Палач из Олдербрука

Больше всего на свете Бруно Брам любил утренний цикорий.

Каждый день, едва розоватый рассвет занимался над черепичными крышами Олдербрука, он выходил на веранду своего уединённого дома. В правой руке Бруно бережно держал пузатую глиняную кружку, от которой поднимался густой пар с ароматом поджаренных корней и липового мёда. В левой сжимал широкий топор.

Он садился в плетёное кресло, делал первый глоток и прижимал шершавый точильный камень к лезвию.

— Вж-ж-жих… вж-ж-жих… — разносилось над грядками цветущей лаванды и кустами белых роз.

Для Бруно это была своего рода медитация и способ проснуться. Но жители городка наверняка содрогнулись бы от ужаса, заметив его за этим занятием.

Все в Олдербруке боялись палача. А тот факт, что за последние двенадцать лет он никого не казнил, делал его ещё более подозрительным.

За это время Бруно починил городские часы, дважды спас порт от наводнения, вправил не меньше сотни вывихнутых плеч и вылечил половину местных рыбаков от ревматизма.

Но благодарность в Олдербруке была чувством недолговечным. В отличие от предрассудков. Поэтому, когда Бруно шёл по улице, матери подтягивали к себе детей, в лавках стихали разговоры, а руку при встрече ему не подавал даже священник.

— Вж-ж-жих… вж-ж-жих… — пел точильный камень.

— Бруно, ради всего святого, прекрати уже, — раздался голос, звучащий глухо, будто из пустой бочки. — У меня от этого звука фантомные боли в затылке и шейных позвонках!

Рядом с креслом проявилась полупрозрачная фигура в потрёпанном камзоле и с отчётливым следом верёвки на шее.

Дерек. При жизни он был карманником средней руки. Сто двадцать лет назад прадед Бруно повесил его за кражу парадного парика бургомистра. По мнению самого Дерека, наказание было несоразмерно преступлению. Поэтому ворчливый дух повешенного поселился в доме палача и стал своего рода фамильным привидением Брамов, передаваясь от отца к сыну вместе с топором и дурной репутацией.

— Доброе утро, Дерек, — не отвлекаясь от работы, сказал Бруно.

— Утро было бы куда добрее без этого проклятого скрежета! — Дерек завис в воздухе, скрестив на груди руки. — И вообще, ты неправильно держишь угол…

— Ур-р-р-ф, — раздалось за спиной Дерека, а затем пушистое существо размером с крупного кота эффектно прервало критическую речь призрака, пролетев прямо через него, и приземлилось на широкое колено палача.

Выглядело существо так, словно сова и мышь однажды приняли очень плохое решение. Птичья голова с круглыми жёлтыми глазами переходила в упитанное серое тельце, заканчивающееся пушистым хвостом.

Это был Руди — домашняя грифомышь Бруно и единственное существо в Олдербруке, которое искренне радовалось видеть палача по утрам.

Усевшись поудобнее, Руди широко зевнул, демонстрируя три ряда острых, как иглы, зубов.

— И тебе доброе утро, разбойник, — мягко произнёс Бруно, не отрываясь от своего занятия. — Признавайся, это ведь ты снова утащил мой мерный стаканчик для настоек?

Руди распушил хвост, возмущённо пискнул и плюхнулся на спину, подставив солнцу совиную мордочку и розовое пузико. Мол, сперва чеши, а потом поговорим.

— Дилетант, — презрительно фыркнул Дерек. — Настоящий мастер уносит добычу так, чтобы у него потом не спрашивали признаний. Впрочем, каков хозяин, таков и питомец.

— Мой питомец, по крайней мере, ни разу не попадался на краже париков, — палач отложил брусок и провёл широкой ладонью по шерсти грифомыши.

Руди издал тихое, вибрирующее урчание и блаженно зажмурился. Пушистый хвост свесился вниз, лениво покачиваясь в такт движениям руки палача.

— В мои времена, — закатив глаза, привычно затянул Дерек, — палачи не нянчились со всякими пернатыми крысами. Твой прадед держал двух гончих. Твой дед — сокола. А ты завёл… это. Ты, Бруно, позор династии Брамов!

— Спасибо, Дерек, — кротко ответил Бруно, продолжая чесать Руди. — Твоя критика, как всегда, исключительно конструктивна. Не желаешь цикория?

— Призраки не пьют цикорий.

— В таком случае не желаешь заткнуться?

Дерек обиженно фыркнул и демонстративно исчез в стене. Руди, воспользовавшись моментом, схватил точильный камень и скрылся с ним, запрыгнув в открытое окно. Допив цикорий, Бруно прислонил топор к стене и тоже вернулся в дом.

Когда-то палачи династии Брам действительно проводили здесь допросы. Теперь же на дыбе сушились пучки лаванды и шалфея, а в железной деве созревал сыр.

Никто из жителей города об этом не знал. Они предпочитали воображать гораздо более кровожадные вещи. А Бруно не видел смысла их переубеждать.

— Руди, — тихо сказал он, — если ты, разбойник, сейчас же не вернёшь мне точильный камень и мерный стаканчик, я буду вынужден рассмотреть вопрос о превращении тебя в перьевую подушку.

Из-под кровати выкатился мерный стаканчик. Следом вылез и сам Руди с точильным камнем в клюве. Оставив украденные предметы на полу, зверёк заскочил на стол и требовательно ткнулся мордочкой в банку молока. Бруно налил молоко в блюдце и выложил из кармана пару сушёных яблок. Руди тут же с урчанием принялся за еду.

— Смотри не подавись, разбойник, — улыбнулся палач, взъерошив шёрстку на загривке грифомыши.

