Однажды в Чугуйске

Ник стоял, навалившись спиной на дверцу высокого платяного шкафа, пот лил с него градом, застилая глаза, огромное тело содрогалось, ноги с силой вдавливались в грязный, дощатый пол, а тяжелое дыхание громко сотрясало воздух. Давно ему не приходилось так тяжко. Он стареет или они набирают силу?

Дверца под его спиной дернулась, отталкивая и очищая путь к свободе тем, кто был заперт внутри, и Ник рывком придавил ее обратно. Шепотом принялся медленно отсчитывать:

– Раз, два, три...

Тело ощутило удары, мелкую возню, низкое, возмущенное посапывание. Шкаф затрясло, но едва Ник произнес «десять» – и все стихло. Так внезапно, что тишина могла бы его оглушить, если бы не была привычным состоянием для Ника.

Он задержался у дверцы чуть дольше, чем требовалось – и отступил. Ничего не произошло. Он резко открыл створку – внутри пустота, если не считать старой, поношенной одежды на вешалках. Они исчезли. Его божье наказание и единственная радость в его жизни. Ник вышел на середину комнаты и позволил себе хорошенько ее осмотреть.

Газетные вырезки и облупившаяся краска на стенах вместо обоев, грубо сколоченная потертая, редкая мебель, единственное место, чтобы присесть – кровать на металлических ножках в углу, сваренная из труб, следы копоти на потолке и стенах от дешевых керосиновых ламп. Налицо все признаки нищеты. Но Нику больше приметилось иное.

На стол и одежду, неаккуратно сваленную на кровати и разбросанную по комнате, уже легла тонкая, пыльная простыня. Собачья кость в старой консервной банке у стены заветрилась, высохла и пожелтела. Маленькую форточку с надломанной защелкой выбило ветром и она неприкаянно раскачивалась, внося в спокойствие этого места раздражающую суету.

Выходило, что Вадим – маленький мальчик, которого Ник разыскивал уже третий день – давно не появлялся в этом доме. И потому он зря потратил время на поиски адреса. Стоило сосредоточиться на собаке, которую мальчишка таскал всюду за собой – большом, длинноухом, рыжем псе с опаленным хвостом и подбитой левой, задней лапой. Ник окинул взглядом крошечную, серую комнату, больше походившую на чердачную каморку – и ступил за порог. Однако не прошел и пару шагов по узкому, длинному коридору, как ощутил сильный удар по плечу хлестким предметом. В возмущении замахнулся кулаком воздать наглецу по заслугам и вовремя остановился.

На пороге соседней квартиры стояла невысокая, дородная женщина средних лет в серовато-желтом чепце, полностью закрывающем волосы, в выцветшем коричневом платье, спрятанном спереди под длинный, серый фартук из грубой парусины и в высоких зашнурованных, потертых ботинках на толстой подошве. Ее сухие руки, испещренные ожогами и изъеденные мучной пылью, крепко держали пышную, растрепанную метлу на длинном, толстом стяге с заусенцами, а губы напряженно скривились и беззвучно шептали.

– Говорите громче, – попросил Ник и опустил занесенный кулак. – Я так вас совершенно не слышу.

– Ах ты, вор проклятущий! – наконец издали губы женщины и вдруг замерли, словно запамятовали остальные оскорбления.

Сама она нахмурилась, насупила и поставила метлу, которую угрожающе держала на Ником, на пол. Должно быть, она догадалась, кого видит перед собой, хотя сегодня они встречались в первый раз. Но Ник не был смущен и удивлен. Полуглухого великана с длинным, белобрысым чубом, свисающим на глаза, трудно было бы не узнать. Напротив, он испытал облегчение. Не придется объяснять и успокаивать и можно сразу перейти к важному.

– Когда вы в последний раз видели мальчика из соседней квартиры? – спросил он. – Невысокий, мне по пояс, на вид лет десять-двенадцать. С чуть вытянутыми глазами и короткими, волнистыми, каштановыми волосами. И рыжий пес с ним бегает повсюду последние недели три.

– Вадима, что ли? – уточнила женщина и Ник кивнул.

Она задумалась. Почесала переносицу, поджала губы.

– Этот проказник со своей неугомонной собакой не появлялся здесь уже дня два, – ответила она. – Как ушел утром в понедельник, когда я муку у себя в латке замешивала, так больше и не возвращался.

– И вы даже не спросили, куда он направился?

Ник строго посмотрел на женщину.

– А что я должна спрашивать? – возмутилась она, мотнула головой и уперла руки в поясницу – Я ему кто? Его старая бабка как семь месяцев назад душу богу отдала, так с тех пор он сам по себе – и жив, здоров, посытнее меня будет. Так носится со своей шавкой по дому, стены содрогаются.

