Как быть мамонтом
— Нас теперь посадят в тюрьму? — спросил Даня. — И маму с папой тоже?
Даже как-то виновато спросил, неужели совесть у него проснулась? Меня так и подмывало сказать, что да, всех посадят, а его так вообще двадцать лет не выпустят.
Но решила не нагнетать, ответила честно:
— Не знаю. Но думаю, нет.
Конечно, я надеялась, что все обойдется. Но все-таки про этот заказник говорили всякое. Бензопилы опять же…
Даня отвернулся, стал рисовать на запотевшем окне крестики. Я ему не мешала, пусть в кой-то веки о своем поведении подумает человек.
Но оказалось, он думал не о том. Через минуту повернулся ко мне, сказал хмуро:
— Давай тогда все чипсы сейчас доедим?
— Что? — не поняла я.
— Ну … в тюрьме у нас ведь их отнимут? Лучше съесть на всякий случай.
Я только кивнула. А что еще мне оставалось.
***
А ведь начиналось все не так плохо.
Мама уехала на утакси в аэропорт еще без пятнадцати шесть. Даня, понятное дело, спал, я вышла полусонная в коридор и там, не приходя в сознание, послушала все снова: и про билет, и про деньги, и про подарки для бабушки, и где газ и воду перекрыть. Как будто до этого тридцать раз мне это все не говорили и не писали.
Потом вернулась в теплую кровать и еще поспала почти полтора часа.
Когда я проснулась снова, в квартире было непривычно тихо. Ничто нигде не журчало, не шумело, не звенело. Даня еще спал. От этой тишины я даже испугалась, что мы проспали, поезд наш уехал или уезжает, но нет. На часах было только 7:26. Целых четыре минуты до будильника.
До поезда — три с половиной часа. Мама, конечно, не хотела отправлять нас одних. По ее первоначальному плану она сначала должна была нас проводить, потом вернуться домой и перекрыть там все газы и жидкости, какие только можно перекрыть. А только потом ехать в свой аэропорт. Но за неделю всем прислали письма, что рейс на Луну-2 перенесли с вечера на утро. Пассажирам предлагали или смириться или поменять билеты на следующий рейс, через неделю. Маме через неделю никак не подходило, она же хотела сделать папе сюрприз к годовщине.
Вот так мы с Даней и стали самостоятельными.
Мелкий накануне храбрился и сто раз говорил, как он прекрасно поедет один к бабушке. Но, проснувшись в квартире без мамы, сразу сник и закуксился. Зубы чистил как мученик, щетку во рту еле двигал, она вся пищала от возмущения. Гель выплюнул почти нетронутым — я не знаю, как у него это каждый раз получается.
По-хорошему, надо было заставить его чистить заново, но я не стала, решила начать день с хорошего.
Сказала как можно приветливей:
— С чем тебе яичницу сделать?
Но Даня, видно, в мои кулинарные способности не верил. Буркнул в ответ:
— С яичком.
Мы поели — яичницу с яичком и тосты из утостера, который без мамы вел себя хуже, чем Даня. Один тост обжег до черноты, второй вообще уронил.
Вымыли посуду, все перекрыли, переключили соляру на сеть. Оделись. Проверили чемодан и рюкзаки. Проверили еще раз, переложили Юкки так, чтобы ему было уютно. Достали Юкки, потому что Даня решил нести его в руках. Мама прислала напоминание: «Не забудь билет. И брата».
Очень смешно, спасибо.
Вышли, впрочем, без опозданий, в девять ноль пять. На улице было хорошо, немножко сыро, но снег уже почистили. Чемодан на санном ходу катился как по маслу.
Мне мама тоже скинула денег на утакси, но я подумала, что мы с Даней и на троллее отлично доедем. Он для детей до двенадцати лет вообще бесплатный. А деньги можно и приберечь, мне как раз на Благословение Полной Луны не хватает. Капсула троллея подъехала через шесть минут:
— Доброе утро, пассажиры. Направление: Северный вокзал, одна пересадка. Погода: благоприятная.
И добавил почему-то:
— Надеюсь, у вас благоприятное настроение!
У Дани настроение было неясное. Он забрался с ногами в кресло, зайца-Юкки держал перед собой, как щит.
Когда мы уже поворачивали на проспект Изыскателей, вдруг спросил:
— А мы ведь к бабушке поедем мимо мамонта?
Я как раз в пятый раз проверяла, открываются ли наши билеты. Ответила:
— Ну да.