***

Когда солнце поднялось выше, окрасив лепестки белых роз, растущих перед крыльцом обители палача, в нежно-золотой цвет, Бруно уже трудился в саду.

Этот сад, разбитый позади дома, вдали от любопытных глаз, был предметом его особенной гордости. Жители Олдербрука думали, что палач выращивает здесь ядовитые акониты и чертополох для своих тёмных ритуалов. На самом же деле Бруно подвязывал стебли перечной мяты, рыхлил землю вокруг кустов целебного окопника и собирал нежные цветы ромашки.

Сейчас он огромными, устрашающего вида ножницами придавал кусту сирени форму испуганного единорога. Наевшийся Руди крутился неподалёку, охотясь на сонных шмелей и периодически чихая от цветочной пыльцы.

— Единорог? Серьёзно? — раздался сверху заунывный гнусавый голос Дерека. — Твой дед отрубал головы одним ударом, с изяществом истинного художника! А теперь его внук… уже полчаса стрижёт один-единственный куст.

Игнорируя призрака, Бруно повернулся к розам:

— Ну как вчерашний маникюр, граждане? — ласково спросил он. — Не жалуетесь? Думаю, завтра добавить немного золы под ваши корни. Она, говорят, улучшает почву.

Цветы, естественно, молчали.

— Ну и дурак же ты, Бруно, — фыркнул Дерек. — В моё время…

Тихий, робкий скрип старой калитки заставил Руди взъерошить перья и спрятаться за широкую ногу хозяина. Призрак мгновенно исчез, так и не закончив фразу.

Бруно выпрямился во весь свой двухметровый рост и вышел из-за угла дома. Его массивная фигура, похожая на ожившую скалу, полностью заслонила утреннее солнце, бросив длинную тень на нежданного гостя.

На дорожке, переминаясь с ноги на ногу, стоял Томас — местный мельник. Его правая рука была неестественно прижата к груди, а бледное лицо осунулось от боли.

— Мастер Брам… д-доброго утра. Вы уж простите, что без приглашения… — просипел мельник, стараясь не смотреть на зловещие багровые пятна, покрывающие кожаный фартук стоящего перед ним гиганта.

Пахли эти пятна терпко и сладко — дикой бузиной и перезревшей ежевикой, из которых Бруно на прошлой неделе варил джем. Впрочем, ни Томас, ни кто-либо другой в Олдербруке не рисковали принюхиваться к фартуку палача.

— Опять жернов ворочал в одиночку, Томас? — густым басом спросил Бруно.

— Я это… того… — заикаясь, выдохнул мельник. — Колесо у меня на мельнице заскрипело. Смазать надо было. Ну я и полез. По лестнице. И как встал на третью перекладину, так она, проклятая, и тресни!

— И ты упал с лестницы и повредил руку? — уточнил палач, втыкая ножницы в землю.

— Не-а, — Томас поморщился. — Упал-то я упал, но приземлился на мешок с мукой. Мягко. Даже не ушибся. А потом снова наверх залез и колесо смазал.

— А с рукой-то что стряслось? — озадаченно спросил Бруно.

Томас виновато опустил взгляд на свои сапоги, густо присыпанные белой пылью:

— Ну, я после того как колесо смазал, вниз полез. Зацепился ремнём за ту самую перекладину, которая треснула, и ка-ак навернулся!

— И в этот раз неудачно приземлился на руку, я полагаю? — приподнял бровь Бруно.

— Да нет же, — поморщился мельник. — Я ж грю, там внизу мешок с мукой был. Приземлился опять точно на него. И чихнул, от муки-то. Да так сильно, мастер Брам, что отшатнулся назад и впечатался прямо в жернов!

— И повредил руку? — в этот раз в вопросе Бруно явно звучала надежда.

— Да как же можно повредить руку, мастер Брам, если головой об жернов приложиться? — Томас смотрел на палача с искренним удивлением. — Сознание я потерял. А тут прибежала жена, увидела, что я лежу весь в муке и без чувств, и давай меня трясти. Вот она-то мне плечо и вывихнула!

— Вот оно что, — тихо произнёс Бруно.

— Ага, — кивнул мельник. — И самое ужасное, что наш лекарь, почтенный магистр Люциус, уехал в столицу на какой-то там косилиум или сифозиум, а его помощник — Оливер, который за Люськой моей ухаживает, — выписал мне мазь из толчёных лягушек. А она стоит аж три серебряных. Это ж грабёж чистой воды, мастер Брам!

За спиной Томаса в воздухе проявился Дерек и энергично закивал головой, полностью соглашаясь с оценкой ценовой политики аптечной лавки.

— Ну, здесь тебя точно никто грабить не будет, — Бруно тепло улыбнулся, но из-за шрама на левой щеке улыбка выглядела как оскал людоеда. — Проходи, садись на скамью.

Мельник опасливо сел на деревянную скамью под навесом из дикого винограда. Бруно подошёл ближе, опустился на одно колено, чтобы оказаться на одном уровне с Томасом, и аккуратно взял его травмированную руку своими огромными, мозолистыми ладонями.

— Пальцами пошевелить можешь? — спросил палач, мягко прощупывая запястье и поднимаясь выше к локтю.

— Едва-едва… М-мастер Брам, а это правда, что вы… ну, по звуку шагов можете определить вес человека для… эшафота?

— Правда, — спокойно ответил Бруно. — Для эшафота ты бы весил идеально.

Томас тут же прикусил язык и вжал голову в плечи. Палач достал из кармана фартука небольшую фляжку и протянул мельнику:

— Пей. Три глотка. Это настойка на листьях синевельника и мелиссе. Снимет спазм.

