегодня он находился в меланхоличном настроении. Как и вчера. И, похоже, его подруга по переписке была на редкость терпеливой леди. Пикки пожала плечами. Заложив руки за спину, она прошлась по кабинету.

— А это что? — спросила она, вытаскивая из-под ножки стола старенький блокнот. Трёхногий калека, заваленный разнокалиберным металлическим хламом, поспешил незамедлительно покоситься на один бок.

— Не трогай!

Фер попытался поймать её за руку, но Пикки успела увернуться.

— А ты не очень-то вежливый для прая, — прищурившись, сказала она.

— А ты слишком невоспитанная даже для эльта! — выпалил Фер.

Лицо у него раскраснелось, голос дрожал, но Пикки это лишний раз позабавило. Она открыла блокнот и демонстративно пролистнула страницу. Глянула ещё раз и невольно присвистнула:

— Твои чертежи?

Фер махнул рукой. Сверкая чёрными кожаными накладками на локтях пиджака, он поковылял обратно в свой угол. «Кажется, обиделся!» — подумала Пикки. Ей вдруг стало неудобно за себя, что случалось с ней не так часто.

— Послушай, — сказала она примирительно. — Я понимаю в этом ровным счётом ни-че-го, но мне кажется, что здесь нарисованы толковые штуки, — Пикки помахала блокнотом в воздухе.

Фер шевельнулся у верстака.

— Когда-то давно я хотел изобрести аппарат, который смог бы летать на дальние расстояния. Чтобы можно было не просто перебраться через горы, а облететь на нём весь мир, — с горечью произнёс он.

Пикки закусила губу. Она не ожидала, что её любопытство вытащит наружу какие-то давние разочарования. Подойдя к Феру, она с виноватым видом протянула ему блокнот:

— Чтобы облететь весь мир, для начала нужно выйти из дома. Кстати, не поможешь принести вещи? Там мой багаж приехал.

5. Фер

«Этого только не хватало!», — с тоской думал Фер, разглядывая внушительных размеров дорожный кофр, который пришёл к ним с драконвея.

Он опустил монету в прорезь на боку грузового самохода. Вращая колёсами окружностью в полтора человеческих роста, тот прогрохотал по Центральной арке и скрылся в тоннеле соседнего дома. Опоры арки всё ещё мелко подрагивали под ногами, и Фер невольно схватился за парапет.

— Боишься высоты? — догадалась его гостья.

Она уже толкала багаж к крыльцу. Цепляясь колёсами за края уличной плитки, кофр опасно раскачивался в воздухе.

— Что у тебя там? — вместо ответа спросил Фер.

Теперь они толкали кофр вместе, и это стало справедливым поводом не отвечать на предыдущий вопрос.

— Мои домашние питомцы. Не могла же я их бросить, — просто сказала Омела.

— Прости кто? — Феру показалось, что он ослышался.

— Ничего особенного. Всего лишь… — Омела перешла на шёпот, — …пара горных коровок.

Фер недоверчиво посмотрел на неё, ожидая, что Омела сейчас рассмеётся и скажет, что пошутила. В письмах её шутки никогда не отличались остроумием, но зато казались безобидными. Однако эта шутка была слишком странная и несмешная.

— Надеюсь, твоя матушка не превратится в «ультиматушку» и не отправит нас всех восвояси, — продолжала трещать Омела. — Со своей стороны обещаю, что коровки будут вести себя прилично.

— Постой, ты сейчас говоришь серьёзно? — растерянно пробормотал Фер. — Ты не предупреждала, что привезёшь с собой животных. Тем более, реликтовых! — он умолк, с ужасом представляя себе последствия.

Горные коровки встречались теперь, разве что, в зоосадах. Они считались полувымершими животными, и уж точно не предполагали домашнего содержания.