— А мы можем заехать посмотреть?
— Нет, – честно ответила я. Не люблю врать. — У нас билет без стыковок. Можем попросить бабушку, чтобы она нас свозила.
Вторая часть была уже не особо честная. Скажем прямо: вряд ли бабушка за неделю каникул раскачается съездить к мамонтам. С ней даже в бассейн сходить – целое событие.
Даня, впрочем, мне поверил. Кивнул серьезно.
Дальше мы доехали без происшествий, билеты открылись, мамина доверенность тоже, контролер пропустил нас к поездам. Уже в зале ожидания я все-таки устыдилась своей жадности и на оставшиеся деньги купила в автомате две большие пачки сверчковых чипсов, брату и себе. Заодно белок пускай добирает, а то яичницу утром только расковырял.
Когда поезд тронулся, на душе у меня заметно полегчало.Осталось то всего ничего: три часа сорок минут, а там нас бабушка встретит. Народу в вагоне почти не было, мы заняли целый отсек, разложили вещи на столе и креслах.
Конечно, расслабилась я рано. Уже через пять минут началось обычное дорожное: а дай мне чипсы, а дай йогурт с мультибактериями, а теперь дай попить, а почему у тебя чипсы лучше, чем у меня, а дай мне очки, а пройди мне уровень.
В двенадцать он, наконец, уснул.
Я выдохнула, поставила очки на зарядку, залезла в чат нашего дискуссионного клуба. Утром там было тихо, но вот ночью, пока я пыталась выспаться перед поездом, Стас с Тимом и Полиной обсуждали старую рок-музыку. Кидали клипы, древние-предревние, еще двумерные. И так они умничали — про басы, про какие-то невероятные тонкие гармонии, которых «сейчас больше не бывает».
Ужасно неприятно умничали, особенно Полина.
Стас, конечно, тоже, но не так неприятно.
В общем, я даже читать это все не стала, чтоб не расстраиваться. Свернула чат, сняла очки, потянула на себя плед с верхней полки, села поудобнее. Даня спал, угнездившись на своем сиденье, как в коконе, Юкки лежал у него на животе, уши свисали набок немного печально.
За окном непрерывно падал снег.
Я вздохнула, развернула чат снова. Написала:
Я: едем в поезде
Я: мимо мамонтов
Я: кто-нибудь был в заказнике? у меня тут мелкий требует мамонта.
Без особой надежды написала, понятно дело, мамонт не самая горячая тема. Но через пару секунд чат ожил. Мне ответил сам Стас!
Стас: ты правда веришь в эти сказки?
Я: а что?
Стас: никаких мамонтов нет
Стас: тебе что, родители не говорили?
Я: а ты откуда знаешь?
Стас: у меня брат там работал
Стас: это все показуха, для туристов.
Стас: вот
И прислал тридешку.
Всю кривую какую-то, с коптера что ли снимали? На ней был контейнер, крытый брезентом. Под ним — что-то большое, меховое. Шерсть длинная, но не очень густая, сквозь ворс немного виден шов. Потом камера ныряет куда-то в бок, а там рабочий в комбинезоне пинает ящик с какими-то пластиковыми каркасами. И голос за кадром: «Это вот у них "мамонт" называется. Реквизит для зоны импринтинга. Ха-ха».
Тридешка была короткая, секунд двадцать. Я посмотрела ее три раза. Стало как-то гадко. Не страшно, не печально — а именно гадко, будто мне под нос подсунули испорченный йогурт и сказали: «Кушай, девочка, это витамины».
Я уже хотела написать что-то в духе «ну и ладно», но Стас добавил:
Стас: ученые врут, как всегда
Стас: все в мире ради денег.
Стас: включай критическое мышление, Ника.
Я не стала отвечать, сдернула очки. Отвернулась к окну и немножко поморгала, чтобы слезинка впиталась обратно в глаз. Вот, выставила себя дурой перед Стасом. Сама виновата, конечно, не надо было вообще ничего им писать. На что я понадеялась? Дурацкий мамонт это вам не выпендрежные клипы от Полины. Дурацкий, дурацкий мамонт!
“Следующая остановка — поселок Черский” — объявили по громкой связи.
— Черский – это же где мамонт живет? — сразу спросил Даня.
Оказывается, он давно проснулся и вовсю крутил головой. Видно, впрочем, было немного — в нашем окне только наполовину белые сосны, одна за другой. Противоположное окно вообще залеплено снегом.
