Кома

У нас все дома

Войдя в теплый, уютный холл, Валерка поздоровался с пожилой консьержкой, клевавшей носом над вязанием за стойкой с мониторами. Поднялся на лифте, прошел по коридору к дверям квартиры.

О том, что дома побывала мама, говорил чистый коврик у входной двери и аккуратно упакованный пакет с мусором рядом. Не заходя, подхватил пакет и развернулся отнести к мусоропроводу.

Дома, переодевшись, пошел на кухню. В центре стола тетрадным листом лежала записка: «Ух и поросенок ты, Валерий Артемович! - ниже — В холодильнике утка, подружитесь. Целую, мама!»

Зазвонил телефон:

— Привет, мамуль!

- Ты дома уже, Валерушка? Я папе звонила, он сказал, что ты поздно вернешься, решила зайти, не обижайся, сыночка, голодный? Утиная грудка с овощами-гриль в холодильнике, разогреешь — поешь. Сметана фермерская в банке, суп-лапша с грибами, компотик тебе сварила, чтобы все съел. И не вздумай опять бутербродами питаться! И вообще, что за манера такая...

Валера, улыбаясь, слушал заботливый мамин голос и, прижимая трубку ухом, уже нарезал пластами холодное мясо, выкладывая на ломтики бородинского и заливая майонезом. Кощунство, как говорит мама, подумал он, выходя с сэндвичем в прихожую. Остановился напротив портрета Леры, подмигнул, прожевал потрясающе вкусную утку под финиковым соусом — мамина коронка, ответил:

- Мам, спасибо, все вкусно, ем уже!

- Не перебивай, матери нужно высказаться! Свои дети появятся, посмотрим, как запоешь! Пришла сегодня — не квартира, а полный бардак, вот к тебе девушка придет, что подумает? Беспризорник!

- Ну мам, вроде чисто же…

- Цыц! Мамкает он! Чисто! — тут ее голос помягчел и она как-то расстроенно сказала: - Нам бы внуков успеть поняньчить, сын, как твоя девочка поживает, Лера, кажется? Видитесь? Познакомил бы… На том конце трубки послышалось шебуршание, голос мамы: «На, поговори с ним, чего хотел...»

- Валера, слушай мать! — отец был в своем амплуа. - Чтоб не шагу назад, ни сантиметра в это самое. Ой, за что, мать? Понял-понял! Вот, сынок, метелят за тебя ссаными тряпками. Ай! Хорошо, не ссаными, ой, больно, а, это полотенце! Говорит, не присматриваю, как должно. Все, ушла свой сериал смотреть. В общем так, Валер, приезжали какие-то черные-бородатые в ангар, тебя спрашивали, ты с кем там связался? Что за схемы-проблемы?

- Черные-бородатые? — задумался. - Не знаю пап, контакт оставили?

- Нет, покрутились, как-то нехорошо так ухмылялись, мне дежурный сказал, спрашивали — Валера-мастер, здесь работает? Тачки дорогие, сами наглые. По камерам видел — через забор хотели лезть, не смогли. Точно все хорошо? От отца-то не скрывай, чай не малой уже. Должен чего? О, мать идет, потом.

- Что потом, что он там должен? — мама взяла инициативу вместе с телефоном. - Внуков он нам должен, ничего не знаю! Значит так, сынуля, на следующей неделе ждем тебя с избранницей, это ее портрет у тебя висит? Хорошая, по глазам вижу, так что женись давай! Тем более, ты ее из пожара спас, сама судьба твоя. Все, отец хочет поговорить, целую, люблю!

— Значит так, сын, в ангар пока не ногой, понял? Выясню по своим каналам, свяжусь, все отдыхай.

Валерка задумчиво ходил по квартире, морщил лоб, размышляя, кого он мог настолько заинтересовать: «Вроде нигде не косячил, нареканий по работе не было. Странно. Так, а где труба?»

Роясь в куртке, висевшей в прихожей, потянул было смарт и пальцами наткнулся на какой-то предмет, затерявшийся в глубине кармана. Достал, присмотрелся. «Что это? Откуда?»

На ладони лежала маленькая фигурка пузатого гнома, искусно вырезанная из белого, плотного материала. Одетый в подобие кафтана, с киркой на плече и колпаком на круглой голове, тот хитро улыбался сквозь бороду, прищурив глаза.

В полутьме Валерке показалось, что от фигурки исходит слабое сияние. И еще она была теплой. Задумчиво подбросив человечка в руке, прошел мимо портрета, подмигнул - отблеск фар, сверкнувший сквозь шторы, наискось подсветил лицо Леры и ему привиделось, что полотно как-то поблекло, а по щеке девушки скатилась слеза, искрой блеснув в сумраке коридора.

