Первая

Нашедшего выход затаптывают первым.

(Народная мудрость)

Перед тем, как постучать в дверь отдела кадров, Ника глубоко вздохнула. Спокойствие как щит от любопытных глаз и носов, жадно вынюхивающих в ее личной жизни, давалось ей нелегко. Надо терпеть, сделать каменное лицо – она должна выдержать хотя бы два года.

– Здравствуйте, Екатерина Николаевна.

Кадровичка почти неприкрыто скривилась на Никины джинсы.

– А вы не торопитесь.

Ника пожала плечами. Дурак завяжет – умный не развяжет. Последствия наивности, с которой продажник поймал порно-баннер, ей пришлось разгребать все утро. Объяснять это не хотелось совсем.

– Вероника Владимировна, в вашей...

– Вадимовна.

– Что?

– Я Вероника Вадимовна, – ровным, как свежий асфальт, голосом поправила Ника. Уже понимая, что скорей всего зря.

– Очень хорошо, – с явным ударением на шипящих подтвердила покрасневшая собеседница. – Собственно, как раз об этом я и хотела поговорить.

О, черт! Неужели..? Надо держать удар, выбрать среднее, прогнуться перед ней нельзя, но если слишком явно дать отпор...

– Вы меняли свои данные, конкретно фамилию, не один раз, как указали, а дважды. Как вы это объясните?

Да. Оно. У Ники мгновенно все заледенело внутри и сразу одновременно зашевелилась злость.

– Я была замужем, – тоном, которым она обычно диктовала дочери трудные слова. – Неудачно. Развелась.

– Дважды? – Екатерина Николаевна даже не попыталась скрыть недоверие. И какое-то ядовитое торжество – наконец-то она уела эту выскочку.

Ника снова пожала плечами, мысли метались от страха к брезгливости.

– Почему ваши неудачные браки совпали с вашими поездками за рубеж? В недружественные страны?

– Как раз хотела отвлечься, – получилось резче, чем хотела она сама.

– Странные у вас развлечения. Почему вы только в одном случае заменили все документы?

Да чтоб тебя!

– Потому что оформлять очень долго, – Ника усиленно старалась держаться нейтрального тона. – И если вы посмотрите, как раз тогда родилась моя дочь. Тогда я ещё здесь не работала.

– Я смотрю, у вас на все есть ответ!

– Я нарушила какие-то правила? Или есть претензия к моей работе?

– Мы не одобряем сотрудников, которые скрывают информацию о себе. Вас проверит служба безопасности. Можете идти.

Весь остаток дня Никин мозг работал в многозадачном режиме. Даже отвечая на звонок дочери, она подспудно думала – докопаются или не докопаются.

Отполированный по последней моде джип, кажется, с бронированными стеклами, раздражённо сигналил на ее развалюху. Ничего, дорогой, потерпишь. Ника подбросила в воздухе подбежавшую дочь, та взвизгнула от восторга.

– Please, again! *

Ева для своих пяти лет была высокой и уже довольно тяжёлой.

– Enough, dear. You mother tired. **

Девочка скорчила гримасу, но уже через минуту на смеси русского и английского тараторила о событиях дня. Дежурная наставница, как они здесь назывались, с улыбкой подтверждала ее успехи.

– Мам, я не хочу сегодня на тренировку! Спать хочу!

– Надо, малышка. Если тебя кто-то решит обидеть, он не будет спрашивать, хочешь ли ты спать. Просто надо.

– Ну мам!

– Ты сможешь пристегнуться сама?

Ее дочь должна вырасти бойцом. Рано или поздно, а даже скорее рано все вскроется.

Сидя в раздевалке и демонстративно воткнув наушники, Ника смотрела куда-то в стену. Воспоминания в голове кружились, как осколки мозаики, и какой из них собрать связный узор – непонятно.

В свое время Ника собиралась стать врачом. По стопам и при полном одобрении родителей. Куда ещё поступит дочь дантиста и пластического хирурга? Стас был ее однокурсником, но старше на три года – успел поработать санитаром. У них не было классической сумасбродной студенческой любви, скорей взаимный интерес, дружба, перешедшая в нечто большее. За чашкой остывшего кофе, над смятыми листами с формулами и диаграммами им было не хуже, чем в постели.