Томас послушно сделал три глотка и поморщился от горьковатого вкуса.

— Кстати, как там твоя дочка, Томас? — спросил Бруно, продолжая прощупывать руку. — Сдала экзамен на швею у матушки Марты?

— Да, с божьей помощью! Марта нахвалиться не может, грит, у Люськи золотые пальчики. Правда, важные заказы пока ей не поручает, грит, что опыта ещё… — договорить мельник не успел.

Ладони палача совершили молниеносное, неуловимое для глаза движение — короткий рывок вверх и резкий поворот вовнутрь.

— Вот и всё, — Бруно поднялся на ноги и ласково потрепал Руди, который наконец осмелел и подошёл поближе. — С тебя два медных гроша. За лягушками можешь не ходить.

— Ох… — мельник недоверчиво покрутил рукой. — Встало на место! С ума сойти, мастер Брам, да у вас руки святого, а не…

Он осекся и достал кошель. Выудив из него две медные монетки, мельник аккуратно положил их на край деревянной скамьи, словно боялся, что если передаст их палачу лично, тот заберёт вместе с ними его душу.

— Три дня не поднимай ничего тяжелее этой фляги, — напутствовал Бруно Томаса. — А вечером делай компресс из ромашки. Можешь нарвать её вон на той грядке, сколько нужно.

Мельник попятился, непрестанно кланяясь, и, рассыпаясь в благодарностях, скрылся за калиткой. Затем по ту сторону забора послышались его торопливые удаляющиеся шаги.

— Ну что ж, Бруно, какие планы на сегодня? — ехидно поинтересовался вновь материализовавшийся Дерек. — Ещё раз попробуешь пригласить в гости ту симпатичную травницу?

Бруно вздохнул.

Призрак говорил об Агнессе. Ей было тридцать два года, из которых она уже пять лет считалась вдовой. А ещё у неё было родимое пятно на левой скуле, которое Бруно мог рассмотреть даже с расстояния в пятьдесят шагов, — не потому, что у него орлиное зрение, а потому, что он смотрел на это пятно каждый раз, когда проходил мимо Агнессы.

Он уже давно мечтал пригласить её в гости на чай. И однажды даже попытался осуществить эту мечту. Бруно подошёл к ней на рынке, когда Агнесса выбирала корень одуванчика, и сказал, улыбнувшись своей самой доброй улыбкой:

— Доброе утро, сударыня. У вас сегодня прекрасный цвет лица. Такой… живой. Не соблаговолите ли вы посетить мою скромную обитель сегодня вечером и составить мне компанию в моём уютном подвале? У меня в железной деве как раз…

Агнесса побелела так, что родимое пятно стало похоже на чернильную кляксу на чистом листе. Корзинка с корнями выпала из её рук. Она подобрала юбки и бросилась наутёк.

— …созревает сыр, — договорил Бруно, глядя ей вслед.

— Ничего у тебя с ней не выйдет, — голос призрака отвлёк палача от грустных воспоминаний. — Она думает, что ты хочешь её освежевать. Потому что ты, Бруно, дурак! Кто же приглашает даму в подвал при первой…

Дерек снова не закончил фразу и резко вскинул голову; его призрачные глаза расширились, а силуэт подёрнулся нервной рябью.

Руди, ещё секунду назад с любопытством обнюхивавший оставленные на скамье монеты, испуганно зашипел, взъерошился и прижал уши так, что стал похож на колючий серый шар.

Со стороны города донёсся тяжёлый, мерный гул набатного колокола.

Так звенели только в двух случаях: когда к порту подходил вражеский флот или если кто-то совершал особо тяжкое преступление.

Бруно выпрямился. Огромные руки на секунду сжались в кулаки, затем снова разжались.

— Кораблей в море не видно…

Он подошёл к скамье, сгрёб две медные монетки, оставленные Томасом, и опустил их в карман фартука. Взгляд палача невольно остановился на прислонённом к стене топоре.

— Наконец-то! — просиял Дерек, потирая призрачные ладони. — А то я уже боялся, что ты до конца жизни будешь стричь сиреневых единорогов!

***

Бруно шёл по мостовой, и городская суета перед ним послушно расступалась, словно волны перед носом тяжёлого баркаса. Матушка Огги, торговавшая у причала жирными запечёнными угрями, увидев саквояж в руке палача зачем-то спрятала руки под фартук. Кузнец Освальд, вышедший на крыльцо мастерской с кружкой эля, поперхнулся и нырнул обратно. Даже собака, спавшая посреди мостовой, открыла один глаз, подумала и перекатилась на другой бок — подальше от длинной тени Бруно.

Руди, устроившись на плече хозяина, с важным видом грыз сушёное яблоко, издавая утробные звуки, от которых почтенные граждане Олдербрука бледнели ещё сильнее.

Обрывки шёпота катились следом за палачом, сплетаясь в причудливый узор городской паранойи:

— Говорят, казнь уже завтра…

— А я всегда говорил, что она ведьма…

— Эта травница давно казалась мне подозрительной…

— В прошлый вторник она поглядела на моего Тоби, и он после этого три дня не хотел есть кашу!

— Она вчера вечером купила у меня три луковицы…

— Вот именно!

Дерек, невидимый для толпы, парил рядом с Бруно.

— Кажется, говорят про твою Агнессу! — ухмыльнулся призрак. — Стоит в этом городе случиться чему-нибудь неприятному, как виноват оказывается тот, кто сделал всем больше всего хорошего! Хотя три луковицы — это действительно перебор, как ни крути!

Бруно промолчал, но пальцы крепче сжали ручку саквояжа.

На подходе к центральной площади он повстречал запыхавшегося констебля Флосса в начищенной кирасе.