— Вот бы ни за что не подумала, что пара несчастных коровок может стать препятствием для нашей дружбы, — укоризненно вздохнула Омела. — Эльты испокон веков держали их как домашних животных. У моей бабушки был десяток таких коровок, и никто не удивлялся, когда они гуляли по залам её замка.

Она с подозрением воззрилась на притихшего Фера.

— Ты ведь не станешь возражать, если они поживут здесь? — спросила Омела, впившись в него своим жутким взглядом.

В этот момент из отверстий, проделанных в боковой стенке кофра, послышалось тонкое мычание. Фер почувствовал, как у него взмокла спина. Что и говорить, знакомство по переписке теперь со всех сторон не казалось ему удачной затеей.

Опустив плечи, Фер смотрел как коровки, обе размером с небольшую борзую, покачивая курчавыми головами с витыми рогами, неспешно прохаживаются по его гостиной. При этом коровки не переставали жалобно мычать. Из-под верхней губы у каждой из них торчали клыки размером никак не меньше двух дюймов, отчего коровки выглядели скорее угрожающе, нежели невинно. Омела сидела с ногами на диване, грызла печенье и то и дело порывалась угостить им коровок.

— Не переживай, они просто не доены, — объявила она с убийственной беззаботностью.

— И где твои коровки будут жить? — бесцветным голосом спросил Фер.

— Как где? — удивилась Омела. — Да вот хотя бы на мансарде, где же ещё?

Феру пришлось сходить в ближайшую мануфактурную лавку и купить плотную, непрозрачную ткань, чтобы завесить ею стеклянную линзу мансарды. Никак нельзя было допустить, чтобы соседи увидели творящееся рядом с ними безобразие.

— А что они будут есть? — спросил Фер, глядя на то, как уже вполне пришедшие в себя коровки разлеглись на рогожке. Солнечный свет пробивался сквозь щель в занавесе и падал на полосатый бок одной из них лезвием меча, положенного плашмя. Фер отогнал невольные мысли об орудиях убийств.

— Траву, которую ты нарвёшь им в парке, — скучным голосом сказала Омела. — И почему я должна объяснять тебе элементарные вещи?

Однако непредвиденное появление горных коровок оказалось лишь мелкой неприятностью по сравнению с тем, что произошло дальше.

С загадочным видом Омела достала из кофра коробку — в такие галантерейщики когда-то упаковывали ныне вышедшие из моды цилиндры — и поманила Фера за собой в спальню.

Они сидели на кровати, и на некоторое время Фер лишился дара речи. Его смущал отнюдь не факт пикантного нахождения наедине с молодой леди в её опочивальне, а необычный предмет, который та извлекла из коробки с опилками.

Он много раз смотрел на ископаемое драконье яйцо в зоологическом музее, но то было обычное яйцо, мёртвое и окаменевшее. Живое он видел лишь однажды, в школьном учебнике по древней биологии: кожисто-глянцевое, зеленоватого цвета, а рядом была изображена самка дракона, чудовищно недружелюбная, с огромными крыльями и массивной ромбовидной головой.

— Боже правый, — воскликнул Фер, не веря собственным глазам. — Это что, настоящее драконье яйцо? Но ведь драконы давно вымерли!

Омела пожала плечами:

— Не знаю, жив ли ещё дракон, который должен из него вылупиться. Но не сомневайся, яйцо самое что ни на есть настоящее. Это семейная реликвия, мне оно досталось на восемнадцатилетие. А по таким поводам, как ты понимаешь, не дарят что попало.

— О, нет, — простонал Фер. — Ты же понимаешь, что держать его при себе опасно?

Яйцо дракона считалось дефицитом даже на чёрном рынке. За ним могли охотиться как таинственные коллекционеры, так и очень даже конкретные мафиози. Ни с теми ни с другими Феру знакомиться не хотелось.

— Никто и не узнает о Сэмми, если ты не будешь горланить о нём на всю округу, — огрызнулась Омела.