Ника могла доверять Стасу как никому другому. Именно ее откровенный рассказ о диагнозе, поставленном с шестнадцати лет, проложил русло для их идей.

– Вот ты не сможешь выносить ребенка. Хорошо! Так почему это должно тебя ограничивать? То есть, если ты сама хочешь.

– Хочу. Причем от тебя. Но не обижайся, даже папа со своими связями не обойдет запреты этической комиссии. А умирать я не готова.

– Об этом и речь! Это же мракобесие, Ника! Ты помнишь в феврале, как кричала та девушка, когда после двух суток схваток ей всё-таки сделали операцию? Выяснилось, что ребенок даже не встанет больше, асфиксия необратима. От всего этого могли бы ее избавить.

До сих пор, вспоминая это, Ника не могла удержать озноб. Они со Стасом все больше увлекались и друг другом, и своими идеями. Двадцать первый же век! Стас очень неосторожно, как она до сих пор думала, начал искать единомышленников.

Они учились на четвертом курсе когда их группа энтузиастов была объявлена нежелательной для государства. Подрывной, опасной, нарушающей естественный процесс и божью волю – чего только о них не говорили и не писали! Ника только благодаря усилиям и связям родителей отделалась годом домашнего ареста и пожизненным запретом на медицинскую практику. Стас и ещё десяток получили самые настоящие сроки.

Ника переучилась на айтишника. И только после смерти отца и матери разыскала Стаса в сети. Он оказался упрямее, чем она. Уехал за границу и там всё-таки стал врачом. Не просто так, а в знаменитом на весь мир центре ЭКР. Экстракорпоральной репродукции.

Хватило ли ей тогда осторожности? Продажа почти всего имущества родителей, два мучительных года когда она добивалась визы. Стас был женат, Ника даже познакомилась с Лесли. Но всё–таки биологическим отцом Евы стал неизвестный донор. Стаса тоже коробила мысль, что его дочь могла бы жить в такой варварской мракобесной стране. Лесли даже не пыталась ревновать и на пару с мужем убеждала Нику остаться. Их сын, трехлетний Виктор, тоже был выношен искусственной маткой.

Может быть, она была права.

Ника не могла себе позволить прожить по туристической визе все девять месяцев. Стас и Лесли высылали ей всю информацию. Выбирать плюс-минус день рождения дочери было невероятно как сон. В окна корпуса стучал весенний дождь когда рыженькая, как сама Ника, девочка громко и недовольно закричала.

Официально Ева была дочерью суррогатной матери. Это не преследовалось по закону, если было сделано за границей. Но вполне достаточно чтобы на них смотрели косо.

Ника переехала, сменила работу, постриглась и перекрасила волосы. Хватило ли всего этого? Уйти с нынешней работы она не могла, слишком дорого стоил частный детсад Евы и выплата кредитов. Пока у них связаны руки.

Одна из матерей привела с собой пушистого шпица. Собачка имела шумный успех и была наглажена и осторожно затискана минимум на неделю вперёд. Ева долго не хотела уходить.

Обещанная проверка длилась больше четырех месяцев и изрядно потрепала Никины нервы. Тяжелее всего было ждать и вести себя как ни в чем не бывало. Со службой безопасности ей пришлось иметь дело три раза, и каждый раз исключительно по делу. Впрочем... Может, и не только – но подозрения у нее возникли намного позже.

Оно или не оно?

– Здравствуйте, Дмитрий Сергеевич, – ее взгляд метнулся из стороны в сторону.

Рядом с начальником кадровичка – ее прямо-таки распирает от торжества, пытается сдержаться и не может. Да, это оно. И чуть сзади – кто-то серьезный, может, даже и следователь. Слишком уж неприметный, явно специально – поза, лицо, одежда.