— Мастер Брам! Вы-то мне и нужны! — выпалил констебль. — Судья уже ждёт у дома матушки Марты! Следуйте за мной!

Бруно перехватил саквояж поудобнее и двинулся за Флоссом.

Дерек летел чуть позади, недовольно кривясь:

— Ну и манеры нынче у представителей власти. Ни «доброго утречка, мастер Брам», ни «не соизволите ли пройтись». Тьфу! То ли дело в мои времена! Перед тем как твой прадед меня вздёрнул, тогдашний констебль трижды извинился передо мной за неудобства, предложил стакан хереса для храбрости и лично проверил, сухая ли верёвка. А теперь — никакого уважения! Полное падение нравов.

Констебль свернул в переулок, где под вывеской в виде деревянных ножниц и катушки ниток уже толпилось не меньше трёх десятков зевак. Стражники с алебардами пытались сдерживать их натиск, но горожане, движимые святым любопытством, налегали на древки, рискуя лишиться глаз, лишь бы заглянуть за угол.

Однако при виде Бруно толпа мгновенно смолкла и расступилась с такой поспешностью, словно по переулку катили бочку с порохом и горящим фитилём.

Вслед за констеблем палач прошёл сквозь этот живой коридор человеческого страха. С его плеча Руди проводил толпу бдительным, немигающим взглядом жёлтых глаз, на всякий случай крепче прижимая к себе яблочный огрызок.

Дом матушки Марты, главной швеи и законодательницы мод Олдербрука, находился прямо за её швейной мастерской. Рядом с крыльцом, в окружении четырёх стражников, обмахивался шёлковым платком тощий, как сушёная вобла, бургомистр Гримм, парик которого напоминал взъерошенного мёртвого енота. При виде этого парика глаза Дерека загорелись, и он облизнул прозрачные губы синим языком.

На пороге, раздуваясь от собственной важности, словно переваренный пельмень, стоял судья Августус Кренке. Лицо его было багровым, на носу угрожающе покачивались очки в костяной оправе, а полы чёрной судейской мантии были брезгливо подобраны, чтобы не касаться дорожной пыли.

— Доброе утро, господин бургомистр. Доброе утро, ваша честь, — Бруно переложил саквояж из правой руки в левую и неторопливо поклонился.

Руди на его плече тоже сделал пародийный поклон.

Бургомистр протёр платком шею и посмотрел на палача со смесью ужаса и безумной надежды.

— Брам! — голос Кренке, визгливый и тонкий, разнёсся по переулку, заставив Руди недовольно заворчать. — Сколько можно тебя ждать! Твоя медлительность когда-нибудь доведёт меня до апоплексического удара!

— Если вас, ваша честь, беспокоит угроза удара, я бы порекомендовал пустить кровь и снизить потребление жирной свинины, — спокойно ответил Бруно. — Впрочем, если удар всё же случится, магистрату не придётся тратиться на лекаря — я могу констатировать смерть совершенно бесплатно. А сейчас, будьте любезны, объясните, что здесь произошло?

Лицо судьи стало ещё на пару тонов темнее:

— Что произошло?! — Кренке едва не подпрыгнул на месте, взмахнув руками. — Наглое, святотатственное посягательство на основы нашего благополучия! Эта негодяйка Агнесса пыталась отравить матушку Марту! Бедная женщина лежит без чувств уже несколько часов!

— О-о-о, — невидимый Дерек высунулся из-за плеча Бруно и заглянул в дом сквозь притолоку. — Старое доброе отравление. Ставлю три серебряных на мышьяк. Или на сушёные мухоморы. В моё время это был самый популярный способ решить вопрос с наследством.

— На столе обнаружена чашка с остатками ведьминского варева, — судья понизил голос до драматического шёпота, а затем снова перешёл на визг. — К счастью, преступница уже схвачена. Соседи видели, как сегодня на рассвете она приходила к Марте. Я требую, чтобы завтра утром она лишилась головы. Или иной, равноценной части тела.

— Каков слог! Какая юридическая гибкость! — прошептал призрак над ухом палача и беззвучно зааплодировал невидимыми ладонями, отчего по шее Бруно пробежал лёгкий холодок. — Умоляю, уточни у него весь список равноценных частей!

Бруно, разумеется, уточнять не стал. Вместо этого он сказал:

— Я должен осмотреть пострадавшую, господин судья. И место происшествия.

Кренке брезгливо махнул рукой в сторону двери:

— Да-да, разумеется! Иди и осматривай! Нам всё равно нужно официальное заключение для протокола казни!

Наклонив голову, чтобы не снести лбом низкую деревянную притолоку, палач переступил порог дома матушки Марты.

Судья Кренке остался стоять в дверях, брезгливо прижимая платок к носу. А бургомистр Гримм прятался за его спиной, время от времени выглядывая, словно суслик из норы.

Внутри пахло сухим сукном, лавандовым мылом и дорогими духами. Сквозь эти привычные запахи пробивался ещё один — едва уловимый, приторно-сладкий. От него у Бруно неприятно защекотало в носу, а Руди на его плече смешно сморщил мордочку и громко, по-крысиному чихнул, едва не выронив огрызок из лапок.

На кушетке, обложенная пуховыми подушками, лежала тучная женщина пятидесяти лет. Её благородное лицо с аккуратными седыми буклями приобрело тот неприятный серовато-восковой оттенок, который хорошо знаком палачам и могильщикам. Посиневшие губы были плотно сжаты. Но левое веко мелко подрагивало, а грудь слабо и медленно поднималась.