— Да нет там никакого мамонта! — сказала я. — Это шубы искусственные и палка от швабры! Не верь во всякие сказки!
— Откуда ты знаешь?
— Знаю! — рявкнула я.
Прекрасный аргумент, в дискуссионном клубе за него бы сразу поставили минус балл. Даня, к счастью, в клуб не ходил, поверил мне, завздыхал горестно.
Я ждала, что он начнет снова канючить мои очки или чипсы или воду, но он молчал, обиженно выпятив губу, только крепче прижимал к себе зайца.
Заревет что ли?
Я даже почувствовала некоторое злорадство. Во-первых, если бы не он, я бы так не подставилась с мамонтом. Во-вторых, не мне одной тут слезы лить из-за глупого меха на палке.
Хотя если сдать бабушке зареванного внука, ничего хорошего не будет, конечно.
Даня, впрочем, так и не заплакал, я отвернулась, стала смотреть в окно. Поезд ехал быстро-быстро и как будто немного поворачивал, дорога петляла, сосны и лиственницы вылетали навстречу одна за другой, как в древнем хороводе. Косой снег отпечатывался на стекле. Я достала чипсы, закинула несколько штук в рот, почти не чувствуя вкуса.
Кажется, я так и задремала с пачкой в руках. А когда проснулась, Дани нигде не было! Сначала я испугалась так немного, не в полную силу. Подумала, что он пошел в туалет или обиделся и ушел в соседний блок, и там теперь рассказывает с какой ужасной сестрой приходится жить.
Но все равно, конечно, вскочила, побежала по вагону. Поезд стоял, за нашим окном по-прежнему был лес, противоположное по-прежнему залеплено снегом.
Соседей у нас все еще было немного, и большинство, видно, ехало до Синего мыса. Так что почти все спали. Один мужчина в середине вагона читал книгу, но на мои вопросы про мальчика! маленького! в сером шарфе! только плечами пожал.
Я пробежала весь вагон в одну сторону, потом в другую, проверила туалет: открыто, в унитаз Даня при всем желании не провалился бы. Проверила дверь в следующий вагон: закрыто, “вашего доступа недостаточно”. Перед глазами все уже плыло.
Я вернулась в тамбур, нажала на входную дверь: вот она подалась сразу, отъехала мягко и беззвучно. “Поселок Черский” – прочитала я на табличке посреди перрона.
А вокруг все было белое-белое, не серое, не желтое, а белоснежное, как будто кто-то выкрутил светоползунок на самый максимум. И прямо сквозь эту белизну шла цепочка маленьких следов.
По диагонали через перрон, к другому поезду.
Я бросилась по следам, вскочила на подножку. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь открылась, я впрыгнула в тамбур. Там было полутемно, и после ослепительной снежности я заморгала. Пахло железом и даже углем — как у бабушки в старой бане. Вагон был не пассажирский, а грузовой. Или, может, переделанный из грузового, не знаю. Почти пустой, только в углу была навалена какая-то техника в чехлах, и вдоль стены — закрепленные ящики.
А посередине, как ни в чем не бывало, стоял Даня. Даня! С Юкки под мышкой.
От облегчения у меня даже в ушах зазвенело. Или это кровь прилила обратно в мозг, не знаю.
Даня обернулся на меня коротко, как будто и не удивился. Что-то высматривал в окне на противоположной стороне.
— Ты что, с ума сошел? — только и спросила я.
— Не сошел. Давай посмотрим на мамонта.
Я уже открыла рот, чтобы сказать все, что думаю, но в этот момент поезд дернулся и плавно поехал. Вообще без предупреждений, не то что наши пассажирские вагоны с их «у вас есть шесть минут до отправления», «у вас есть три минуты до отправления» Нет, этот разогнался сразу, очень быстро.
Я только и успела бросить последний взгляд на наш старый вагон с его уютными желтыми окнами.
В том вагоне остались все вещи: и чемодан, и подарок бабушке, и вода, и обе наши шапки! И мои очки, которые я поставила заряжаться, и Данькины, которые я у него забрала в воспитательных целях. Они, конечно, с детским доступом, но бабушке написать — хватило бы.
Ладно. Что теперь уж сокрушаться. Теперь надо просто принять факт, что мы очень быстро едем в грузовом вагоне хрен пойми куда. А с собой у нас только плюшевый заяц и почти полная пачка чипсов, которую я все это время, оказывается, держала в руках.