Хлопнула форточка, ледяной поток, откинув занавеску, ворвался в квартиру, пронзая до костей.

Валерка, чертыхнувшись, заскочил на кухню прикрыть окно. Ветер, предательски швырнув в лицо пригоршню листвы, так шарахнул порывом по старому цветному абажуру, что зажужжал под потолком шнур, раздался хлопок и вспышка замыкания, ослепляя, погрузила все во тьму.

Дотянувшись до занавески, Валерка откинул ее в сторону. На стены лег свет уличных фонарей.

Неожиданно в нос ударила вонь жженной плоти и горящего металла. Подавляя рвотные позывы, Валерка бросился к раковине, по дороге зацепил стул и, неловко подвернув ногу, рухнул навзничь. Удар. Затылок пронзила тупая боль, теряя сознание, заметил над собой серую тень. От нее веяло мертвой стужей. «Как же холодно», - подумал он.

Провал…

Место встречи - жертва

… Голова разрывалась от боли. Опираясь обо что-то, куда-то двигался, не понимая, зачем. Пытался разглядеть — что там?, но впереди была только мгла и ватная тишина. Сумерки застилали землю сплошным непроглядным маревом...

Сквозь мутный туман проявился деревянный покосившейся заборчик, толкнув низкую рассохшуюся калитку, пошатываясь, забрел в осыпающийся хлопьями мертвых листьев палисадник.

«Вечер темный какой-то… - тусклая мысль в голове. — Тяжко, заболел? Где я?». Вялость сковала колени и не было сил перешагнуть пожухлую клумбу. «Пить... ну что-нибудь... Люди есть?».

Вглядываясь в землю перед собой, пытался идти дальше, к домам, но болезненная тяжесть сковала тело. «Помог бы кто», - подумал обреченно. — Сдохну так».

- Шшшш-х-ххр.. Горло рвал сухой спазм - вместо крика вырвалось змеиное шипение и хрип…

Окончательно запутавшись в лабиринте посадок, заборчиков, привалился спиной к трухлявому штакетнику и прикрыл глаза: «Господи, что-делать? Помогите!»

Тут он услышал, как где-то рядом раздался звонкий смех, отголоски беседы. Кто-то весело общался, не замечая окружающей серости и тоски. «Люди!» - Валерка поспешил на голоса, сквозь ломкий кустарник, спотыкаясь и падая. Разрывая плети лабиринта, выбрался к деревянному дому, неожиданно яркому и светлому. Постройку окружала зеленая трава и здесь светило солнце!

Рядом с домом, на летней лужайке, контрастом выделялась высокая римская арка, раскинувшая свод над компанией молодых людей, расположившихся за изящным круглым мраморным столом. Обрадованный Валерка поспешил к ним.

Стол был заставлен кувшинами, бокалами, наполненными до краев — здесь было и вино и, видимо, пиво, в фужерах с высокой пенной шапкой. Отдельно, на каменной тумбе, располагался графин с непроглядно-черной жидкостью, в которой иногда вспыхивала рубиновая нотка. Рядом стоял пустой кубок, отсвечивая искрами на дымчатых хрустальных гранях.

Ребята, девушки, все примерно его возраста, что-то оживленно обсуждали, споря и смеясь.

Прервав беседу, они с любопытством посмотрели на него, благожелательно улыбаясь, как старому знакомому. В их внимании не было ожидания и вопроса, недовольства или нетерпения — но Валерка ощутил, что от него что-то требуется, что именно —непонятно...

— Дайте попить, ребят, прошу! – выдавил он из себя, продолжил окрепшим голосом:

- Подскажите, пожалуйста, как выйти на дорогу, заблудился, одни кусты вокруг.

Навстречу из-за стола поднялся высокий светловолосый парень, протянул ему воды, улыбнулся:

- Пей, конечно, поможем выбраться. Куда спешишь?

- Домой, человека жду, девушку, - уточнил Валерка. Напившись, продолжил: — Должны были встретиться, но что-то произошло. Правда, очень спешу, спасибо.

И протянул обратно пустую кружку.

Но, парень, внимательно посмотрев на него своими серыми глазами, со словами: «Если тебе это действительно надо» - подал ему хрустальный кубок с той самой тумбы, наполненный до краев черно-рубиновой жидкостью.

Над поляной зависла напряженная тишина. — Пей, не бойся, дорогу покажем, а это пригодится, иначе опять потеряешься.

Валерка взял в руку фужер — тот заискрился, напиток начал светлеть и на глазах превращаться в воду. За столом пронесся удивленный шепоток, кто-то сказал: - Да он живой!