Вокруг Марты суетился молодой аптекарь Оливер, заменявший уехавшего магистра Люциуса. Он то и дело прикладывал к рёбрам старушки медную полую трубку, прислушивался к ней и что-то бормотал себе под нос.

— Ну и ну, — Дерек уже вовсю летал под потолком. — Цвет лица, конечно, не в пользу твоей травницы, Бруно. Хотя мой покойный дядюшка после третьей бутылки дешёвого эля выглядел ещё хуже.

— Позволите? — не дожидаясь ответа Оливера, Бруно поставил тяжёлый саквояж на стол и опустился на одно колено рядом с кушеткой.

— Я уже провёл осмотр, мастер Брам, — не слишком уверенно произнёс молодой аптекарь, испуганно косясь на палача. — Пульс слабый, зрачки расширены…

Руди спрыгнул с плеча хозяина на пол, гневно фыркнул и демонстративно щёлкнул тремя рядами зубов в сторону Оливера.

Тот нервно сглотнул.

— Ваш зверь кусается, мастер Брам?

— Только если чувствует, что человек говорит глупости, — спокойно ответил палач.

Оливер поспешно замолчал и испуганно отступил в сторону. Бруно склонился над телом Марты.

— Ну что там? — Дерек тоже завис над головой швеи, с любопытством разглядывая её синюшные щёки. — Пора вызывать гробовщика?

Чуткие пальцы палача коснулись запястья старушки. Пульс был редким и глубоким — так бьётся сердце медведя в зимней спячке.

— Все признаки указывают на отравление, — не удержался от комментария аптекарь. — Несомненно, эта ведьма Агнесса…

— Оливер, будьте так любезны, откройте окно, — мягко произнёс Бруно. — Здесь слишком душно от чужих предрассудков.

Палач осторожно осмотрел голову женщины:

— Ссадин и гематом на затылке нет. Это хорошо…

Его узловатые пальцы, способные согнуть подкову, с удивительной деликатностью легли на сонную артерию Марты.

— Шейные железы не воспалены. Температуры нет, — негромко, скорее для себя, произнёс Бруно.

Он наклонился ближе, принюхался к воротнику платья и аккуратно приподнял левое веко швеи. Зрачок действительно был огромным — он почти целиком поглотил серую радужку. А на слизистой глаза остался едва заметный синеватый отлив.

— Интересно… — Бруно задумчиво почесал подбородок, выпрямился и подошёл к круглому столу, где стоял фарфоровый сервиз.

На серебряном подносе стояли кувшин и две чашки. Одна — почти пустая. Вторая оставалась нетронутой.

Рядом лежала вышивка в пяльцах — незаконченный букет васильков. Иголка так и осталась воткнутой в ткань.

— Она пила одна? — спросил Бруно.

— Травница отказалась. Вот вам и первая улика! А вот и орудие преступления! — судья Кренке переступил порог и торжествующе ткнул пальцем в кувшин. — Это Агнесса принесла его Марте рано утром.

Кувшин был самый обыкновенный — пузатый, глиняный, с нарисованными по бокам ромашками.

Палач наклонился над ним и осторожно втянул носом воздух. Липа, мелисса, лёгкая горчинка валерианы — стандартный состав трав для успокоительного сбора.

Бруно перевёл взгляд на почти пустую чашку, и его густые брови сошлись у переносицы. На фарфоровом донышке, среди тёмных чаинок, остался едва заметный синеватый осадок. Именно от него приторно-сладковатый запах тянулся сильнее всего.

Оливер нервно сглотнул и вытер вспотевший лоб краем манжеты. Дерек тут же с интересом устремился к нему:

— Глядите-ка, как лицо нашего аптекарского недоросля пошло пятнами, — весело присвистнул призрак, зависнув прямо перед носом Оливера. — Бруно, клянусь верёвкой, на которой меня вздёрнули, у парня сейчас поджилки лопнут от страха! Как говорится: на воре и камзол горит.

— Похоже на «Ведьмин сон», — вслух произнёс Бруно, внимательно разглядывая донышко чашки. — Это редкая лесная ягода. В больших дозах она убивает, в малых — усыпляет на неделю.

— Значит, точно работа Агнессы! — торжествующе воскликнул судья Кренке. — Все знают, что эта травница только и делает, что шастает по лесам!

— Не факт, ваша честь, — тихо сказал Бруно, не оборачиваясь. — По той же логике любой рыбак топит детей в проруби.

Судья Кренке от возмущения побагровел ещё сильнее, став цветом лица похожим на перезревшую сливу. А Бруно взял со стола чистую чашку, не спеша налил в неё из кувшина тёмно-золотистую жидкость и поднёс к губам.

— Что вы делаете, Брам?! — взвизгнул судья. — Это же яд! Вы что, решили покончить с собой прямо на месте преступления?

Бургомистр Гримм, до сих пор прятавшийся за спиной судьи, согласно закивал, отчего его парик угрожающе съехал набок.

Бруно сделал небольшой глоток, подержал его во рту, словно дегустатор дорогого вина, и с видимым удовольствием проглотил.

— М-м-м, — одобрительно промычал он, причмокнув губами. — Отличные пропорции. И вкус превосходный. Агнесса, вне всяких сомнений, знает своё дело. Настоятельно рекомендую вам попробовать, ваша честь. Думаю, вашей печени это пойдёт на пользу.

— Но… как же яд? — нахмурился судья.

— Яд добавили уже после того, как чай налили в чашку Марты, — Бруно отставил чашку и обвёл комнату тяжёлым взглядом, остановившись на Оливере. — Вот только кто бы это мог быть?

Аптекарь побледнел ещё сильнее, вжал голову в плечи и спрятал руки за спину.