Я поежилась. В вагоне, конечно, было теплее, чем снаружи, но гораздо, гораздо холоднее, чем в пассажирском, окна все заиндевели, по ногам бежал сквозняк.
Даня тем временем переключился на технику в чехлах.
— Это же бензопила? Раз, два, три, четыре… Зачем им столько?
— Мамонта твоего стричь, — ответила я хмуро.
Я тоже не знала, зачем. Подошла к ящикам — на первом крышка была плохо прижата. Поддела ее, заглянула внутрь: шкуры. Толстенные, с длинным рыжевато-серым ворсом. Ого!
— Вот он, твой мамонт,— сказала я. — Давай смотри.
Он послушно подошел.
Даня никогда без боя не сдавался, но тут факты были налицо. В дискуссионном клубе команда противника бы уже признала поражение. Так что мелкий рассмотрел шкуру и сразу сник.
Радости от победы я, впрочем, не испытывала. Одно дело, когда видишь обман в чате на тридешке, и совсем другое — когда вот так, своими глазами.
Ничего веселого в этом нет, вообще ни капельки.
Люди ведь верят в мамонта. Не только малыши, как Даня, но и взрослые. Они и деньги жертвуют на все эти краудфандинги, а ученые вон как с ними.
Чтобы хоть как-то подбодрить себя, я поддела мелкого:
— Вот видишь! Я тебе когда-нибудь врала?
Он, конечно, сразу сказал:
— Врала!
— Когда же это?
— В прошлом году ты мне сказала, что если ртом подышать на буране, то умрешь. А я уже тогда подышал.
Тут крыть мне было нечем, я сдалась.
Но Даню, похоже, даже перепалка не утешила. Он повернулся к окну и заморгал быстро-быстро, как будто готовился зареветь.
— Эй, ты замерз? Иди ко мне.
Я достала шкуру из ящика, закрыла крышку, завернулась в мех, как патриций. Даню взяла на колени, прижала к себе, шепнула на ушко:
— Ну чего ты? Это просто здесь ученые врут. А в других местах, может, и не врут. Может, делают настоящего мамонта. Или ты сам вырастешь, станешь ученым и сделаешь своего. Лучше всех. А сейчас нам главное — не замерзнуть тут.
И мы правда не замерзли.
Наоборот, уселись довольно уютно. Юкки сунули Дане под голову, ноги втянули под шкуру, руки спрятали в рукавах. О бабушке и о том, что она подумает, не найдя нас в вагоне, я старалась пока сильно не думать. И о бензопиле тоже. Колеса стучали быстро-быстро, в окне мелькало серое и белое. Напряжение чуть отпустило, снова захотелось спать.
И вот тут Даня и спросил:
— Нас теперь посадят в тюрьму?
***
Поезд остановился так же резко, как и тронулся.
Дверь открылась сама, с тихим шипением. Холод ввалился внутрь и сразу заполнил собой все. Я накинула Дане на голову капюшон, и мы вышли на маленькую, почти игрушечную платформу. Все было в снегу буквально по уши, вдалеке виднелись низкие строения под прозрачными куполами. Снег тут был еще не слежавшийся, морозный, так и хрустел под ногами. Воздух пах чем-то колючим и озоновым, совсем не так, как в городе.
Поезд встречали два робота-погрузчика, и с ними одинокий мужчина в серо-белом комбинезоне, с чемоданом и планшетом в руках. Молодой, или во всяком случае не очень старый — точно до тридцати.
Увидев нас, он вытаращил глаза, как будто мы были галлюцинацией. Потом медленно подошел.
— Эм. П-простите… вы кто?
Я набрала воздуха в грудь. Стала объяснять сбивчиво:
— Извините, мы случайно. Мы не специально. Мы думали, это пассажирский вагон, а он сразу поехал. Мы уедем сами. Нам нужно только бабушке написать, чтобы она не волновалась. Можно нам очки или хотя бы планшет?
— Мы все знаем, что вы врете про мамонта. И про шкуры, и что все ради денег. Отвезите нас домой, и мы никому не скажем! — вступил мелкий одновременно со мной.
И добавил, будто это все объясняло:
— Я Даня. А это моя сестра.
— Все знаете? — спросил высокий.
— Все! — отрезал Даня.
Мужчина вздохнул так устало, как будто, к нему тут такие Дани каждый день ходили, и не по одному, а целыми классами.
Ответил:
— Насчет денег я ничего не знаю, это не ко мне. И насчет шкур тоже. Но мамонт у нас есть. Пойдемте посмотрим, если хотите.
