​Защитное стекло

Вы никогда не задавались вопросом, почему старые рисунки в картинных галереях застеклены? Нет, ведь вы уверены, что это нужно для защиты бумаги. Никто не помнит уже истинных причин, никто, кроме меня...

Было это в давние времена, когда руки мужчин и женщин мозолились от тяжелого труда, а в сердцах полыхали болезненные страсти, которых мы, тепличное поколение, не ведаем.

Жил в ту пору в грязном и невежественном городе один юноша. Совсем мальчиком он устроился мыть палитры в ремесленном цеху живописцев, а с годами стал там законным подмастерьем. Он писал подмалевки к будущим картинам, набивал холсты на подрамники и постоянно марал свою доску для набросков портретами всех, кого видел. Учитель его многозначительно хмыкал, глядя на работы юнца, но в мастера не приглашал — не заслужил еще.

Но настала седьмая весна, как ноги мальчика впервые переступили порог цеха, и заметил наставник дурную перемену в набросках ученика. Все лица на его доске сменились одним — женским и непростительно похожим на дочку графа. И даже подмалевки к картинам стали грязными и неровными, и даже гвозди, которыми прибивался холст к подрамнику, ходили теперь ходуном.

Потерпел мастер месяц, потерпел другой, но на третий обратился наконец к влюбленному дураку:

— Послушай меня, сынок. Ежели ты продолжишь и впредь графиню свою везде малевать, так лучше уж сам подобру-поздорову уходи. Мне твои руки надобны да глаза, а не дурь юношеская и похоть.

Ученик залился краской и потупил взгляд.

— Не удается мне ее лик. Как не рисуй — все не то.

— Разве ж? Я прекрасно узнал.

— Нет, мастер, — вздохнул юноша. — Лишь тогда смогу я успокоиться, когда изображу ее в цвете и красках. А ежели нет у меня такого шанса — то видать, и правда мне лучше уйти.

— Ну, ты не горячись. Скажи-ка лучше — а пытался ты в цвете ее писать?

Пуще прежнего покраснел парень.

— Да, — признался он. — Портрет ее запрятан в каждом подмалевке. Очи ее глядят на меня из каждой вашей картины.

Замахнулся художник жилистым кулаком, чтоб ударить нерадивца, но сдержал руку и лишь погрозил.

— Что ж не любо тебе было в тех портретах? — спросил он.

— Не те цвета. В них нету жизни. Румянец ее щек, ее пурпурные губы и алые косы — разве можно их передать ржавой крошкой? А белилам — как им сравниться с мрамором кожи? Или саже — с чернотой ресниц и глаз?

— Ты ослеплен влюбленностью и видишь самоцветы вместо гальки.

— Я вижу суть. Но ваша правда в том, что я негодный подмастерье. Мой ум занят лишь мыслями о том, как раздобыть нужные цвета. Позвольте, мастер... я уйду на три дня и три ночи и возьму с собой лишь лоскут холста, доски и гвозди для подрамника и самую простую кисть, которая точно вам не понадобится. Я возвращусь с портретом и чистой головой, и ежели картина будет хороша, я расскажу, как мне удалось получить эти краски, а вы позволите мне вернуться к работе.

Наставник согласился на эти условия и дал ученику то, что тот просил.

В первую ночь юноша отправился за город и собрал белые цветки жасмина, растущие в садах знатных господ. Он растер нежные лепестки в пальцах, смешал с серебристым дождем, и, обмакнув кисть, написал лицо и шею. Они лучились в темноте, как полная луна.

На вторую ночь он остриг свои кудри и бороду, успевшую стать довольно густой, и долго рвал их волосок за волоском, обращая в вороную пыль. Он спустился в самые темные подворотни города, чтоб нанести линии ресниц и кружки глаз. Он мог писать этот портрет вслепую, так что тьма лишь помогала ему. И той же черной пудрой он покрыл фон картины.

Но что послужит алым рассветом, который пробудит красоту графини? Что наполнит цветом ее румянец, губы и локоны? Он знал, что лишь один нектар на это способен, и имя ему — кровь.

И третью ночь художник провел, разрезая себе руки старым гвоздем и раз за разом нанося животворящую краску. Она впитывалась в полотно, оставляя едва заметные следы, но портрет под этими мазками расцветал.

Утром последнего дня, едва держась на ногах от слабости, юноша любовался своей картиной. Молодая графиня взирала на него, точно из-за оконной рамы, надменная и слегка лукавая.

— Она должна это увидеть! — воскликнул он, но голос его звучал слабо.

Он оправился к знатному дому, где жил граф с семьей, и постучал в дверь. К его счастью служанка согласилась позвать дочку графа, и вот застучали каблучки по паркету.

Но черные глаза презрительно сузились при виде грязного и бедного художника, и девушка отвернулась, не бросив и взгляда на картину. Как ни умолял ее художник, она не снизошла до его просьб. И с каждой каплей безразличия, что она источала, подрамник в его руках становился все холоднее и тяжелее.

Прижимая его к груди и едва не сгибаясь под весом, юноша побрел восвояси, к мастерской, но добраться туда ему было не суждено.

На следующее утро наставник вышел искать его и нашел безжизненное тело в квартале от цеха. Окоченевшие пальцы сжимали холст с восхитительным портретом, а крупные серые крысы осторожно покусывали эти пальцы.

Старый художник приблизился и протянул руку, чтоб дотронуться до шедевра, но одна из крыс успела сделать это раньше него. И с пронзительным писком ее трупик повалился набок.

Вот как началась эта история. А дальше — всякое рассказывают. Одни говорят, что наставник все же не выдержал и коснулся полотна, до того притягательна была девушка на портрете. Если так — он скончался на месте.

Другие рассказывают, что старый художник был осмотрительным и прагматичным, и он выставил картину на продажу, добавив предупреждающую надпись: «Не касаться». Граф купил этот портрет и подарил дочери, и она любовалась собой, как в зеркало, а затем дотронулась до холста.

Третьи добавляют, что картина много путешествовала и погубила немало жизней, пока один предусмотрительный джентльмен не застеклил ее полотно. Вскоре он стал закрывать от пальцев и другие произведения — просто на всякий случай. И вот, родилась традиция.

Так что в следующий раз, когда увидите, что между вами и полотном преграда — будь то стекло или натянутая лента — знайте: это не картину защищают от вас, а вас от нее.