Она бережно засунула яйцо обратно в опилки, накрыла коробку крышкой и задвинула её под кровать.

— Сэмми? Ты дала имя яйцу? Это непостижимо, невозможно… — Фер устало потёр переносицу.

— Просто не говори о нём никому, раз уж мы с тобой друзья, — мягко сказала Омела и потрепала Фера по руке.

Матушке и вправду не стоило знать о Сэмми. А вот обо всём остальном она узнала вечером, когда пришла с работы. Стряхнув с дивана крошки печенья и взглянув на коровок, мирно жующих траву на мансарде, матушка вопросительно посмотрела на Фера. Тот только беспомощно развёл руками: мол, вот такие у нас тут дела, и, кажется, Омела сегодня не уедет.

***

За неделю Фер почти привык к тому, что в их квартире навязчиво пахнет молоком. Молоко заполняло собой полки кухонного буфета, выстраивалось рядами бутылок на трубах с холодной водой, проникало в его вечерний чай, а утром растворялось в овсяной каше.

А потом молоко шагнуло за порог и пошло по соседям. Даже если кто-то из них и подозревал, что в доме творится неладное, ежедневная безвозмездная раздача молока прикрывала многие вопросы. Например, главный из них: как Фер и его матушка умудрились запихнуть в свою квартиру столь продуктивный молочный заводик? Да и природная тактичность, присущая праям, не позволяла им слишком открыто совать нос в чужие дела.

— Нет, это уже выходит за все мыслимые пределы! — воскликнул Фер однажды утром, споткнувшись о бидон у порога собственного кабинета. — Скоро молоко захватит меня окончательно и сделает своим рабом!

— Так придумай что-нибудь, — отозвалась с мансарды Омела.

Вернувшись оттуда с очередным ведром молока, она скинула тонкие каучуковые перчатки и с размаху плюхнулась на диван:

— Я тоже, знаешь ли, устала добывать нам молоко.

— Позволь, но это ты притащила сюда коровок. И я не понимаю, с чего вдруг они стали моей проблемой! — вспыхнул Фер.

— Не могла же я оставить их дома одних.

— И что нам теперь со всем этим делать? — Фер с раздражением прошёлся по гостиной.

Омела пожала плечами:

— Моя бабушка делала из молока мороженое. Взбивала его на ледниках.

— Ледников больше нет, — махнул рукой Фер.

— Будь у меня твои мозги, я бы уже давно открыла чёртов блокнот и начала думать. Это ж сколько можно заработать на мороженом, — мечтательно сказала она и, закрыв глаза, растянулась на диване.

— Вздор! Жаль, что у меня нет твоей фантазии, — сердито отмахнулся Фер.

— Зато на завтрак есть творожная запеканка, молочный пудинг и кефир, — не открывая глаз, парировала Омела.

Фер глубоко вздохнул и попытался представить, что он стоит на летнем лугу, а над ним распростёрлось безмятежное голубое небо. Так бы он наверняка успокоился, воображая себе запахи травы и стрекотание кузнечиков, если бы не тоненькое голодное «му-у», раздавшееся с мансарды.

6. Пикки

Пикки на цыпочках пересекла гостиную и остановилась возле двери под лестницей. Из кабинета впервые за долгое время не доносилось ни звука.

Две недели назад по Центральной арке проехал чёрный самоходный фургон с вертикальной трубой, похожей на перископ. По кузову его бежала надпись «Угольно-Химический Завод Астарии». Когда фургон остановился возле их дома, из кабины выскочили двое крепких парней в промасленных рабочих фартуках. Выгрузив на крыльце несколько пузатых стальных баллонов, они запрыгнули обратно и умчались восвояси.

— Фер, что происходит? — охала матушка, с тревогой наблюдая за тем, как сын затаскивает баллоны в кабинет.

— Не беспокойся, Ма. Это аммиак, и он достался мне почти даром. У ребят на заводе такого добра навалом.