Дерек восторженно сделал сальто под потолком и завис прямо перед носом Оливера, строя ему жуткие гримасы:

— Знаешь, почему он прячет руки, Бруно? У нашего юного друга под ногтями есть очень интересные следы. Фиолетового цвета. И пахнут его пальчики именно этой сладкой гадостью!

— Что вы… что вы на меня так смотрите, мастер Брам? — голос аптекаря задрожал. — Я вообще пришёл позже всех! Меня констебль позвал! А экстракт… то есть яд, эта ведьма могла добавить в чашку прямо из своего кармана, пока Марта отвернулась к шкафу за тканями!

— Безусловно, могла, — согласился Бруно, сделав шаг вперёд. — Вот только Агнесса, как профессионал своего ремесла, знает: если добавить выжимку «Ведьминого сна» в кипяток, его усыпляющее действие усиливается вчетверо, превращая обычный сон в летаргию на долгие месяцы. Она никогда бы так не поступила.

Тем временем Руди, успевший безуспешно обнюхать каждый угол в поисках чего-нибудь съестного, взлетел на подоконник. Звонко пискнув, он запустил лапку в приоткрытую швейную шкатулку и с торжествующим видом вытащил оттуда… крошечную стеклянную пробку, испачканную фиолетовым налётом.

Бруно в два шага добрался до подоконника и взял пробку из лап грифомыши.

— Мастер Оливер, не подскажете, в вашей лавке сиропы закупоривают именно такими шлифованными пробками?

Оливер открыл рот, закрыл его, потом снова открыл. Капля пота скатилась с его лба и повисла на кончике носа.

— Я… я… — выдавил он.

— Я задал вопрос, мастер Оливер, — спокойно напомнил Бруно.

— Я… я не понимаю… — аптекарь начал заикаться. — Магистр Люциус заказывает посуду в столице! Такие пробки у многих… И вообще, её могли украсть!

— Эта пробка лежала в швейной шкатулке, Оливер, — произнёс Бруно, кладя руку ему на плечо. — Доступ к этой шкатулке, помимо Марты, имел только один человек в городе. Дочь мельника Томаса — Люси. Твоя возлюбленная и ученица Марты.

— Люси не виновата! — Оливер вдруг упал на колени, и его напыщенность вмиг испарилась. — Она только добавила экстракт в чашку Марты, а всё остальное сделал я! Я всё придумал! На завтра назначен королевский заказ на парчу, а Марта не подпускала Люси к станку, говорила, что та ещё не доросла… Люси плакала навзрыд! Я просто хотел помочь! Зелье должно было усыпить Марту всего на день! Люси соткала бы ткань, доказала бы, что она мастер… А утром Марта бы проснулась!

— Во дурак, — вздохнул Дерек, присаживаясь на подоконник рядом с Руди. — В моё время ради дамского сердца замки грабили или дрались на дуэлях. А этот… старушку отравой накачал.

Судья Кренке стоял с открытым ртом, переводя взгляд с рыдающего Оливера на невозмутимого Бруно. Очки окончательно съехали на кончик его багрового носа.

— Так значит… это не Агнесса? — прервал всеобщее молчание бургомистр Гримм.

— Нет, господин бургомистр.

— Констебль Флосс! — тут же визгливо скомандовал пришедший в себя судья Кренке, картинно взмахивая полами мантии. — Взять этого негодяя аптекаря под стражу! И немедленно отправьте двух стражников в мастерскую, пусть схватят его сообщницу, пока девка не сбежала из города!

— Постойте, ваша честь, — Бруно мягко, но непреклонно выставил вперёд свою огромную ладонь, останавливая рванувшегося было к Оливеру констебля. — В этом пока нет никакого смысла.

— Что значит «нет смысла»?! — Кренке едва не выронил очки. — Это государственное преступление! Покушение! Саботаж королевского заказа!

— Именно потому, что заказ королевский, Люси сейчас должна оставаться за станком, — спокойно пояснил палач. — Если вы арестуете её, парчу назавтра никто не соткёт и казна Олдербрука лишится милости короны. Матушка Марта, даже если у нас получится приготовить противоядие, проспит как минимум ещё несколько часов. Так что пусть девочка работает. Страх перед плахой — лучший стимул для идеальной строчки.

— Но… но это же нарушение процедуры! — запротестовал Кренке.

— Ваша честь, — Бруно наклонился к самому уху судьи, — если королевский заказ сорвётся, в столице спросят не с меня.

Бургомистр Гримм деловито кашлянул. Кренке побледнел и замолчал.

— Ну а он? — судья ткнул пальцем в сторону хныкающего Оливера. — Его-то хотя бы можно арестовать?

— В тюрьме от него не будет пользы, — Бруно наклонился к своему тяжёлому саквояжу и со щелчком откинул крышку.

Судья Кренке и бургомистр синхронно сделали шаг назад, ожидая увидеть внутри зловещий блеск пыточных клещей, тиски для пальцев или хотя бы набор хирургических пил.

Однако Бруно с величайшей осторожностью извлёк из саквояжа два пузатых флакончика из зелёного стекла, тугой пучок травы, маленькую медную ступку и… пару сморщенных сушёных яблок. Одно из которых тут же было молниеносно перехвачено лапками Руди. Зверёк довольно пискнул и скрылся под кушеткой, шумно захрустев угощением.