Она заправила под чепец выбившийся локон, глянула строже и продолжила еще более воинственно:

– Не слишком ли печешься о нем? Кто-то подобрал мальчишку, пристроил на фабрику или трубы дымоходные чистить. А, может, он сам ушел из города... Как же это? Птицу свою искать отправился...

– Какую птицу? – перебил Ник и нахмурился, уже догадываясь, что ответит ему женщина.

– Какую, какую – да такую, – усмехнулась та, – на спине и крыльях которой стоит настоящий город.

Ник нахмурился сильнее.

– Вы же знаете, что таких не существует, – с раздражением бросил он.

– Знаю, – буркнула соседка. – Но корабли по воздуху тоже не летают. А в нашем Чугуйске еще двадцать лет назад целую гавань отстроили. Ты же сам в ней муку и картофель таскаешь каждый день, что мне тебе рассказывать.

Про гавань-то ему как раз и не надо было рассказывать.

– Так куда мальчик-то пошел?.. – Ник заставил себя понизить голос. – Может, он говорил, куда именно отправится за птицей?

– Говорил, – громко выдохнула женщина. – Цыган ему сказал: птицу видали на востоке. Чую, туда и утопал. Куда еще ему податься?

Ник развернулся и, даже не поблагодарив за помощь, широкими шагами направился к выходу. Уже у поворота к лестнице услышал далекий, прерывистый голос соседки:

– Эй, невежли...ый! – Он заставил себя остановиться. – Вадим еще гово...ил, что первым о птице усл...шал от тебя. Мол, это из т.в..их сказок они ожива...т.

Кулаки самопроизвольно сжались от злости и раздражения. Откуда в людях рождалось столько глупости? Еще ребенку было простительно верить несуразным слухам. Но чтобы взрослая женщина на полном серьезе рассказывала ему про поиски сказочной птицы и уверяла, что она ожила из его выдуманных историй. Куда только катился этот мир!

Тут же из нагрудного кармана стеганой куртки Ника показалась маленькая черная головка с птичьим клювом и он тотчас утопил пальцем ее обратно, до упора натянул кожаный хлястик и плотнее запер карман.

Выдумки все это. И про птиц, и про города, стоящие на их спинах. Ник усмехнулся. Он следил за своими персонажами. Не позволял им прорываться в настоящий мир из выдуманного и никогда не разрешит этого сделать. Слишком дорого это ему обходилось. Он найдет иной способ отыскать мальчишку и еще дюжину других, что пропали из города за последний месяц.

***

– А ну стоять, супос....ат, анархист прокл...тый! По левой, па...ни, пошел. Заб...рает к заводу. К порту его гон...те. Там вязать будем.

Ник мчался по вечерним, узким, кривым улочкам Чугуйска, не разбирая дороги. Ветер хлестал по лицу, сердце стучало, как взбесившаяся, пневматическая почта, и с таким давлением отдавало в виски, что голова, казалось, взорвется. Жандармы гнали его по городу уже с получас и не намеревались отпускать. Но чему он удивлялся? Он же знал, что новый богатый промышленник, появившийся в городе, планомерно скупал дом за домом и в открытую заявлял, что желает отчистить свои владения от сброда и мусора. Нику следовало догадаться, что цыганских кибиток, обычно стоящих лагерем на западной окраине, он больше там не увидит.

– Рва...ул за угол, подлец! У Котельной арки от...екай! Мостовую на на...ережную держи! У Ерофеевского б..ать будем!

Ник крутил по закоулкам, юркал под арки и узкие улочки и все же оказался запертым у фабричной крепи вниз по Ерофеевской улице. Он огляделся – на него смотрел высокий каменный забор, обросший плотным кустарником, по сторонам двухэтажные рабочие казармы, дешевые доходные дома, мастерские. Одним словом – темный, каменный мешок, только высоко в окнах горели тусклые керосиновые лампы и доносился запах подгоревшей похлебки. Сейчас его повяжут и продержат в казематах до седых волос или пока господин Кириллов, тот самый новый богатый житель города, не приберет к рукам и его колокольню, и землю, на которой она стоит.

Ник не слышал шагов и тяжелого дыхания приближающихся жандармов, но чувствовал усиливающееся напряжение в воздухе, сдавливающее грудь и голову. Уже шагнул вперед, собираясь отдать себя на милость судьбы, как вдруг неизвестный схватил его за лодыжку и он, потеряв равновесие, бултыхнулся в плотные, когтистые кустарники у забора. Провалился сквозь них и глухо ударился о дно огромной рытвины, надежно спрятавшейся за пышной листвой.