Все это было странно, и я все еще не совсем отбросила мысль, что он сумасшедший или нас тут убьют и распилят. Но на мамонта смотреть мы пошли. Главным образом потому, что оставаться на платформе было глупо.
И к тому же очень холодно.
***
Мужчина представился по дороге:
— Я Андрей, младший научный. У нас все на конференции в П-петербурге, а я остался, дежурил сегодня. Вот и додежурился…
Мы шагали по утоптанной дорожке к зданию с прозрачным куполом. Даня шел рядом с Андреем и все пытался забежать вперед:
— Мамонт далеко? Он живой? А он умеет реветь?
— Он не ревет, — сказал Андрей. — Он пищит пока. Очень тихо.
— Как хомяк? — ужаснулся Даня.
— П-почти.
Внутри станции было тепло, даже слишком. Пол блестел, все светилось приглушенным голубым, пахло не больницей и не лабораторией, а чем-то как в теплице — землей, мхом, слегка водой. Пока мы снимали куртки, Андрей аккуратно закатил чемодан куда-то в угол.
Спросил:
— Родственники у вас есть? Связаться с кем-то надо?
— Надо, — сказала я. — Бабушка нас ждет на станции.
— П-понятно. Мобильная здесь плохо ловит. Сейчас дам вам терминал. А вечером поедете обратно в Черский, не на п-поезде, на снегокате. Хотите?
Даня, конечно, хотел.
Андрей подвел нас к стойке с полупрозрачным экраном. Подтвердил что-то своим пропуском, открыл мессенджер, и я смогла войти по отпечатку и вбить сообщение бабушке.
Написала только самое основное: что мы живы, что приедем вечером, когда – я еще напишу. Оставалось надеяться, она не сильно испугается, когда прочитает.
Пока я писала, Даня бегал по комнате, заглядывал в одно окно, потом в другое. — А где он? Мамонт?
— Придется немного п-пройти, — сказал Андрей. — Мы держим его ниже по склону, на снегу. Это важно для адаптации. Иначе кожа слишком пересушивается. И шерсть не растет, как надо.
— А для чего он вообще нужен?
Ну прямо топ три внезапных вопросов от Дани. Я хихикнула.
Андрей, впрочем, молодец, не растерялся. Пожал плечами.
— Сложный вопрос. Для науки. Для … п-прогресса. И да, в том числе, чтобы запереть метан.
— Метан?
— Да, это вредный газ. Он там, внизу
— Где мамонт?
— Нет. Мамонт сверху, на снегу. А вот под снегом — вечная мерзлота. Там как раз метан.
— Он страшный? Он может, как Веном, во всех вселяться? Люди из-за него сходят с ума и плачут?
— Да нет, никуда он не вселяется, — вздохнула я. — Метан — это простейший углеводород. Нам в школе рассказывали. Он вообще…
— Дура! — перебил Даня. — Кто ж будет в школе такое рассказывать? Это же секретно. Это опасно! А мамонт, он раз —и сразу затопчет этого метана?
Андрей даже хмыкнул, но всерьез объяснять ничего не стал.
— Скоро сами все увидите.
***
К мамонту мы шли минут пятнадцать. Не то, что далеко, но как-то … медленно. Снег сверху насыпался свежий, по дорожке шли след в след: Андрей, потом Даня, я последняя. Ноги проваливались. У Дани, видно, снег попадал за ботинки, и он то ежился, то подпрыгивал на ходу, как кенгуру. Я молчала, хотя и сама уже не чувствовала пальцев в варежках.
По бокам были огороженные участки с другими животными. Андрей сказал, что это местные обитатели — их подселяли постепенно, чтобы экосистема шла правильно, по слоям, как в пироге. В первом загоне стояли туры — темные, с массивными лбами, они смотрели на нас с ленивой осторожностью. Один поднял голову, встряхнулся — с него посыпался снег. Вокруг него бродило трое телят, неказистых и неуклюжих, как маленькие броневички.
— Это что? Коровы? — спросил Даня.
— Прародители коров, — сказал Андрей. — Их почти не осталось в живой природе. Мы вывели их по древней ДНК.
— А они добрые?
— Пока не трогаешь — да. Но вообще, не очень.
Через пару минут был загон со снежными баранами. Они стояли, сбившись кучкой, и пыхтели в пар. У некоторых на рогах висел иней, как украшение. Один маленький барашек взбрыкнул и с разбега сиганул в сугроб — вынырнул весь в снегу, как пельмень из муки. Даня прыснул — кажется, в первый раз за все утро.