- Пей быстрей! — повелительно сказал парень. — Иначе не сработает! И Валерка залпом опрокинул в себя розовую пузырящуюся жидкость, зажмурив глаза. Ясность и глубокое понимание всего сущего пронзили его сознание, расширив его до бесконечности, казалось, он почти всемогущ! Но через мгновение всезнание улетучилось, полностью стирая полученное откровение. Валерка ошеломленно открыл глаза, что? Что это было?

На него смотрели смеющиеся глаза светловолосого, который, улыбаясь указал на арочные ворота из обвитого плющом серого мрамора: - Тебе туда, иди прямо. Поспеши.

- Спасибо! — обрадовался Валерка. Помахал всем рукой на прощанье, обернулся, крикнул, уже проходя в арку: - С меня причитается!

За спиной раздался дружный смех и мысль в голове, напутствием: «Не обижай там никого...»

Но Валерка уже стремительно скользил-падал-летел вниз по крутому склону горной тропы, начинающейся сразу за кустами после арки. С обеих сторон вздымались каменные склоны, затеняя небо. Впереди горела золотым огнем долина, окаймленная яркими голубыми цветами.

Раскинув руки, он прыгнул в золотой свет, льющийся навстречу и склоны расступились, открывая бесконечный простор.

Теплый поток подхватил и бережно понес его над покрытой сияющим туманом долиной. «Удивительно, лечу, как облачко», - мелькнула мысль. «А что там, внизу?»

Он посмотрел ниже, увидел свои ноги и удивился! Это были пухлые белесые колонны, раздутые до бесформенных пузырей. Что? Быть не может!!! Полет замедлился и он медленно опустился прямо в туман долины, мягко встав на теплый камень площадки, сложенной из светлого плитняка.

Похлопал по ногам – все обычно, ничего странного. «Почудится же… Но надо бы осмотреться» - подумал он и дымка рассеялась — уходя за горизонт, вокруг раскинулся сад из белых камней, лабиринты кустарника из ярких, ароматных цветов. Террасы, окутанные плющом и лианами искрились каплями росы, удобные лавки, вырезанные из цельного камня, манили уютом и прохладой.

Где-то шумел переливами фонтан, журчали ручьи в ложах из гальки и травы. Никого не было — ни людей, ни птиц, ни насекомых, только тишина и течение воды. «Но в целом выглядит мило», - решил он.

Валерка вспомнил, что читал в каком-то блоге, где описывалось состояние пробуждения во сне — автор летал, ходил сквозь стены, говорил с растениями, с сущностями. «Видимо, я тоже сплю» - подумал он. Уверенно произнес: «Полетели!» и, размахивая руками, смешно подпрыгнул на месте, ожидая движения вверх. Только полетать не получилось — гравитация была вполне обычной. Интересно.

«Ладно, с кем-то поговорить можно?» - сердито подумал он: «Куда все делись? Подожди, я же Леру искал вроде...»

Мелодичный смех заставил его обернуться — в ближайшей беседке, затененной ковром из чайных роз, он увидел девушку, в ярко-красном платье до пят, лицо скрывало широкополая дамская шляпка.

Здесь он обнаружил, что находится напротив, но вместо человека виднелся неясный ореол. Мгновение - марево рассеялось — за столом беседки сидела Лера, спокойно и благожелательно его разглядывая.

«Пришла попрощаться с тобой, Валерочка, - прозвучал в голове образ Леры. — Что за место, думаешь? Междумирьем называют. Светлым. Здесь можно встретиться с теми, кто был тебе дорог. И встречают потом здесь те, кому был дорог ты...»

- Боже мой, Лера, что случилось? Что ты делаешь в моем сне?

«Пусть для тебя это будет сном, милый, времени мало. И так больше дозволенного дали. Прошу тебя — не мучайся, мы еще обязательно увидимся. Мой прощальный подарок тебе», - Лера протянула невесомую, почти прозрачную руку, взяла его пальцы в свои и мягко сжала ладонь.

Валерка ощутил живое, теплое прикосновение, его пронзил поток нежной, светлой энергии. Так чувствуется морской бриз на солнечном побережье.

- «Потом разберешься, тебе помогут, знаю». Грустно посмотрев на него, продолжила:

- «И, главное, хочу попросить — к маме моей зайди, ей надо срочно провериться, слышишь??? Зайди-и-и-и-и...»

Безмятежный мир наполнил звук, похожий на нарастающий хор тысячи звонких голосов, исказил слова Леры. Стена рваного ледяного тумана, сгущаясь, с ревом закрутилась в спираль, швырнув в воронку черного ничто...