Подскочил, закрутился в темноте, дезориентированный и ошалелый от удара. Его резко рванули за руку и только тогда он заметил мальчика, стоящего рядом и прижимающего палец к губам.

– Тихо, – умело прочел Ник по шевелению рта мальчугана, несмотря на темноту, – они ни за что не заметят.

И малец улыбнулся.

Жандармы, и правда, их не заметили, ушли, а маленький Янко с воодушевлением согласился отвести Ника к новому цыганскому убежищу. Однако польза от этой прогулки оказалась невелика. В ответ на вопросы о пропавшем мальчике, Янко лишь качал головой и серьезным голосом, подражая взрослому, уверял, что «никогда не видал такого Вадима, как ты говоришь, и рыжего пса его тоже не видал. И если бы видал, то мимо они бы не прошли».

– Наша старая Сарина, – объяснил он, – собирает бродячих, битых собак. Она их лечит, добрыми делами так у бога помощь вымаливает. Я бы отвел собаку ей и она бы мне за нее дала целую медную монету в пять грошей.

Янко мечтательно поднял глаза к темному небу и подкинул маленький камушек, взятый с обочины.

А когда они добрались до полуразрушенных рабочих казарм у закрытого такелажного завода, плечистый, бородатый цыган Марко, с которым Ник приятельствовал еще, когда они подростками гоняли по улицам, устремил на него настороженные, горящие глаза и лишь подтвердил рассказ бравого мальчугана. Даже впустил в дом взглянуть на своих людей и убедиться в правдивости слов.

– К чему нам твои дети, баро-гаджо? – уже прощаясь, усмехнулся он. – У нас свои рассыпались по улицам, как пшено из дырявого мешка, из-за новых порядков. Рада вот своих мальцов неделю не сыщет, дочери Марики три дня домой не возвращались. Даже я своего Тамиля уже два дня не видел. И где искать, один бог ведает...

Марко тяжело вздохнул.

– Говоришь, твой мальчишка птицу с городом на спине искать отправился? – улыбнулся он. – Хотел бы я знать, где водятся такие птицы. Моему табору скоро ночевать негде станет в этом городе. Придется вести их колесить по дорогам, на зиму глядя.

На том они расстались с грустью, но по-приятельски. Марко отправился проверить, надежно ли скрыты вордо его табора под наломанными ветками, а Ник медленно поплелся в сторону дома – высокой колокольни у старой, всеми забытой церкви в центре города. Он шел и мысленно проклинал нового человека, внезапно ворвавшегося в размеренную жизнь этого места и так безжалостно изменившего ее. Ник ненавидел перемены. Сколько себя помнил, они приносили с собой лишь хаос и разочарование. Смущали людей, завлекали, внушали надежду и оставляли в смятении и с болью в сердце.

Когда двадцать лет назад в Чугуйске построили первые летающие корабли, с каким воодушевлением жители города смотрели на плывущих по воздуху деревянных гигантов с парусами и мачтами. Сколько надежд на них возлагали. И к чему это привело? Пусть город разбогател, отстроил огромный порт, обновил торговые павильоны, особняки, адмиралтейство. Даже старую церковь сменил на новую. Но чаяния большинства так и не оправдались. Напротив, в карманах рабочего люда стало оседать на порядок меньше медных грошей. А в новую церковь поставили паровую машину с шестереночным сердцем и погнали в шею всех звонарей. А кому будет нужен полуглухой верзила, если ему только исполнилось двенадцать лет? Город забыл о Нике, оставил его прозябать в нищете и надеяться на благосклонность судьбы. Ему бы пришлось бесцельно блуждать по улицам, воровать и ночевать в подворотнях, где придется, если бы старый пастырь, умерший за год до мрачных событий, не оставил церковь и прилегающие земли в его полное владение.

Вот и теперь Нику казалось, что старая история удручающе повторяется. Едва Кириллов Антон Владимирович, богатый промышленник и меценат, обосновался в их Чугуйске и стал вводить новые законы, меняющие привычную, хорошо отлаженную и оттого счастливую жизнь, все пошло кувырком. Старые лавки, доходные дома, клубы и павильоны закрывались и переделывались. Бездомные и обнищавшие жители изгонялись из города, а недовольные снимались с высоких должностей. Но больше Ника беспокоило, что с улиц стали исчезать беспризорные дети. Его дети, ватага сорванцов, которые по вечерам собиралась на крыше его колокольни и он им рассказывал свои выдуманные, но так похожие на настоящие, истории.

Ник отпер тяжелую дубовую дверь и вошел в высокий, гулкий зал своей церкви. И только тогда уловил шорох шагов за спиной. Резко обернулся. Перед ним стоял Янко, виновато потупив взор и крутя подол длинной, выцветшей кофты. Ник усмехнулся.