Но смех его быстро стих. Мы все подмерзли, даже Андрей начал потирать руки и ускорил шаг. Воздух стал суше, и чувствовалось, как он режет горло, когда вдыхаешь. На щеках пощипывало, снег хрустел под ногами, и не переставал сыпать сверху — мелкий, колючий. Он набивался в капюшоны, в рукава, в сапоги. Я начала злиться — даже не на снег, а на ситуацию вообще. На придурочного Даню, на маму, на себя.
На все человечество, которое решило восстанавливать мамонтов именно в Якутии.
— Мы скоро? Андрей кивнул.
— Да, почти пришли. Вон за тем куполом. Осторожно, здесь скользко.
Мы свернули с основной дорожки — и снег снова стал рыхлым, по колено. Даня взвизгнул и вцепился в мой рукав. Я почти потащила его на себе, сердясь, дрожа, облизывая пересохшие губы.
А потом между двумя куполами открылся просвет. И стало видно.
Мамонт стоял за прозрачным ограждением в открытом вольере. Над ним медленно кружил обогреватель на длинной телескопической штанге — вроде фонаря, только вместо света от него шел едва заметный пар.
Сам мамонт был... большой. Не "ого-го" какой огромный, а именно что большой — как старая машина, как дачный домик на колесах.
Шерсть у него была длинная, серая с рыжиной, но не гладкая — местами клочьями, местами как будто еще не доросла. Ноги терялись где-то в шерсти. Хобот торчал немного вбок. Глаза были грустные.
Но он был живой, точно живой!
Я мысленно упала в обморок. Встала.
Даня наоборот как будто не удивился. Деловито прошел вдоль забора туда, сюда.
Спросил:
— А где бивни?
— Не выросли пока. Ему ведь только два месяца.
— А как его зовут? — спросила я.
Андрей замялся.
— Вообще, это девочка. Рабочее название — объект М-4.
— Она же не робот, — фыркнула я.
— Это научный протокол, — пробормотал Андрей. — Кстати, о шкурах…
И показал рукой влево.
Рядом с вольером, под вторым куполом, стояла странная конструкция. Как будто кто-то грубо слепил мамонта из пластилина, как Даню заставляли в детском саду. Только этот был ростом с полдома.
Андрей что-то нажал, и конструкция чуть пошевелилась. Тело обтянутое шерстью, вместо морды — круглый белый щит, из которого глядели две камеры-глаза. Бивни — изогнутые, каждый размером с самого Андрея.
— Это что?
— Робо-мать, — ответил Андрей. — Импринтер.
— Что? Какой принтер?
— Импринтер. От слова импринтинг — обучение через эмоциональные связи. В общем, мы сделали робота, чтобы мамонт думал, что это его мама. Она пахнет шкурами, кормит молоком, поет записи теплых звуков, роет снег, показывает ему, как быть мамонтом.
— Разве это сложно? — спросила я. — Быть мамонтом.
Тоже мне, наука. Небось ЕГЭ мамонты не сдают. Профориентации у них тоже нет… За братом-придурком присматривать не надо.
— Довольно сложно, — вздохнул Андрей. — Но еще хуже то, что мы и сами не знаем точно. Когда учат тигрят, им показывают видео с тиграми в дикой природе. Или ученые могут переодеться в тигра и что-то показать. Или робота обучить на видео с тиграми. А тут мы действуем почти вслепую. Пока получается… так себе, средне.
— А ее настоящая мама где? — спросил Даня.
Оказывается, он все это время слушал. Я-то думала, уже примерз к забору, рассматривая своего мамонта.
— …нет у нее мамы. И быть не может. Мы ее вырастили из …
— Из зуба?
— Почти. Из ядра клетки. Клетку взяли из самки мамонта, которая сохранилась в вечной мерзлоте. Получилось у нас тогда девять эмбрионов. Это вот … четвертый.
Четвертый.
Тут я поняла кое-что. Кое-что такое, от чего в животе стало холодно.
Если это М-4, значит, М-1, М-2 и М-3 уже… трупы?
Андрей кивнул, словно прочитал мои мысли.
Ответил вполголоса, чтобы Даня точно не услышал.
— С третьим было хуже всего. Он долго держался, уже начал рыть снег. А потом просто лег и перестал вставать. Очень это все было тяжело. Поэтому этой мы … пока не давали имя.
— И никому не рассказываете про нее? – спросила я.