Оператор сектора: возник устойчивый резонанс ветки Д17, прошу предоставить допуск А4. Отмечено присутствие артефакта свертки, миссия субъекта продолжается. При этом физическая гибель субъекта в дубле подтверждена. В текущей ветке — глубокая кома 4 часа, выход без последствий.

Администратор сектора: Расход А4 оправдан. Фиксирую замену. Исключить прорыв дубля Д17-1. Запуск дубля 17-2.

Оператор Ветви: Одобрено. Активирую А5, жертва, сущность свернута. Сброс резонанса Д17-1 без свертки дубля. Дубль 17-2 закрыт для сброса. Работаем с Д17-1.

Еще не смерть

...Пиик, пиик, пиик, пиик…

Звук проникал сквозь тупой гул в ушах, жутко болела голова. Пиканье участилось, кто-то подошел и поправил подушку, прикоснулся ко лбу. Валера открыл глаза и увидел перед собой заплаканное лицо матери, закутанной в белый халат.

- Очнулся, - всхлипнула она, вытирая платочком глаза, - наконец-то! Нет, не двигайся, лежи, сейчас врача позову!

Он хотел было улыбнуться и бодро сказать — да ерунда, не расстраивайся, но из горла раздался хрип и клокотание. Говорить мешали трубки в горле, благодаря которым он, видимо, дышал. Хлопнув дверью, мать побежала по коридору к посту дежурной медсестры.

Валерка повел глазами, не рискуя шевелить головой — даже движение век вызывало трескучую боль.

Палата, в которой, кажется, лежит он один. За окном – поздняя ночь, что случилось, как он сюда попал? «Не помню, думать тяжело. Вот и мать расстроил...»

Открылась дверь, в палату стремительно вошла женщина средних лет в голубом халате, за ней - мама и медсестра. Кинув взгляд на монитор, удивленно подняла брови.

- Так, - отрывисто сказала она, - быстро на МРТ. Переключив какие-то провода и шланги, его покатили из палаты по освещенным коридорам. Резкий свет добавил боли, он прикрыл глаза, уходя в забытье...

- Валера, Валера, не засыпай, - голос врача. — Мама, говорите с ним!

Но он уже плыл в умиротворяющих объятьях забвения, что-то шептали бестелесные голоса и уносил светлый поток далеко-далеко…

- Разряд!

Удар в грудь швырнул обратно в жесткое ложе, он застонал, пытаясь отстраниться, закрывшись руками, но безуспешно - тело не слушалось. К лицу приложили маску, свежий воздух заполнил легкие. Закашлялся, подавляя рвотные позывы.

- Набок, быстро! Дыши, дыши!

Валерка захрипел, что-то промычал негнущимся языком сквозь маску с кислородом.

- Стабилизирован! Отлично! Кладем! Эй парень, не уходи, смотри на меня!

Валера открыл глаза и кто-то, разжав веки, ослепил лучом света.

- Реакция есть! Давление, пульс - синусоида в норме! Температура 35,4

- Отлично, на МРТ! Да ты, парень, герой, быстро оклемался! Дыши! Глаза не закрывай!

Покатили по коридорам, шумно раскрывая двери. Валера начал ощущать онемевшее тело, попытался покрутить головой, но жесткая манжета на шее сковала движение.

- Не двигайся, головой не вертеть! Смотри-ка, только очнухался, уже сбежать хочет, — засмеялся женский голос. - Проверим, что с шеей, снимем, не волнуйся. Что чувствуем? Дышать легко? Не тошнит?

- Норм, голова трещит, — пробубнил Валера сквозь маску.

- Вот сейчас и посмотрим, что с твоей буйной происходит, - задорно отвечал тот же голос. — Как зовут, помнишь? Валера? Хорошо! В туалет хочешь? Нет? Тогда лежи спокойно.

Он лежал спокойно, с интересом разглядывая кабинет томографии, где на светлых панелях были развешаны рентгеновские снимки, скорее всего, его буйной головы. Грудь болела, будто прошлись катком.

Переложили на кушетку под аркой аппарата, сняли маску. Нацепили манжету и прищепку на палец, долго снимали показания пульса и давления. Сняли. Вытащили катетеры и трубки, опутавшие его руки и, посовещавшись над снимками, вышли в соседний кабинетик, отделенный широким стеклом. Ожили динамики над дверью:

- Так, Валерка, не двигаться, дышать ровно. Как слышно? Шевельни рукой! Молодец! Начали!

… Мать с отцом забрали Валерку из НМИЦ имени академика Н.Н. Бурденко на следующий день, врачи не видели причин оставлять его в стационаре - МРТ и диагностические процедуры не выявили патологий. Тяжелых больных было много, так что, держать пациента, пусть и бывшего в коме несколько часов, никто не собирался.