– А ты не боишься оставаться со мной в этом месте? – спросил он. – Разве не слышал, что мои сказки, которые я здесь рассказывал, ожили и теперь воруют таких маленьких мальчишек, как ты?

Янко покачал головой.

– А чего ж так? Смелый настолько?

Но мальчишка вместо ответа лишь спросил:

– Так это правда, что большая птица с городом на спине существует и поселилась около нашего Чугуйска?

– Нет, это все выдумки, – заверил Ник. – Не верь, что она настоящая, если другие дети станут рассказывать.

– А если взрослые станут? – взмахнул длинными ресницами малец.

– Взрослые? – нахмурился Ник. – Взрослый рассказывал тебе, что видел ожившую, сказочную птицу в нашем городе?

Янко поджал губы, а Ник гневно сдвинул брови и схватил мальца за плечи.

– Кто тебе такое говорил? – потребовал он.

Янко покачал головой.

– Расскажи мне. Ну же!

Мальчик опасливо взглянул на Ника и виновато пролепетал:

– Этот человек сказал, что я должен держать язык за зубами. Это большой секрет. Только тогда я смогу увидеть огромную птицу с городом.

***

Ник стоял у высокого особняка промышленника Кириллова уже с раннего утра и с недовольством разглядывал его роскошный, выложенный темно-серым гранитом фасад. Здание испещряли латунные трубы и тяжелые, бронзовые рамы на арочных окнах. Оттого казалось, что дом скреплен и прикручен к земле гигантскими, инженерными болтами. А сверху его венчала высокая, ажурная мачта из вороненой стали с пришвартованным личным кораблем хозяина. Тот покачивался на ветру, готовый в любой момент сорваться в путь, если бы не крепкие канаты из латунной и медной проволоки.

– Туда ему и дорога, – с раздражением пробурчал Ник, ступая через порог.

То, что приходится удерживать силой, никогда не приживется. Держи, не держи – оторвется и улетит.

Ника провели по просторному холлу под тихое позвякивание напольных часов-карильонов, подняли в лифтовой кабине на второй этаж и впустили в кабинет хозяина с массивным, мраморным столом и огромной подвижной картой города на стене.

– Вот мы снова с вами и встретились, Николай Гаврилыч, – без приветствия громко бросил ему мужчина, сидящий в темно-коричневом, кожаном кресле, слишком большом для его худощавого телосложения.

Он словно утопал в нем. А из-за костюма в тон, даже казалось, что только его голова выглядывает из вязкого, темно-коричневого моря, образовавшегося за высоким столом.

А рядом с ним почти неподвижно стоял слуга-великан с медовой кожей, в огромной, серой чалме и длинном халате цвета бордо, расшитом золотой ниткой. Однако при всей своей колоритности он больше походил не на живого человека, а на каменное изваяние, под стать письменному столу своего хозяина.

Кириллов подал знак и изваяние пошевелилось. Отрезало сигару и позволило ему прикурить. Он сладостно вдохнул аромат черного перца и мускуса.

– Помните, Николай Гаврилыч, при первом нашем разговоре, я пообещал, что вы сами придете ко мне? – насмешливо спросил промышленник. – И вот вы здесь. Присаживайтесь. В ногах правды нет.

И он указал Нику на кресло напротив стола. Тот нехотя опустился на кожаное сиденье.

– Мне сказали, это ваши люди разносят по городу лживые слухи. Из-за них с улиц начали пропадать беспризорные дети, – перешел Ник прямо к делу, косясь на необычного слугу.

Кто был этот человек? Всего лишь иностранец или обладал опасными талантами, из-за которых в городе началась неразбериха. Но по описанию Янко он очень походил на того, кто приманивал мальчишек историями о несуществующей птице. Да и по незнанию, его легко можно было принять за цыгана.

Ник заметил, что Кириллов смотрит на него и усмешка играет на его губах. Наконец он заговорил:

– Вы жалуетесь, Николай Гаврилыч, что наши улицы стали чище, спокойнее и тише? Я верно вас понимаю? – Кириллов вновь сладко вдохнул табачный дым. – Не считаете, что для города это благо?

– На фабриках и заводах всегда грязь, шум и волнение, но разве это повод от них избавляться? – отрезал Ник.

И Кириллов улыбнулся и покачал недокуренной сигарой.

– А вы правы. Но... – он выжидательно поднял сигару к потолку, – мои заводы служат делу, а все остальное...

– Верните детей, – потребовал Ник, отгоняя пугающую мысль, что просит о невозможном.

Промышленник с минуту молчал.