— К чему нам ещё и аммиак? — обеспокоенно вопрошала матушка, когда они вдвоём с Пикки дегустировали на кухне очередную версию молочного коктейля.

По внезапному матушкиному вдохновению молоко было заранее настояно на цветках лаванды. Пикки с наслаждением тянула коктейль через стеклянную соломинку и в который раз удивлялась безошибочному кулинарному чутью, коим обладала эта приятная женщина.

— Ах, Омела, — матушка придвинулась к Пикки и накрыла её руку своей пухлой тёплой ручкой. — Я так благодарна тебе. Фер, конечно, в этом никогда не признается, — тут матушка понизила голос, — но после твоего приезда он совершенно преобразился.

Пикки через силу улыбнулась и промолчала. В последнее время её начало тяготить бесчестное пребывание в доме этих милых людей. Правильно Рандэлл говорил, что она авантюристка, и голос совести для неё подобен писку глухонемой мыши, но всё же…

Пикки постучала в дверь кабинета.

— Фер, у тебя всё в порядке?

Не дождавшись ответа, она повернула круглую деревянную ручку. Та, на удивление, легко поддалась.

Фер спал, положив щёку на рабочий верстак, руки его бессильно свесились вдоль тела. Пикки не спеша прошлась по кабинету. Здесь никогда не бывало образцового порядка, но на сей раз ещё и подошвы липли к полу, а в воздухе ощущался лёгкий дух скисшего молока.

Она подошла к окну и раздвинула тяжёлые портьеры. Мириады пылинок заплясали в предзакатном свете. Зато теперь можно было хорошенько рассмотреть громоздкий аппарат, возвышавшийся посреди кабинета.

— Я назвал её «Омелой».

Пикки вздрогнула и обернулась.

Заспанное лицо Фера сияло торжеством. В кои-то веки у меланхоличного мальчика случилось хорошее настроение, кто бы мог подумать.

— Ты назвал этот ящик моим именем? — воскликнула Пикки с притворным возмущением.

Вышло так себе, но Фер неожиданно включился в игру. Поднявшись со стула, он танцующей походкой подошёл к своему изобретению.

— Рад представить «Омелу-1», — Фер щёлкнул пальцами.

Видимо, подсмотрел, как это делают фокусники в уличных балаганах. «И почти не хромает, надо же, как его распирает!» — с улыбкой подумала Пикки.

Слегка поклонившись, словно он обращался к невидимым зрителям, Фер продолжил:

— Перед вами холодильная камера и она же центрифуга для взбивания молочной смеси. Двойной корпус из алюминия и дуба надёжно сохраняет температуру, паровой двигатель запускает все механизмы, а компрессор сжимает аммиак и прокачивает его по системе змеевиков. Миксер с ручным приводом и шестерёнчатой передачей перемешивает молочную смесь при минусовой температуре, и что мы в итоге получаем?

Фер сделал драматичный выпад вперёд. Приложив ладонь к уху, он изобразил, что прислушивается к предположениям невидимой публики.

— Что мы в итоге получаем? — эхом отозвалась ошеломлённая Пикки.

Фер удовлетворённо кивнул, подтверждая, что вопрос был задан правильный.

— Мы получаем технологию, которая не снилась нашим бабушкам во времена ледников, — с торжественным видом произнёс он.

— Ты что же, изобрёл мороженную машину? — ахнула Пикки.

Фер спустился со своих невидимых подмостков, подошёл к Пикки, подхватил её и закружил в нечаянном порыве воодушевления.

«Ох, ничего себе центрифуга!» — растерялась было Пикки. Но, глядя на счастливое лицо Фера, не выдержала и тоже расхохоталась.

7. Матушка

— Я точно упаду в обморок, — прошептала матушка и побледнела. — Где моя нюхательная соль?