Мама со светлым лицом бегала по коридорам, пытаясь всучить врачам конверт с благодарностью, но женщина-ординатор, выходившая ее Валерку, отмахнулась от нее, наказав явиться через 3 дня для повторных анализов.

- Какие хорошие люди, - повторяла она всю дорогу до дома. — Господи, дай всего хорошего, свечку за здравие поставлю, нет, какая молодец! Валерушка, как ты, сыночек?

Отец за рулем пытался пробурчать - все делают свою работу, а здесь ничего такого, подумаешь, голову расшиб, но мать сурово прикрикнула на него — это тебе не в пожарке жопу просиживать, людям жизни спасают! и он замолк, впрочем, довольный, что все обошлось.

- Домой езжай давай, не умничай, - не унималась мама. — Тут лекарств навыписывали, мне в аптеку еще надо. А то поздно уже, закроется.

И опять: - Ах какая хорошая женщина, так о тебе заботилась, я прям влюбилась. Все бы врачи были такие… Отец с Валеркой благоразумно молчали всю дорогу до дома.

Консьержка с тревогой смотрела на перебинтованную Валеркину голову и спросила, участливо придержав дверь парадной:

- Ну как он, Эля? Все обошлось? Я так перепугалась, выносили, весь в крови, не дышит, ужас! Как ты, Валерушка?

- Ох, Валечка, столько всего пережила, думала, сама умру! Живой, здоровый, что ему, коню, сделается!

- Ну и слава Богу! Если надо чего, скажи… И мама с Валентиной Петровной, забыв о виновнике торжества завели беседу о рассадах, котах и молодежи. Отец, хмыкнув, пошел по ступеням, поддерживая Валерку за локоть.

- Ну, ты идешь? - недовольно спросил отец из открытых створок лифта.

- Иду уже! Ох, Валечка, завтра поболтаем, вон, видишь, больной у меня, лечить буду.

Мама заторопилась к ним, забыв, что говорила минуту назад о здоровом коне. Валерка улыбнулся, поморщившись — голова еще гудела.

- Полежишь у нас, под присмотром пару дней. Сказали — никаких волнений, телевизоров, интернетов. Я тебя вылечу!

- Ну мам, нормально же все, сам полечусь, - пытался увильнуть Валерка.

- Нет, я сказала, идем-идем. Мне еще смотреть за тобой, лечить и бульонами поить. Так что давай топай, не воображай. Полечится он.

Спорить было бесполезно.

Мама заправляла диван в его когда-то детской комнате, пока Валерка сидел в кресле, приходя в себя.

Тут он вспомнил, что к нему собиралась гостья. «Надо Лере позвонить. Приехала, а дома никого. Некрасиво получилось. Обиделась, наверное. Еще и телефон пропал».

- Пап, трубку мою не видел? — спросил он. — Вы как меня нашли?

- Давай отдыхай, трубку ему… Не знаю, где. Мать манты делала, решила тебя угостить. Так и выронила там, на кухне, саму чуть откачивать не пришлось. Прибирался, не видел твой телефон, позже разберемся, иди ложись уже.

- Ну бать, мне девушка должна была… - начал канючить Валерка.

- Все, потом, - отрезал отец. — Мне в ангар пора, бывай. Мать слушай.

Пока мама хлопотала на кухне, гремя посудой, Валерка лежал, обложенный подушками и думал. Он ничего не помнил из недавних событий, но ощущение чего-то незавершенного тревожило его, не давая покоя. Ныла голова, болела грудь, мешая сосредоточиться.

Задрал майку, оглядел синюшные пятна от электродов дефибриллятора, поморщился - надо же так было упасть и башкой треснуться, прям до комы. Кома, странно, ничего не помню, просто провал и пробуждение. Люди там что-то видят, летают в свете, а здесь — ничего, даже обидно.

— Вот бульон, Валерушка, поешь — и сразу спать, - на пороге появилась мама с подносом, на котором парила чашка с супом, в тарелочке лежал хлеб, в вазочке - нарезанные фрукты. - Приподнимайся, кормить буду, так, давай не воображай мне здесь!

Села рядом на стул и заботливо, вытирая подбородок салфеткой, начала поить его бульоном с ложки. Валерка, улыбаясь, подчинился. Маме точно нужны внуки.

После заставила выпить горсть таблеток, поправила подушки, вышла, прикрыв дверь, наказав доесть фрукты и укладываться.