– Да собственно я никуда их и не забирал, – ответил он.

– Тогда покажите, где они.

– Покажу, почем не показать? – сказал он, подал знак слуге-великану и тот выкатил кресло из-за стола и подвез его к карте.

Ник нехотя приклеился взглядом к неподвижным, немощным ногам этого могущественного, богатого человека и тут же услышал холодный, повелительный голос.

– Не смейте меня жалеть, Николай Гаврилыч. Знайте, я вас не пожалею. Хотите увидеть, что стало с вашими детьми? Они живы, здоровы и я покажу их вам. Однако каждая услуга должна оплачиваться. Подойдите-ка сюда, – потребовал он и Ник шагнул к карте. – Вот это место, – указал промышленник на центр города и предложил: – Оно принадлежит вам и я хочу его приобрести. Вы тотчас увидите своих детей, когда купчая окажется в моих руках.

Ник нахмурился. Он всегда по-особенному ценил свой дом. Это была не просто крыша над головой, не просто место, куда люди прежде приходили пообщаться с богом. Оно хранило тысячи воспоминаний, дорогих его сердцу. Здесь он сделал свой первый шаг и здесь же рассказал маленьким слушателям свою первую историю. Каждый уголок дома, каждый метр земли вокруг хранил значимые моменты его жизни и он не отказался бы расстаться с ними ни за какие медные или золотые монеты. Но даже миллионы ценных воспоминаний не стоили жизни ребенка.

– Я вам не поверю на слово. – Ник строго посмотрел на промышленника. – Только тогда, когда увижу...

– Мы пропишем это в договоре, – оборвал его Кириллов и велел слуге вернуть себя к столу, а спустя полчаса предъявил Нику бумаги и потребовал поставить свою подпись. – Он не будет иметь силу, – добавил Кириллов для убедительности, – если я вас обманул и ваши дети мертвы.

И едва Ник начеркал неаккуратный плюсик и приложил палец к бумаге, он довольно улыбнулся и продолжил:

– А теперь согласитесь выпить сладкого чая с гренками вместе со мной.

И не успел Ник возразить, как массивные, двустворчатые двери с латунными заклепками растворились и в них вошел слуга с подносом в руках, на котором были аккуратно разложены угощения. Нику лишь стоило хорошенько разглядеть его и он получил ответы на все свои вопросы. Однако смотрел и не мог поверить в то, что видит.

Перед ним стоял Вадим, Ник узнавал его вытянутые, чуть зауженные, словно лисьи, глаза, прямой взгляд и привычку слегка подворачивать правую ногу. Это был знакомый ему мальчик, пропавший три дня назад, Ник не сомневался. Однако сейчас этот мальчик выглядел на десять лет старше: это был высокий, плечистый, полный сил, взрослый молодой человек. И он казался настоящим, двигался, как настоящий и даже узнал Ника, слегка улыбнувшись и почти незаметно кивнув. И все же происходящее не укладывалось в голове. Почти также как двадцать лет назад, когда в небе над Чугуйском появились первые воздушные корабли.

Но тогда никто не стал допытываться, откуда и почему они взялись, жители приняли новую реальность и продолжили вести хозяйство, заводить семьи, мечтать, ненавидеть, любить. Ник не сомневался и на этот раз история повторится. Он выходил из дома Кириллова и в голове звучали его последние слова:

– Как видишь, я ничего не украл и никого не обидел. Я подарил этим детям достойную жизнь. – Он улыбался довольный собой и продолжал нахваливать свой труд. – Теперь эти дети не шляются по городу неудел, а работают и могут сами себя содержать... И вы только представьте, Николай Гаврилыч, они получили взрослую жизнь, минуя все то, что мы с вами прошли в детстве, когда блуждали по улицам, никому не нужными. Задумайтесь на минуту, как бы сложились наши судьбы, если бы я не потерял свои ноги, а вы сохранили свой слух.

Ник не был уверен, что и как могло бы пойти иначе в его жизни. Он даже с трудом понимал смысл слова «судьба». И все же его не отпускало гнетущее ощущение, тоской сжимающее сердце. Он чувствовал себя потерянным, разочарованным, словно рыба, выброшенная на берег, еще живая, но обреченная на смерть, если ее срочно не возвратят в привычную среду обитания. Однако возвращаться Нику было некуда. Он только что лишился дома и каждый день из города исчезали те, кому еще были интересны его выдуманные истории и он сам.