Сегодня её миниатюрная лавка-вагончик не справлялась с наплывом посетителей. Пришлось с самого утра выставлять на улицу запасные ротанговые кресла. Вдобавок кое-кто из местных принёс с собой стулья из дома, и на Центральной арке начала образовываться пробка — стулья беспардонно вылезали на проезжую часть.

Но причиной столь сильного волнения матушки были не стулья и даже не квартальный регулировщик, который уже выносил предупреждение о необходимости убрать мебель с дороги. Несведущий человек посмотрел бы на эту причину с недоумением: ею оказался лысоватый человек с пышными бакенбардами и живыми, чуть навыкате голубыми глазами. Закинув ногу на ногу, он сидел за одним из столиков и с интересом изучал меню.

«Мороженое от Матушки» на Центральной арке работало меньше месяца, но уже успело снискать славу самого модного кондитерского заведения Астарии, где по приемлемым ценам подавалось аристократическое лакомство. Раньше мороженое могли позволить себе только владельцы горных поместий, да и то в древние времена. Технология считалась безвозвратно утерянной ввиду полного исчезновения основного компонента — природного льда.

Всё это император Мальпус знал и без газетных статей, которые не переставали наперебой восхвалять мороженое, называя его революционным десертом.

— Лавандовое, миндальное, шоколадное, лимонное с печеньем, — бормотал он, водя безупречно отточенным ногтем по строчкам меню. — Да эта Матушка — настоящая затейница!

Когда же перед Мальпусом поставили поднос с десятком покрытых инеем хрустальных розеток, все затаили дыхание. По традиции на императора никто не глазел, однако ни одно его движение не оставалось без внимания.

Мальпус зачерпнул ложкой «революционный десерт», положил его в рот и некоторое время сохранял на лице выражение элегичной задумчивости. Тишина вокруг сделалась тонкой и прозрачной, в точности как хрусталь, сиявший на солнце.

— Великолепно, — коротко резюмировал Мальпус и, отложив ложку, бесшумно изобразил аплодисменты.

Все вокруг разом выдохнули, толпа ожила и загудела как ни в чём не бывало, а матушка за стойкой, наконец, смогла отнять от сердца дрожащие руки.

8. Фер

Закрывались поздно ночью, после того как переносные канапе были задвинуты в угол, а уличные зонтики сложены и убраны под прилавок.

Из-под зелёных абажуров лился мягкий свет, тускло поблёскивали полированные столешницы. В окна вагончика заглядывала луна, бледная и прозрачная, словно тонкий срез сахарной головы.

Раньше в этом вагончике подавали пончики и какао. Но в последние годы похожих заведений в центре Астарии развелось немало, так что, пончиковая, в конце концов, разорилась, а на вагончике появилась табличка с объявлением об аренде.

Фер вспомнил, как они с матушкой тряслись от волнения и неизвестности, вкладывая последние сбережения в мороженную лавку. Теперь можно было наверняка сказать, что все переживания оказались напрасными. Но перед этим Феру пришлось немало побегать по мраморным лестницам департаментов, чтобы заполучить лицензию на содержание коровок и патент на «Омелу-1».

Так появилось «Мороженое от Матушки» на правой стороне Центральной арки — скромное заведение, с двумя рядами столиков вдоль окон, бархатными занавесками с ламбрекенами, мягкими креслами на гнутых ножках, подвесными светильниками и прилавком из буковых панелей. Там, на маленькой импровизированной кухоньке, матушка вместе с «Омелой-1» могли творить свои кондитерские чудеса.

— Предлагаю отпраздновать прямо здесь, — сказал Фер, когда со столов были сметены последние крошки, ковровая дорожка вычищена, а посуда натёрта до блеска. — Теперь наше заведение можно считать официально признанным общественностью Астарии.

Он отодвинул кресла, приглашая обеих компаньонок занять места за праздничным столом.

— Я думала, что умру от страха, когда сюда нагрянул император, — вздохнула матушка, усаживаясь в кресло. — Но как же хорошо всё вышло.