Андрей кивнул.
— Никому, — сказал он. — Пока мы не уверены, что все получится. Пусть уж лучше думают про шкуры.
— А она … как?
— Она пока лучше всех. Мы же каждый раз учитываем ошибки, в молоко теперь добавляем больше витаминов, и даже … в общем что-то вроде мамонтовых антидепрессантов добавляем. Но все равно она довольно вялая. Двигается мало. Аппетит тоже не очень, молоко неплохо ест, а вот траву похуже. И стоит все время возле робо-мамы, как будто ждет чего-то.
Андрей продолжил говорить про микробиом в кишечнике, и про то, что, правильный мамонтовый микробиом сформируется только если есть траву и достаточно двигаться.
Я уже слушала не очень внимательно. С одной стороны было очень жалко бедную мамонтишку, у которой совсем никого нет, кроме трех братьев, которые умерли, и очень криповой матери. С другой стороны я прикидывала, как попросить у Андрея очки, и откуда лучше записать тридешку, чтобы отправить ребятам в чат…
Интересно, что скажет на это Стас? Шах и мат, скептики.
В этот момент раздался крик.
— Стой! — закричал Андрей, но Даня, конечно, не остановился.
Пока я слушала Андрея, пока мы стояли у ограждения, он тихо, как котенок, перелез в вольер. Как сумел — не знаю. Может, пролез под сеткой, может, нашел щель между створками. Но когда я увидела его — он уже стоял внутри, по колено в снегу, с Юкки под мышкой.
— Даня! Даня! Даня! — орала я.
М4 подняла голову.
Я почувствовала, как в груди что-то щелкнуло, как при падении с высоты. Голова закружилась. Андрей метнулся вперед, ударился плечом о калитку.
— Закрыто! — выдохнул он. — Твою мать!
— ДАНЯ, НАЗАД! НЕМЕДЛЕННО! — кричала я, но голос звучал будто из-под воды.
М4 тихонько замычала и сделала шаг. Снег с ее спины брызнул в разные стороны, хобот поднялся, пошевелился, — и вдруг резко рванулся вперед.
Я вскрикнула. Андрей выругался. Перед глазами все плыло.Даня стоял на месте. Он весь вдруг стал маленький, совсем маленький, как в детстве, когда боялся грозы и громких звуков
Мамонтишка остановилась, замерла.
Отпустила хобот. Осторожно, как будто принюхиваясь, ткнулась в Юкки. Потом — в руку Дани. Пискнула еще раз, совсем тихо.
Потом присела возле Дани. Ноги под ней сложились, как конструктор, хобот опустился в снег. И Даня привалился к ее боку. И так они и сидели рядом, два бедных малыша.
Я не помню, как мы открыли калитку — кажется, Андрей вызвал кого-то по внутренней связи. Не помню, как бежала, как падала в снег, как хватала брата из рук Андрея.Помню только, как он сказал мне в ухо:
— Она не страшная, совсем не страшная. Он просто … очень одинокая.
***
— Может быть, ей просто не с кем играть? Ей нужны товарищи … братья и сестры.
Андрей поболтал ложкой в чашке чая.
— Я думал об этом, — вздохнул он после паузы — Но ведь мамонты в основном рожали по одному детенышу. Двойни были редкостью.
Мы сидели на станции на кухне. Ждали вечерний снегокат, а еще грелись и пили чай.
Всерьез обсуждать что шестилетний ребенок чуть не попал под ноги мамонту, как-то не вышло. Так что мы всех себя вложили в суету из-за чая. Андрей сначала долго искал нам чистые чашки, потом переживал, что нет никаких сладостей. В итоге достал коробку какого-то явно дорогущего мармелада в виде северных зверей. Я пожертвовала к столу остаток чипсов.
— С другой стороны, стада то были большими… Так что в теории малыш мог играть с другими детенышами. А еще нередко старшие братья и сестры оставались со стадом. В основном, сестры, конечно. Молодых самцов они раньше п-прогоняли. У них же был матриархат.
Голос у Андрея снова стал монотонным, научным, а парок над чашкой вился так уютно, что я почти потеряла нить. Но, услышав знакомое слово, вскинулась.
— Матриархат?
Воображение послушно нарисовало мамонтиху в розовой короне с горделиво поднятым хоботом.
Ну а что? Girl power, мохнатые!
— Да, стада обычно водила взрослая самка. Не старая, но такая, … возрастная матрона.
— А как вы это поняли?
Андрей немного растерялся.