Нет, он не осуждал мальчишек, избравших взрослую жизнь. Это был их выбор. А Ник всегда с уважением принимал чужие решения и отпускал людей, пожелавших покинуть его. Однако сейчас ему хотелось понять, осталось ли место для него в этом новом, непонятном мире. Думая об этом, он бродил по городу целый день и добрался к церкви лишь к позднему вечеру. Намеревался собрать мелкие пожитки и наутро покинуть Чугуйск навсегда. Но не успел он ступить на порог, как его окружила ватага босоногих мальчуганов и самый смелый из них вышел вперед и громко попросил:

– Пустите нас к себе переночевать, мастер Ник. Янко сказал, только в вашем доме впервые за целый месяц ему не снились кошмары.

***

Весь город стремился к огромной площади в центре Чугуйска, где по слухам с первыми лучами солнца села гигантская птица, на спине которой стояли настоящие дома и жили люди. Пластины из черного полированного габбро, составляющие поверхность мостовых и обычно отливающие серебристо-синим цветом, сегодня непривычно скрывала плотная тень от размашистых крыльев и прежде занавешенные окна на высоких зданиях министерств, плотным кольцом сжимающих площадь, были широко распахнуты и облеплены любопытными и испуганными лицами.

Маленький Янко перепрыгнул резные, латунные решетки мостовых по периметру площади, из которых вырывались струи очищенного от гари пара, и с радостным воодушевлением прокричал Нику, остановившемуся позади:

– Ух ты, неужели, и правда? Правда, настоящая? – Ник довольно усмехнулся и подмигнул. – И даже покататься можно?

– Можно, если не испугаешься.

Янко в восторге высоко запрыгал по мостовой и громко прогорланил: «Ура!» Ему вторили десятки голосов других мальчишек, высыпавших на площадь вслед за ним, подобно горошинам из стручков фасоли. Янко осторожно сделал маленький шаг, остановился, огляделся на остальных ребят, боязно поджал губы и заулыбался.

«Смелее, – мысленно подбодрил его Ник. – Разве не ради этого момента вы все так отчаянно искали ее?»

И Янко снова сделал шаг, но вдруг его остановил низкий, властный голос.

– А ну, не смей! Даже не вздумай к ней подходить!

Толпа расступилась, вжавшись в серые кирпичи стен, и на площадь выскочил паровой фаэтон, отделанный блестящими металлическими листами и латунными заклепками. Машина не успела затормозить, как широкая дверца ее резко растворилась, выскочила наклонная пластина и по ней на мостовую быстро скатилась кресло-качалка, в которой привычно утопал господин Кириллов. Однако на этот раз его лицо не выражало спокойствия и уверенности. Глаза злобно сверкали, а губы плотно сжимались и кривились от гнева.

– А ну, отойди от птицы, мальчик! – повелительно крикнул он.

Янко и остальные мальчишки испуганно оглянулся на Ника. И тот хмуро уставился на Кириллова.

– Это кто тебе позволил уводить моих людей? – проскрежетал промышленник.

– Я не увожу, – спокойно ответил Ник. – Я предоставляю им выбор.

– Какой выбор? У детей нет выбора.

Ник усмехнулся.

– Это я дарю им выбор, а все остальное – выдумки и призрачные иллюзии, которые никогда не сбудутся. Рассеются и разобьют им сердце. А ну, уведите его прочь из моего города, – взвыл Кириллов и двое крепких жандармов тут же подхватили Ника за локти и поволокли с площади.

Но он ловко отбился, подбежал к плице, выдернул перо из ее крыла и бросил на колени промышленнику.

– Она самая что ни на есть настоящая! – крикнул он. – Коснитесь, проверьте и можете даже оставить себе на память.

Кириллов поджал губы, но любопытство взяло верх и он медленно провел пальцем по гладкому необычайно длинному стержню, вровень его руки, коснулся чуть жесткого опахала, недоверчиво помял пальцами – не ткань ли, не обман ли зрения и чувств? И тотчас возмущенно уставился на слугу-великана в огромной чалме, но тот лишь низко поклонился, пряча виноватые глаза.

– Это еще ничего не значит, – проскрежетал промышленник. – Это научно необосновано, а значит, не может существовать.

– Разве не ваши люди сами пустили слух, что такая птица уже месяц кружит над городом? – усмехнулся Ник. Кириллов промолчал, играя желваками. – Так вот знайте, уважаемый господин, владелец города, когда о чем-то слишком много говорят, это имеет привычку сбываться. Не будь вас – эта птица могла бы навек остаться лишь выдумкой. Но вы сделали ее реальной.

Кириллов резко бросил перо к ногам Ника.

– Так убирайся прочь и забирай с собой эту реальность. У тебя больше нет дома в моем городе – а бездомным здесь нет места.