Фер поцеловал матушку в щёку, и лицо её разгладилось, словно сыновний поцелуй на некоторое время снял с него присущую всем добрым женщинам печать тревожной заботы. Фер поискал глазами Омелу. Сегодня с утра она зажглась идеей поставить в хвосте вагончика механическое пианино. И теперь, положив локти на прилавок, Омела увлечённо изучала колонку «Барахолка» во всех городских вестниках.

Глядя, как она склонилась над разложенными перед ней газетами, на её гладкий пробор и по-эльтски чуть оттопыренные уши, Фер вдруг подумал: как это возможно, за столь короткое время пережить по отношению к одному и тому же человеку такие разные чувства? От неприязни до благодарности и дружеского расположения.

Почувствовав на себе его взгляд, она оторвалась от чтения и подняла глаза.

— Приглашаю присоединиться к нашему скромному семейному ужину, — повторил Фер, протягивая ей руку.

Она отложила газеты и вышла из-за прилавка. Неслышно, словно большая вечерняя бабочка, прошелестела в своём кофейного цвета вельветовом платье вдоль полутёмных пустых столов и села рядом с матушкой, чуть поодаль от него. Фер почему-то отметил эту деталь. Она его неприятно уколола.

Стараясь не замечать неясную тоску, вдруг ниоткуда возникшую в сердце, Фер разлил вино по бокалам. Он уже намеревался произнести тост, когда снаружи неожиданно постучали.

— Закрыто! — хором сказали они.

Однако в дверь продолжали настойчиво барабанить.

— Нет, это уже становится невежливым, — воскликнул Фер.

Поставив бокал на стол, он подошёл к двери и распахнул её с выражением справедливого недоумения на лице.

На пороге возвышался очень статный господин. На нём был длинный приталенный сюртук, который мужское население Астарии сочло бы весьма старомодным. Одеянию незнакомца вполне соответствовала его рыжая шкиперская борода. Она придавала наружности гостя нездешнюю диковатость. Впрочем, типичные черты — большие глаза и светлая кожа — намекали на эльтское происхождение господина, что в некоторой степени объясняло консервативность его костюма.

— Рандэлл Мон, — незнакомец поклонился. — Герцог эльтский и палатин Преддверия Дикого моря.

Он снял с головы мокрый цилиндр. Потом взялся за спинку ближайшего кресла, ловким движением перехватил его в воздухе, небрежно протащил по ковру, поставил возле накрытого стола и, откинув фалды сюртука, сел. Фер заметил, как она побледнела, когда герцог обратил на неё немигающий взор.

— Что ж, Пиккелина Мон, пора возвращаться домой, — сказал герцог.

— Пиккелина Мон? — пролепетала матушка, роняя на колени носовой платок. — Как это понимать?

— Несколько месяцев назад моя сестра сбежала из дома. Не в первый раз она проворачивает подобное, но не могу сказать, что мы к этому привыкли, — холодно усмехнулся герцог.

— Так ты не Омела? — матушка бросила изумлённый взгляд на соседку. — Фер, как же так? Что здесь вообще происходит?

Теперь все смотрели на него. Герцог Мон насмешливо, матушка с выражением полной растерянности, а она… Во всём облике её сквозило напряжённое ожидание.

— Я понял, что это не Омела на второй день. Омелу никогда бы не заинтересовали чертежи и механизмы. Её привлекали столичные рестораны, театры и магазины. Но, как же она мне нравилась. Да, мне нравилась Омела, с её милой, наивной поверхностностью. Пока не появилась ты, — Фер умолк и посмотрел на Пикки.

Она опустила глаза. На мгновение Феру показалось, что на лице её мелькнуло облегчение.

— Ну раз вам всё известно, дальнейшие объяснения не потребуются, — бесстрастно произнёс герцог. — Я, в свою очередь, приношу извинения за поведение сестры. Втеревшись к вам в доверие, она ввела в заблуждение столь приятных людей. Однако мне отрадно видеть, что вы не держите на неё зла.