Палач повернулся к стоящему на коленях аптекарю и поставил флаконы перед его носом:

— Слушай меня внимательно, мастер Оливер. Сейчас ты встанешь, сотрёшь сопли и займёшься делом во искупление своей глупости. Вот это — концентрат лимонной мяты. Это — настойка корня первоцвета. Твоя задача — смешать их в пропорции один к трём, добавить сок окопника и подогреть на медленном огне, не доводя до кипения. Если сделаешь всё правильно, полученное зелье нейтрализует «Ведьмин сон» в крови Марты и разбудит её без вреда для здоровья. Ошибешься хоть на каплю — и вместо помощника лекаря Олдербрука ты официально станешь моим постоянным ассистентом. Поверь, у меня в подвале много неквалифицированной работы.

Оливер сглотнул, глядя на флаконы, и часто-часто закивал.

Бруно вытер руки о кожаный фартук и повернулся к Кренке:

— Ну а теперь, ваша честь, ответьте мне на один вопрос. Где сейчас Агнесса?

— В тюремной камере, где же ей ещё быть! — гордо ответил судья. — Надеюсь, дорогу туда ты ещё не забыл?

— Уж я-то её точно не забуду! — хмыкнул Дерек.

— Руди! — палач окликнул питомца. — Нам пора, разбойник!

Руди быстро закинул недоеденное яблоко в пасть и послушно взлетел на плечо хозяина.

Бруно остановился уже в дверях и медленно обернулся.

— А вам, господа, я бы порекомендовал как можно скорее донести до жителей города, что Агнесса ни в чём не виновата, — произнёс он, глядя на бургомистра и судью, и вышел за порог.

***

Тюрьма Олдербрука размещалась в подвале ратуши — сыром низком помещении с круглыми сводами.

— Мастер Брам, — стражник на входе вытянулся по стойке смирно, хотя его колени заметно дрожали. — Преступница в третьей камере. Судья велел без охраны к ней не пускать…

— Думаю, ко мне это не относится, — мягко произнёс Бруно.

Побледневший стражник кивнул, отпер замок дрожащими руками и отступил в сторону, пропуская палача к уходящим вниз ступеням.

Внутри пахло плесенью и старой соломой. Руди распушил хвост и неодобрительно фыркнул. Дерек, напротив, оживился и засиял, как в буквальном, так и в переносном смысле.

— Знакомые своды, — протянул он, оглядывая стены. — Сколько тёплых воспоминаний связано с ними… Вот здесь я однажды выковырял ложкой три кирпича. Представляешь, Бруно? Обычной столовой ложкой! Потребовалось шесть месяцев, но зато я получил вид на пристань и отличную вентиляцию.

Палач остановился у третьей камеры, вытащил из-за пояса массивный железный ключ и с тяжёлым скрежетом повернул его в замке.

Агнесса сидела на узкой деревянной скамье. Лучи полуденного солнца, пробивавшиеся сквозь узкое решётчатое оконце под потолком, падали на её бледное лицо, подсвечивая тёмное родимое пятно на левой скуле. Она не плакала и не дрожала. Услышав шаги, травница подняла глаза на вошедшего гиганта.

— Пришли по мою душу, мастер Брам? — в голосе Агнессы звучала едва заметная горькая усмешка. — Что ж… надеюсь, всё произойдёт быстро.

Бруно замер на пороге, внезапно почувствовав себя слишком большим и неуклюжим для этой крошечной камеры. Его руки, привыкшие вправлять вывихи и точить топор, сейчас не знали, куда деться.

— Нет, — хрипло ответил он. — Я пришёл сказать, что вы свободны, госпожа Агнесса.

Руди тут же спрыгнул с его плеча, подошёл к травнице и ткнулся мокрым носом в её ладонь.

— Что это значит? — растерянно спросила Агнесса.

— Это значит, что вы не лгунья и не пахнете предательством, — ответил Бруно. — Руди ненавидит запах лжи. А от вас пахнет только ромашкой, корнем одуванчика и… страхом. Который, впрочем, уже начинает выветриваться.

Агнесса медленно опустила руку и зарылась пальцами в пахнущую сушёными яблоками шёрстку Руди. Зверёк зажмурился и довольно заурчал.

— Я имела в виду: что значит фраза «вы свободны»? — глаза травницы смотрели на Бруно с недоверием. — Вы шутите?

— Я никогда не шучу, — Бруно отвёл взгляд, глядя куда-то в стену над её головой. — По крайней мере, намеренно.

— Тогда это какая-то изощрённая форма пытки? Пытка надеждой?

— Я заставил Оливера сознаться, — Бруно продолжал смотреть в стену, неуклюже переступая с ноги на ногу. — Он хотел усыпить матушку Марту, чтобы Люси, дочка мельника Томаса, вместо неё ткала королевскую парчу. Но… переборщил с дозировкой.

— Так теперь казнят его?

— Не думаю, — покачал головой Бруно. — Сейчас он под присмотром констебля Флосса варит противоядие по моему рецепту. Если с Мартой всё будет в порядке, он отделается гораздо более мягким наказанием, нежели казнь.

Травница глубоко вздохнула, и на её бледных щеках впервые за день проступил слабый румянец. Она посмотрела на Бруно снизу вверх — спокойным, проницательным взглядом.

— Все считают вас чудовищем, мастер Брам, — тихо сказала она. — И я тоже считала. Ведь вы же… палач.

Бруно наконец посмотрел на неё. Его взгляд скользнул по серебряной пряди в волосах и невольно задержался на тёмном пятнышке у её скулы.

— Сударыня, — произнёс он медленно, подбирая слова, — мой дед казнил сорок семь человек. Мой отец — двадцать три. Я казнил троих. И каждый раз после казни я шёл в сад и высаживал новый куст роз. А потом тщательно отмывал руки. Но мне всё равно казалось, что запах чужой смерти въелся в кожу навсегда. Возможно, я действительно чудовище. Но я стараюсь делать всё, что в моих силах, чтобы не быть им.