– Вот мой дом, – Ник, не глядя, указал рукой на птицу. – Тысячи домов. И я приглашаю в них любого, кто не испугается отправиться со мной, – крикнул он громко на всю площадь. – Я доставлю вас в любое место, куда захотите, и вы сможете сойти в любой момент, когда пожелаете.

Но люди стояли, не шелохнувшись. Лишь маленький Янко рванул к миниатюрной лестнице поднимающей, как трап, на черную спину то ли орла, то ли сокола и, едва коснулся ее перил, как вдруг уменьшился до размеров крошечного человечка, залихватски засмеялся и помчался вверх по ступеням. Уже на самой вершине обернулся и довольный замахал рукой.

Остальные мальчишки несмело шагнули вслед за ним.

– А ну, стойте! – пророкотал Кириллов и преградил им дорогу, широко расставив руки. – Разве вы не видите, что это лишь фокус? – попытался он отыскать подходящий довод. – Не верите? Так я вам докажу.

Он подал знак слуге и тот осторожно подкатил его в сторону миниатюрной лестницы. Остановился и недоверчиво сделал шаг назад. По знаку хозяина быстро задвигал губами, очертил руками большой полукруг и в воздухе заплясали зеленоватые огоньки. Поплыли к птице, обволакивая ее огромное тело и сверкая в лучах солнца. Слуга закончил шевелить губами и кивком показал Кириллову, что можно продолжать.

Промышленник крикнул на всю площадь:

– Смотрите, я коснусь ее – и она тотчас исчезнет. И пусть этот человек не пытается вас обмануть.

Ник лишь грустно усмехнулся. Он вовсе не был уверен, чья магия победит в этой схватке. Он никогда не считал себя волшебником, он лишь жил и поступал так, как велело ему сердце. И сейчас он наблюдал, как Кириллов осторожно, даже боязливо, протягивает руку к миниатюрным перилам, и все внутри изнывало от беспокойства. Сможет ли прижиться в этом мире его Гуляру – как он назвал своего полуорла-полусокола. Сможет ли повторить судьбу кораблей, которые также двадцать лет назад вышли из его рассказов. Внутренности скручивались в тугой комок, по спине пробегал холодок. Его кораблям тоже пришлось доказывать, что они настоящие, но этот человек не просто не верил в существование Гуляру, он желал ее уничтожить.

Ник затаил дыхание, когда рука Кириллова медленно опустилась на крошечные деревянные перила. «Раз», – начал он мысленный отсчет, – два...»

Ладонь легла на гладкую, отполированную дощечку. Время остановилось. «Десять». И вдруг промышленник содрогнулся, как от укуса пчелы или змеи, и стал стремительно уменьшаться в размерах, испуганно обернулся и Ник вдруг увидел перед собой крошечного мальчугана с короткими русыми волосами. Мальчишка с изумлением оглядел себя с ног до головы, несмело поставил ногу на землю, попытался подняться – и вдруг резко подскочил, пару раз подпрыгнул, словно не веря в происходящее и требуя все больших доказательств, и наконец прокричал на всю площадь:

– Настоящая! С ума сойти, она все-таки настоящая!

Бросился вверх по ступенькам и, помахав на прощанье на самой верхушке, исчез среди крошечных улочек сказочного города. Волна перенапряженного воздуха глухо ударила по Нику, словно площадь ахнула, но он не смог бы услышать этот вздох изумления и лишь почувствовал телом. Слуга-великан весь сжался, испуганно огляделся по сторонам и бросился бежать с площади, исчезнув за толпой любопытных наблюдателей, а следом Ник увидел, как мальчишки все смелее зашагали к крошечному трапу.

Он лишь с грустью вздохнул, провожая их. Он все-таки терял своих маленьких слушателей. Одного за другими, когда они превращались в маленьких человечков и уходили из его жизни. Его лишь согревала мысль, что этот выбор уйти они сделали сами и однажды могут захотеть вернуться.

Ник развернулся и молча побрел прочь, позволяя Гуляру самой завершить прием пассажиров и отправиться кружить по белому свету, пока один из ее гостей не соизволит вернуться в реальный мир.

***

Продовольственный причал огромной аэрогавани Чугуйска – в народе известный, как Рогожка – утопал в суете и шуме даже в поздние вечерние часы. Широкоплечие грузчики, перемазанные маслом, мазутом и серовато-белой портовой грязью, спешно шагали по спущенным палубным доскам, освещаемым мертвенным светом дуговых, электрических фонарей. Их тяжелые ботинки со свинцовой подошвой отдавались в полуглухих ушах Ника низкими, гулкими ударами, словно они старались вытряхнуть из огромной, покрытой металлическими плитами поверхности гавани забившиеся между рифлеными насечками остатки картофеля, зерна и прочих съестных припасов, привычно переносимых в грубых мешках из мешковины и рогожки. В бледном свете фонарей висели мучные облака от подбрасываемых мешков, над рассыпавшимся зерном кружили стаи голубей, приемщики в котелках у латунных, напольных весов с манометрами уже начали передавать амбарные книги, сменяя друг друга к началу ночной вахты. Ник оглядывал широкую, низко гудящую, словно глубоко дышащую гавань, и его сердце наполнялось спокойным довольствием. Спустя год после появления и исчезновения Гуляру его жизнь наконец входила в привычную колею и он вновь с наслаждением встречал и провожал каждый день.