Он решительно поднялся с кресла.

Матушка посмотрела на Фера, потом на Пикки, и вдруг тоже встала. Волнуясь и теребя концы шали, она подошла к герцогу.

— Господин Мон, возможно ли вашей сестре погостить у нас ещё немного? Право, я к ней очень привязалась, — она умоляюще посмотрела на герцога.

— Позвольте, я вам кое-что объясню, — сказал Рандэлл Мон, и по тону герцога стало понятно, что от дальнейшей его речи не следует ждать ничего хорошего. — У нас есть три закона, которые соблюдают все эльтские кланы. Встречаются редкие бунтари, но всякий мятеж имеет бесславный конец, если зачинщики находятся в меньшинстве.

Герцог выдержал многозначительную паузу и продолжил:

— Вот какие это законы: мы храним наши традиции, мы отвергаем нынешний уклад жизни, и мы никогда не смешиваемся с праями, — в голосе герцога послышалось нарастающее раздражение. — Посмотрите, что вы натворили вместе с этой вашей индустриализацией. Исчезли животные, растаяли ледники, ушли в небытие гнездившиеся там драконы. В ваших городах невозможно дышать, даже ваше солнце покрыто копотью. Мир стал игрушкой в руках беспечных и жадных детей. Нам с вами не по пути, и это нужно принять. Всем принять, — он бросил жёсткий взгляд на сестру.

Та медленно поднялась с места.

Фер почувствовал, как бешено заколотилось его сердце. Вот сейчас она упрямо поднимет подбородок и выкинет что-нибудь эдакое. И останется, непременно останется.

Он всё ещё надеялся на что-то, но тщетно. Дерзкая, полная жизни Пикки вдруг стала бесплотной тенью своего брата.

— Прости меня, — прошептала она, когда они стояли на пороге.

Неловким жестом Пикки попыталась дотронуться до его руки, но герцог перехватил сестру за локоть и резко распахнул дверь.

И больше ничего не произошло. Снаружи дохнула промозглая городская ночь, и Пикки выскользнула в туманный сумрак вслед за братом. Фер видел, как они пронеслись по освещённой газовыми фонарями Центральной арке. Две огромные птицы, тихие и хищные.

***

«Здравствуй, Фер! Если ты читаешь эти строки, значит, я всё-таки уехала. В моём положении никогда не знаешь, вернёшься ты сегодня домой или нет. Поэтому, каждый раз, покидая свою спальню, я оставляю на подушке это письмо. Да, ваш дом стал моим домом, и ты не представляешь, как сложно мне будет расстаться с вами. Особенно с тобой, Фер. Наверняка ты уже всё знаешь и, я надеюсь, не слишком злишься на меня. Оставляю коровок в качестве компенсации за своё постыдное самозванство. И ещё кое-кого оставляю, в надежде, что ты доведёшь начатое до конца.

Неизменная в своих тёплых чувствах, Пикки-Омела».

Снова и снова перечитывая это письмо, Фер пытался разгадать, в какой момент оно было написано. Быть может, после того как они болтали всю ночь накануне открытия лавки? Или, возможно, раньше, когда Пикки выторговала их вагончик с большим дисконтом и гордо сообщила об этом за ужином? А, может, она написала его перед тем, как на пороге появился Рандэлл Мон? Иначе как объяснить её печальную отстранённость в тот вечер?

Фер отложил письмо в сторону. Мелодия, наигрываемая механическим пианино, заполняла собою пространство, помогая на время отвлечься от грустных мыслей. Час был ещё ранний, но первые посетители уже сидели за столиками. С самого утра влажный смог атаковал Астарию, поэтому завтракать на улице не представлялось никакой возможности. Когда-нибудь они сделают выносные воздушные ложи со стеклянными куполами и встроенными фильтрами, и тогда гости смогут наслаждаться не только мороженым, но и городскими видами. Если, конечно же, прозрачность воздуха позволит.