Дожевывая мандарин, Валерка потянулся за другим, не нащупал, взял вазочку в руку — та выпала на грудь, скользнула вниз. Чертыхнувшись, еле поймал — если бы разбилась эта тарелочка из маминой любимой римской коллекции — получил бы нагоняй.

На дне мелькнул рисунок — пригляделся: арка раскинула свой свод над белокаменным садом в ярких цветах и зеленых клумбах.

Вспышка озарения потрясла сознание, вызывая слабость, боль пронзила виски, он застонал и откинулся на подушки. Память услужливо развернула картину видения и он вспомнил - Лера! Междумирье! Она просила помощи!

Мама зашла проведать, как он, не надо ли чего и здесь, сквозь дверной проем, он услышал новости по ТВ, в которых прозвучала знакомая фамилия.

- Мам, сделай погромче, пожалуйста, - попросил он. — Плохо слышно.

Но мать, со словами «спи давай, тебе покой нужен!», быстро прикрыла двери и убавила звук. «Что-то не так, - подумал он — странно...»

Отложив тарелку, тихо поднялся, волоча одеяло за собой, подкрался к створкам дверей, как раз вовремя, чтобы услышать:

«...Прощание с Валерией Войнич, талантливой русской художницей, состоится завтра в Храме Вознесения Господня у Никитских ворот. Напомним, что вчера в результате ДТП ушла из жизни восходящая звезда современного искусства...»

Прислонившись к стене, сел на корточки, уткнув лицо в ладони, сердце сжал горький спазм, протяжный стон вырвался сквозь стиснутые зубы.

Теплая ладонь пригладила вихры на Валеркиной голове. Мама опустилась рядом на колени и прижала его к себе…

- Видишь, как, - горестно произнесла она. – Думаешь – судьбу нашел, из огня спас, а здесь…

Валерка молчал, сердце жгла едкая горечь. Горечь потери.

Мама помогла ему лечь, поправила одеяло, выключила свет. В темноте комнаты он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Мысли путались, но одно воспоминание стояло перед глазами — арка, белокаменный сад, Лера в красном платье.

Он повернул голову на подушке. На тумбочке, там, где минуту назад ничего не было, стояла маленькая фигурка гнома. Та самая. Тёплая. Она пульсировала в такт его сердцу — ровно, успокаивающе.

Валерка протянул руку, взял её. Фигурка была горячей, почти живой. Он сжал её в ладони и закрыл глаза.

— Спасибо, Лера, — прошептал он в темноту, слезы скользили по щекам, оставляя мокрые дорожки. – Мы еще увидимся, там, далеко…

А потом он уснул.

Сон Валерки

Сначала была тьма. Не та, что за закрытыми веками, а густая, вязкая, будто он лежал на дне чёрной реки.

Валерка попытался открыть глаза. Веки не слушались. Он попытался пошевелить рукой — тело было чужим, тяжёлым, налитым свинцом.

«Кома, — подумал он. — Я до сих пор в коме.»

Но потом тьма дрогнула. Сверху, будто сквозь толщу воды, пробился тусклый свет. Стало серо. Потом — светлее. И наконец Валерка увидел потолок. Старый, с облупившейся краской и трещинами.

Это было метро. Не то новое, стеклянное и стерильное, а старое — с ржавыми рельсами, масляными пятнами на шпалах и плесневелым запахом сырости. Станция. Пустая. Ни людей, ни поездов. Только застывший эскалатор уходил наверх, в темноту, и оттуда не доносилось ни звука.

Он не понял, как оказался здесь.

Постепенно проявился звук. Гулкий, низкий шум вентиляции, смешанный с далёким лязгом колёс. Потом — запахи: нагретого металла, машинного масла, чужого пота и дешёвого одеколона. Потом — свет. Мёртвый, ровный, без теней, какой бывает в операционной или в морге. Свет развернул пространство и одел все вокруг в тревожный красный гранит. Рвано, схематично, будто художник рисовал карандашом, иногда ошибаясь, стирая черты, добавил людей, штрихи к интерьеру станции. Он узнал это место.

Валерка стоял на платформе станции «Баррикадная», смыкающей свод над головой объемными, тяжелыми арками. Той самой, где когда-то его остановил лысый мужик в кожаной куртке. Только теперь всё было иначе. В арках клубилась тьма.

Люди замерли, потом невидимый художник добавил объем. Парень в наушниках застыл с поднятой ногой — так и не сделал шаг. Женщина с коляской наклонилась над ребёнком, но её рука зависла в воздухе. Старуха с палкой замерла на полпути к скамейке, открыв рот для незавершенного вздоха.

Никто не дышал. Никто не моргал. Пауза.