— Нет, мастер Брам, — покачала головой Агнесса. — Вы — не чудовище. Чудовища не лечат людей и не приходят в темницу, чтобы вернуть честное имя несправедливо осуждённой женщине. Спасибо вам.

Палач почувствовал, как у него отчаянно запылали уши.

— Давай же, громила, куй железо, пока горячо! — скомандовал Дерек. — Пригласи даму в гости! Только, ради всего святого, не упоминай никаких подвалов и железных дев!

— Знаете, госпожа Агнесса… — Бруно неловко откашлялся. — День выдался… суматошным. И для вас, и для меня. Поэтому… вечером я хотел бы пригласить вас на чай. Не для допроса. И не в подвал. Можем даже не заходить в дом и устроиться в беседке в саду. Не хочу показаться хвастуном, но мой сад сейчас выглядит довольно прилично, если не считать куста сирени в форме испуганного единорога. Если вы, конечно, не брезгуете обществом палача.

Агнесса замерла, переводя взгляд с гиганта на мурлыкающего зверька, который уже ловко забрался ей на колени.

— Испуганный единорог? — переспросила она, и в её глазах зажглись живые искорки. — Мастер Брам, да вы полны сюрпризов.

Она поднялась со скамьи и аккуратно пересадила Руди обратно на плечо палача.

— Я принимаю ваше приглашение, — сказала Агнесса.

— Постараюсь оправдать ваши ожидания, — Бруно шагнул в коридор, галантно придерживая тяжёлую дубовую дверь, чтобы она не задела платье травницы.

Дерек снисходительно покачал головой и просочился прямо сквозь решётку камеры:

— Тоже мне, джентльмен! — проворчал он себе под нос. — В моё время мужчины предлагали женщинам вино!

Стражник у входа, увидев палача и травницу вместе, вытянулся так, что хрустнули суставы, и уставился в пол, решив не задавать лишних вопросов.

***

Вечером на веранде уединённого дома палача в плетёных креслах сидели двое.

Агнесса откинулась на спинку, любуясь тем, как солнце окрашивает черепичные крыши и цветущую лаванду в тёплые оранжевые тона. Рядом, занимая почти всё кресло, сидел олдербрукский палач.

Перед ними на раскладном столике стояли чайник, тарелка с пышными, собственноручно испечёнными Бруно кренделями и доска с тем самым знаменитым сыром из Железной Девы.

— …когда мы влили ей противоядие, дыхание Марты стало ровнее и глубже, — рассказывал Бруно. — Но просыпаться она явно не собиралась.

Агнесса отпила чай из фарфоровой кружки и понимающе кивнула:

— Это частая проблема при глубокой летаргии. Чтобы выгнать такой запредельный покой, нужно заменить его на сильный эмоциональный стимул. Страх, например.

— Вот и я так подумал, — согласился Бруно. — Уж что-что, а пугать людей я умею. Профессиональный навык, так сказать.

Агнесса лукаво улыбнулась, склонив голову набок. Серебряная прядь в её волосах блеснула в лучах заходящего солнца:

— И как же вы напугали бедную спящую старушку, мастер Брам? Притащили к её кровати топор?

— Это было бы слишком грубо.

Бруно покачал головой, слегка наклонился к самому уху травницы и внезапно заговорил леденяще-убедительным, могильным тоном:

— Я сказал, что Люська делает стежки на внешней стороне ткани… и вдобавок без спроса взяла для кройки золотые ножницы, подаренные Марте гильдией Ткачей в прошлом году.

Агнесса не выдержала и звонко рассмеялась, едва не пролив чай.

— И что же Марта?

— Реакция была… впечатляющей, — Бруно позволил себе лёгкую улыбку, от которой шрам на щеке стал заметнее. — Глаза распахнулись, она рывком села, скинув с койки все подушки. Если бы мы с констеблем её не удержали, уверен, старушка бы сразу побежала убивать дочку мельника.

— Представляю эту картину, — отсмеявшись, вздохнула Агнесса. — Но всё закончилось хорошо?

— Вполне. Люська от страха и ответственности выткала парчу так великолепно, что Марта, осмотрев работу, сменила гнев на милость. Она простила и девчонку, и Оливера. Но совсем без наказания парень, разумеется, не остался. Судья Кренке проявил небывалое для себя милосердие и назначил ему исправительные работы в виде еженедельной прополки грядок в моём огороде.

Из стены дома выплыла синеватая полупрозрачная фигура. Дерек, заложив руки за спину, опустился в воздух прямо над свободным пространством веранды:

— Я лично буду следить, чтобы этот юный отравитель не пропускал ни одного сорняка. Буду висеть над его ухом и завывать каждый раз, когда он перепутает петрушку с пыреем. — Призрак картинно вздохнул и скосил взгляд на столик. — Обидно только одно. Свой вклад в расследование внесли все, и ключевыми, прошу заметить, были именно мои спектральные наблюдения! Но матушка Марта в знак благодарности сшила новый жилет только одному из нас. И это не я!

Руди, дремавший на коленях у Агнессы, довольно заурчал и перевернулся на спину, подставив пузико для чесания. На грифомыши и правда красовался крошечный, идеально сшитый бархатный жилет изумрудного цвета с крошечными серебряными пуговками.

Агнесса хихикнула и почесала Руди за ухом. Взгляд травницы скользнул по Бруно, уже без прежней настороженности:

— Мастер Брам, вы и вправду самый странный человек в Олдербруке. И, кажется, самый добрый.

Бруно почувствовал, как снова предательски теплеют уши, но на этот раз не стал отводить взгляд, а просто улыбнулся, глядя, как последние лучи солнца скрываются за горизонтом.