Фер не удержался и ещё раз прочёл письмо. Торопливые строчки бежали по бумаге прямыми рядами солдатиков. Солдатики поднимали знамёна вверх и роняли штыки вниз, но неизменно сохраняли строй. Удивительно, как те неправильные точки в письмах Омелы могли казаться ему волшебными. Они были следствием обычной неисправности. Пикки обязательно бы разобралась, что там не так, с этой печатной машинкой.

А ведь если бы тогда в их дом вошла настоящая Омела, его жизнь повернулась совсем иначе. Не было бы «Мороженого у Матушки», и Пикки, и его, нынешнего Фера, тоже. Фер вдруг почувствовал, что безмерно благодарен этой неизвестной и уже такой далёкой Омеле. Иногда можно что-то не сделать, но тем самым совершить благо.

Он вышел на улицу, не боясь быть подхваченным суетливой толпой прохожих. У некоторых из них на головах красовались прямоугольные шлемы с иллюминаторами. Они несколько портили внешний вид особо щеголеватых горожан, но без автономного дыхательного снаряжения в этом городе уже было не обойтись.

Вернувшись домой, Фер спустился в гостиную и прошёл в свой кабинет. «Омела-2» мирно тарахтела в полумраке. Фер открыл обитую жестью выпуклую дверцу и заглянул внутрь.

На толстой ледяной подушке лежало яйцо. Длинная трещина пересекала его пополам.

— Ну, привет, Сэмми, — тихо сказал Фер.

***

Они стояли на платформе драконвея, как тогда, в его далёком детстве.

Рабочие уже подтянули трап к ковчегу, аэродракон пыхал жаром и дымил, готовый взлететь.

Фер подхватил саквояж и зашагал по трапу, ощущая под подошвами успокаивающую твёрдость поперечных реек. Это было иллюзией, но весьма захватывающей. Надо же, он всё чаще забывал про полунастоящесть своих ног.

Он ещё раз оглянулся. Матушка стояла внизу и махала платочком. Фер был благодарен ей за то, что она не плакала. Наоборот, лицо её, обрамлённое шёлковыми ленточками капора, светилось гордостью. «В судьбе любого сына наступает момент, когда он должен расстаться с матушкой, чтобы отправиться в главное в своей жизни путешествие», — сказала она накануне и поцеловала Фера в макушку, как делала всегда, с самых первых дней его жизни.

Он сел на скамейку. Теперь высота не казалось ему страшной, ведь она обещала волнительные перемены. Глядя на низкое, хмурое небо, Фер представлял себе бушующее Дикое море. Море, через которое до сих пор не смогла перебраться ни одна живая душа. Но ведь ещё никто не пробовал сделать это по воздуху.

Саквояж у его ног шевельнулся. Фер посмотрел по сторонам. Пассажиры торопливо рассаживались по местам, запихивали багаж под скамейки, кто-то пытался унять детей, упорно не желавших пристёгиваться ремнями. Фер незаметно сунул руку внутрь саквояжа. В ладонь ему ткнулась прохладная морда и часто задышала.

Он улетит и будет жить с Сэмми в предгорьях. Чтобы в один прекрасный день, когда тот окрепнет и станет достаточно сильным, взлететь вместе с ним к вершинам Холодных Отрогов.

Пикки увидит их из окна неприступного замка. Сначала они будут точкой в небе, и лишь потом, присмотревшись, Пикки всё поймёт, всплеснёт руками и, подобрав юбки, непременно залезет на подоконник.

Внизу будет сверкать спина дракона, а его огромные кожистые крылья закроют собой вздыбленные хребты скал.

— Пикки! Я всё ещё хочу облететь весь мир. Но без тебя это будет ужасно скучное путешествие, — скажет Фер, протягивая ей руку.