Эскалатор, скрипя и подергиваясь, медленно пришел в движение. Где-то вверху объявили станцию — голосом механическим, мёртвым, пыльным, как у диктора, которого записали на плёнку пятьдесят лет назад.

Поезд прошёл по соседнему пути — ветер разогнал клубы сумрачного тумана, взметнул пыль с рельсов, донёс запах озона, замелькали освещенные окна, но вагоны были пусты. Сквозь грязные стёкла Валерка увидел только сиденья с рваным дерматином и чьи-то забытые газеты на полу.

— Нравится?

Он обернулся. За его спиной стояла Лера.

Живая. Настоящая. В том самом красном платье, которое он запомнил навсегда. Только сейчас она не улыбалась. Глаза у неё были серьёзные, отрешенные, в руке она держала чайную розу – еще одно кровавое пятно на сером фоне пространства станции.

— Ты… — Валерка не договорил.

— Умерла, знаю. — Она пожала плечами, будто речь шла о погоде. — Но здесь это не важно. Здесь я могу быть. Недолго. Идём. Развернем мой подарок тебе.

Она взяла его за руку. Пальцы были холодными — не мёртвыми, нет, скорее как у того, кто долго стоял на сквозняке. Но живыми. Настоящими.

Они пошли вдоль платформы.

Люди вокруг не шевелились. Только из их голов тянулись тонкие светящиеся нити. Из затылка — назад, в серый туман прошлого. Изо лба — вперёд, в темноту тоннеля, где мерцали огни приближающегося поезда.

— Смотри внимательно, — сказала Лера. — Ты должен это увидеть.

Они остановились у мужчины в дешёвом пальто. Из его лба тянулась нить — серая, мутная, как затянутое молоком стекло. Она уходила вперёд и обрывалась, не доходя до первых рельсов.

— Рак лёгких, — сказала Лера безжалостно. — Он ещё не знает. Кашляет по утрам, думает — курит много. А через полгода… Она не договорила.

Они пошли дальше. Мелкий пацан в наушниках — его линия была жёлтой, яркой, почти оранжевой на концах. Она пульсировала в такт музыке, которую слышал только он.

— Жёлтый — это азарт, драйв, — объясняла Лера. — Он живёт быстро, горит, но может и прогореть. Хороший цвет для молодых.

Женщина с коляской. Её нить была золотой — тёплой, густой, с вкраплениями синего и белого.

— Любовь, — голос Леры стал мягче. — Настоящая. Когда ты готов отдать себя, не теряя себя. Золотой — лучший цвет. Идеал. Бесконечная любовь.

Валерка задержал взгляд на золотой линии. Она была красивой. Живой.

— А синий?

— Покой, безмятежность. Люди с синей линией долго живут. Но не всегда счастливо. Им ничего не надо. Ничего не хочется. Они просто есть.

— Зелёный?

— Добродушие. И глупость. Иногда — вместе. Зелёный цвет — это бабушка, которая кормит бездомных котов и не замечает, что её обворовывают. Это приятель, который готов помочь, но вечно вляпывается в неприятности. Хороший цвет. Тёплый. Но не золотой.

— Красный?

— Зло, агрессия, боль.

— Чёрный?

— Смерть.

Она не договорила. Валерка понял.

Серый цвет оказался хуже чёрного. Чёрный — это конец. А серый — это долгое умирание, по миллиметру, день за днём, когда ты ещё жив, но линии уже нет.

- Понимаешь?

Валерка кивнул. Он уже понял главное: цвета — это шкала. От серого к чёрному — смерти и болезни. Красный — зло, агрессия, боль. Оранжевый, жёлтый, зелёный, синий — всё, что между. И золотой — лучший. Идеал. Бесконечная любовь.

— А белый? — спросил он, заметив ребёнка в коляске. У него не было линии из лба. Только чистая, сияющая дымка вокруг головы.

— Белый — цвет ребенка, — сказала Лера. — Чистый лист. Ни опыта, ни сожалений, ни выбора. Хорошо это или плохо — решать не нам. У некоторых взрослых тоже белый цвет. Таких называют идиотами. Они как дети — не понимают, что творят. Их линия не меняется, потому что они не делают выбор. Просто плывут по течению. Идеальный выбор для ноля.

Валерка хотел спросить ещё, но Лера сжала его руку.

— Смотри. Сейчас будет важно.

Они остановились у парня, который стоял ближе всех к краю платформы. Высокий, в синей куртке, с телефоном у уха. Он улыбался. Из его лба тянулась золотая нить — густая, тёплая, почти белая на кончиках.

— Он счастлив, — сказала Лера. — Ему позвонила та, кого он любит. Сейчас его линия — почти идеальна.