Больше всего он опасался, что птица, даже покинув город, навсегда оставит в душах его жителей неизгладимый след, сподвигнет на поиски еще больших чудес, не найдя которые они захотят кардинально изменить привычный и любый Нику уклад Чугуйска. Ник не желал ничего менять, он до конца своих дней мечтал разносить мешки с мукой и картофелем по палубам и придумывать каждый вечер новую историю в надежде рассказать ее тем, у кого от удивительных миров и опасных приключений сердце непременно забьется быстрее.

Ник сунул в холщовую сумку тяжелые, кожаные рукавицы, подтянул брезентовый жакет и уже собирался направиться к широкой лифтовой площадке, а оттуда шагать к церкви, как его за руку с усилием дернули и он резко обернулся.

– Дяденька, купите газету, – громко попросил мальчонка-газетчик в шерстяной фуфайке, слишком широких для его тощей фигуры штанах и потертой, тканевой кепке.

– Опять ты? – буркнул Ник. – Не куплю я твою газету. Уже тыщу раз тебе говорил.

– Всего один медный грош, дяденька, – не отставал малец. – Вы не представляете, о каких чудесах рассказывают на этих страницах.

Он закатил глаза. А Ник лишь молча обошел его стороной.

– Нет, дяденька, постойте, – прилетело спустя мгновенье и малец побежал рядом с широко шагающим Ником.

Однако уступать Ник не собирался.

– Я не стану покупать твои истории, – уверенно заявил он.

– Почему же? – серьезным голосом вопросил мальчуган.

– Да потому что я знаю гораздо интереснее, – уже не выдержал Ник и мальчик озадаченно нахмурился, остановился и, казалось, наконец оставил его в покое, что больше радовало, чем заставляло сердце тосковать.

После истории с Гуляру Ник не признавался себе, но побаивался собирать новых слушателей для своих историй. Ведь если выбирать между стабильностью и порядком в его жизни и возможностью поведать миру о новых приключениях и далеких землях, он не задумываясь, предпочел бы первое. И он неосознанно избегал мальчишек, кружащих вокруг гавани, подобно голубям и чайкам. Но этот сорванец уже неделю осаждал его своими газетами и терпение, казалось, подходило к концу.

– Ты же почти глухой. Как ты можешь знать что-то интересное? – вдруг вновь донесся голос мальчика у правой руки.

– Я, может, многое не слышу, зато все вижу, – буркнул Ник. – И вот сейчас я, например, знаю, что ты за этот день уже продал достаточно газет. Так что нечего бежать за мной и выпрашивать милостыню.

Малец заулыбался.

– Тогда давай просто поспорим, – бросил он. – Расскажи свою историю. Если она окажется неинтересной, то ты купишь у меня газету. А если наоборот, то я больше никогда не подойду к тебе, дяденька, и не стану надоедать.

Ник остановился и долго смотрел на маленького хитреца. Тысячи дум роились в его голове, казалось, его длинный чуб подпрыгивает ото лба, не потому что с ним играл вечерний ветер, а от сильнейшего потока мыслей.

– Ладно, – наконец сказал он. – Вот послушай, что однажды произошло...

И Ник рассказал мальчонке свою последнюю историю про огромного кита, который проглотил тысячи кораблей и лодок, и боги наказали его, превратив в одинокий остров посреди океана. Мальчонка раскрыл рот и слушал, лишь моргая. Но под конец рассказа на выдохе громко проронил:

– Но ведь это нечестно, дяденька.

– Что значит нечестно? – возмутился Ник.

– Ты рассказываешь о том, что никогда не случалось и не может быть.

Все внутри возмутилось от этого обвинения и из кармана куртки тут же показалась крошечная головка кита. Однако Ник мигом утопил ее обратно и покрепче затянул хлястик.

– Не знаю ничего про честность, – буркнул он. – Я корабли гружу и истории рассказываю.

– Да разве ж так можно? – не унимался малец.

Ник лишь хмыкнул.

Нельзя, можно – почем ему было знать. Он жил, как подсказывало ему сердце. Все остальные звуки в этом мире для него были приглушены.