— Ну, это понял не я, а Лев Дален из Стокгольмского Университета. И это, конечно, не стопроцентный факт, скорее п-предположение. На самом деле, ученые просто чаще находили останки молодых самцов. Из этого они сделали вывод, что во всякие засады и ловушки чаще п-попадали самцы. Значит, им не хватало опыта. Значит, скорее всего, их изгоняли. Они чаще становились добычей людей или п-падали.
Я посмотрела на Даню. Он увлеченно топил в чае мармеладного песца. Тоже так и норовит во всякие засады влезть и в ловушки.
У нас в семье, конечно, тоже матриархат. И дело не в том, что папа работает на Луне. Когда он еще служил на Байконуре, было так же. Но у нас самцов не изгоняют, ни старых, ни молодых. К счастью для Дани, а то бы его тело уже бы где-нибудь нашли.
Я задумалась.
Андрей тоже задумался, правда о другом.
— Мы сделаем еще робота п-поменьше для игр. Не маму, а брата или сестру, чтобы они вместе бегали, играли. Как раз пилы новые приехали, уберем стланик, расчистим им еще склон для игр. А еще я скажу начальству, что надо скорее выращивать остальных эмбрионов, чтобы было маленькое стадо. Тогда М4 уже сама сможет быть для них старшей сестрой.
И он стал рассказывать что-то еще про микробиом, который в стаде у всех станет лучше за счет взаимообмена. Видно ему самому этот микробиом был особенно важен. Я уже не очень сильно понимала, но, это, наверное, и не требовалось.
А потом, наконец приехал снегокат, и мы пошли собираться. Точнее, пошла я, потому что Даня уснул и его пришлось нести Андрею.
Уже надевая куртку, я спросила:
— Вы... расскажете кому-то, что произошло?
— Конечно, — кивнул Андрей. — Мы все документируем. Это же важно, это прецедент. Мамонт впервые наладил контакт... пусть даже не с другим мамонтом, но с кем-то.
— А вас за это не уволят?
— Не должны… Вообще, утром я и сам собирался уволиться, — ответил Андрей.
Его чемодан стоял тут же, под вешалкой. Вон оно как!
— А почему? – спросила я.
— Да как-то все казалось бесперспективным. Но теперь я п-передумал. Пока робота-брата не п-попробуем, точно не уволюсь.
Снегокат оказался крутой, не то, что у нас на даче. Даню мы посадили на среднее сиденье, пристегнули, укрыли. Он всего этого не заметил, спал уже совсем основательно.
Я села рядом, в подлокотнике был даже откидной терминал, так что я наконец, написала бабушке нормально. Ну, не полную версию, конечно, про то, как мы контакт с мамонтом наладили, не стала рассказывать. Бабушка, впрочем, держалась молодцом. Сказала, что уже ждет нас на станции, и что даже наши вещи из поезда успела забрать.
После этого я открыла чат со Стасом и ребятами, там никто не писал весь день. Так и висело обидное сообщение про критическое мышление.
Я тегнула Стаса и написала:
Я: ты что, правда не знаешь, что такое импринтинг? (удивленный смайлик)
Стас прочитал, но ответил не сразу, видимо, гуглил.
Стас: ты имеешь в виду обучение? через эмоциональные связи?
Стас: то есть шкуры нужны для…
Я: извини, в чате не могу ответить в деталях!
Я: но думаю, ты все правильно понял.
И что бы вы подумали. Уже через минуту этот умник написал мне в директ! Я решила, что отвечать сразу не буду, пусть помучается.
Посмотрела на Даню, он немного проснулся и тер левый глаз. Пробормотал сонно:
— А Андрей ведь мамонта по зубу восстановил?
— Ну, почти, — вздохнула я.
Если честно, не совсем я поняла про это выделение ДНК, решила дома прочитать получше. А то мелкий же теперь не отстанет.
Но мелкого волновало другое:
— А мы можем им мой зуб отправить? Чтоб, если что, они меня тоже восстановили.
Ответить, впрочем, я не успела. Даня снова уснул.
За окном было уже совсем темно, но я знала, что там по-прежнему заснеженные сосны и лиственницы, а дальше за ними — заснеженные холмы. И там, в далеком вольере, сидела малышка с длинной шерстью и грустными глазами. Малышка, которой скоро придется стать старшей сестрой для целой толпы других малышей.
Да уж, нелегко тебе придется, милая М4, вздохнула я.
Но знаешь — может быть, тебе это и понравится.