Парень шагнул вперёд. К краю. Не глядя.

Люди вокруг не шевелились. Только его линия дёрнулась, потемнела — золото ушло, остался тусклый, грязно-жёлтый цвет.

— Он отвлёкся, — прошептал Валерка.

— Да. Смотрит на неё, а не под ноги.

Ещё шаг. Линия стала оранжевой, тревожной, с красными прожилками. Парень всё ещё улыбался в трубку, не замечая, что его кроссовки нависли над рельсами.

— Скажи ему, — попросил Валерка.

— Нельзя. Он сам должен.

Поезд вылетел из тоннеля, бесшумно, как призрак, только зеркала обзора со свистом вспарывали воздух. Их траектория обрывала линию стоящего на краю. Уже черную линию. Воздух дрогнул, запахло озоном — резко, до тошноты. Парень даже не обернулся.

Валерка закрыл глаза.

Грохот. Визг тормозов. Чей-то крик — высокий, женский, нечеловеческий. А потом тишина. И запах — паленого железа и свежей крови, сладковатый, приторный.

Когда Валерка открыл глаза, парня не было. На рельсах — только тёмное пятно. И линия — чёрная, как битум, оборванная, уходящая в никуда.

— Чёрный — смерть, — сказала Лера ровно. — Его выбор. Его минута невнимательности.

Валерка сглотнул. В горле пересохло, будто он сам наглотался той пыли, что поднялась из-под колёс.

— Зачем ты это показываешь? — спросил он глухо.

— Чтобы ты понял. Линии есть у всех. У тебя — тоже.

Она повернулась к нему лицом.

И Валерка вдруг увидел — не глаза Леры, а что-то другое. Словно перед ним развернули карту. Его собственную линию. Она уходила далеко назад, за пределы платформы, в серый туман, где смутно угадывались силуэты — мама, отец, друзья. Школа. Пожарка. Тот день, когда он спас Леру из огня.

— Видишь? — спросила она.

— Вижу.

— Линия из прошлого тянется из затылка. Там всё, что ты сделал. Хорошее и плохое. Не изменишь, не перепишешь. Прими как есть.

Валерка провёл рукой по затылку — ничего не нащупал, но почувствовал. Тепло. Где-то там, внутри, где память.

— А сейчас? Какого цвета моя линия сейчас?

Лера посмотрела на него долго, прищурившись. Потом ответила:

— Жёлто-зелёная. Ты ещё не определился. Мечешься. Хочешь жить, но не знаешь зачем. Это нормально. Скоро пройдёт.

— А какой она может стать?

— Золотой. Если захочешь. Если выберешь не просто дышать, а жить. По-настоящему.

Позади раздался шипение, стук колес. Валерка обернулся — к платформе подкатывал поезд. Старый, обшарпанный, с ржавыми боками, лязгающими дверьми и тёмными окнами. Тот самый вагон. Из того дня, когда он чуть не умер. Как он понял сейчас.

- Скажи. Тот человек, что…

- Он просто изменил твою линию. Открыл для тебя пространство вариантов – смотри, - она повела рукой.

Он увидел, как линии, исходящие из людей, стали ветвиться, менять цвет, направление, плотность.

- Каждому - свой путь и своя линия реальности, Валерушка, - грустно сказала Лера. – И этот парень, мог бы жить, свернув не в свой переход. Как ты. Или просто - остановившись, завязать распущенный шнурок на кедах… И это не судьба, рок, предназначение – нет, это – выбор. Самое страшное, что не его – Системы. Он – просто винтик. Теперь ты будешь видеть. Не сразу, потом все поймешь. Никому, слышишь, никому не показывай свой дар.

Двери открылись с протяжным скрипом, выпустив запах озона и пыли.

— Это твой выход, — сказала Лера. — Не прощаемся.

— Мы еще увидимся?

— Когда твоя линия станет золотой. Тогда и встретимся. Она шагнула назад, в темноту и растворилась. Только красный след от платья остался — на миг, на секунду, а потом и он пропал. Растворился в сером, мёртвом свете станции. Только терпкий запах чайной розы повис в пыльном пространстве. Валерка остался один. Поезд ждал. Он зашёл. Двери закрылись за его спиной.

И тьма поглотила всё…

Оператор сектора: субъект Валерий, фиксация осознанного сна с элементами визуализации мета-реальности. Резонанс — 3.1 баллов потока. Линия реальности субъекта в настоящий момент — жёлто-зелёная, динамика роста в сторону золотого спектра. Рекомендация: наблюдение, без вмешательства.

Администратор сектора: принято. Резонанс отметить, как «стабильный».

Оператор Ветви: одобрено