– Вероника Вадимовна, не будем ходить вокруг да около. Вы сами специалист и должны понимать, что все тайное рано или поздно становится явным. Ваша девичья фамилия Михеева?

– Да, – Ника сама услышала какой мертвый, пластмассовый у нее голос.

– Кто отец вашей дочери? – эсбэшник сохранял прямо-таки юридическую вежливость.

– Это личный вопрос.

– Вероника Вадимовна, мы не дети. Речь идёт о серьезных вещах. Вы не сообщили достоверные сведения о себе. Учитывая обязательство о неразглашении, которое вы подписали при приеме на работу... У вас могут быть большие неприятности.

– Какие? – пока все шло предсказуемо. – Ни в одной из анкет нет ни слова лжи. Я была Пономаренко, теперь Шабалина. И да, я мать-одиночка. У Евы прочерк в свидетельстве.

– Вы же понимаете, что закон о семейных ценностях даёт нам право задавать вопросы. Вы рожали Еву? Вас могут направить на медицинское освидетельствование.

– А как это связано с моими рабочими обязанностями? Если я что–то нарушила или допустила ошибку, скажите.

Дмитрий Сергеевич и безликий чуть примерно переглянулись.

– Вы слишком много себе позволяете, на грани иска за аморальную пропаганду! – Кадровичка всё–таки не сумела промолчать. – Посмотрите на себя, вы ходите как мужик! Вы точно женщина? Живёте одна, в часовню фирмы ни разу не зашли.

– Екатерина Николаевна, – негромко, совсем легко сказал неприметный, но этого хватило.

– Вероника Вадимовна, вы решили запираться до конца? Тогда посмотрите сюда.

Безликий протянул ей планшет. Нечеткая, но вполне узнаваемая фотография Ники, ещё с длинными волосами, с ребенком на руках. Судя по всему, кадр с камеры видеонаблюдения. Голова на фото в красных штрихах – выделены и показаны биометрические показатели лица.

– Вы сами должны прекрасно понимать что распознаванию лиц доверять можно. Вас сняли выходящей из здания организации, признанной в нашей стране запрещённой. Вы в свое время чудом избежали наказания за трансгуманизм.

Да пошел ты! От отвращения у Ники свело губы.

– Я не нарушила ни одного закона. Вы сами сказали, что это здание центра ЭКР. Таких у нас нет, их нет в нашей стране.

– Уважаемая Екатерина Николаевна была несдержанна, но она сказала правду. Вам легко можно предъявить обвинение в аморальной пропаганде и злостном нарушении естественных процессов.

Ника тяжело спустилась по ступенькам, чувствуя себя изжеванной тряпкой. Допрос, а иначе это не назвать, длился добрых два часа. Тяжелее всего оказалась угроза неприметного отобрать у нее Еву и поместить девочку на экспертизу. Месяц в психиатрической больнице – и это для ее живой, любознательной дочери!

Хорошо, что хоть угроза увольнения ее не пугает... Почти. Она спала по 4 часа в сутки, но зарекомендовала себя на вольных хлебах.

Вокруг Ники постепенно затвердевала зона отчуждения. Буквально – в очереди в столовой, в гардеробе. Даже в туалете, когда она вернулась в кабинку подобрать выпавшую из кармана мелочь, вошедшая бухгалтер прямо отпрыгнула от ее чашки. Когда Ника в очередной раз спасала локальную сеть от последствий человеческой тупости, она спиной чувствовала взгляды. При ее появлении замолкали, или наоборот, шептались и переглядывались.

"Ты радила биздушного монстра дрянь гори в аду!" "Трансгуманисты пособники сатаны". "Вы будете наказаны за то, что пошли против природы." Ника не могла свернуть свою цифровую жизнь, приходилось тратить немало времени, отсеивая деловые послания.

Как ни странно, сначала стало даже немного легче – опасность стала реальной, с конкретными очертаниями. Нику почти не задевала брызжущая слюной ненависть, она тревожилась только за Еву. Девочка в свои пять лет хорошо читала и вполне могла на что-то наткнуться. Ника выходила выставив подбородок, с каменно сжатым ртом, а вечерами мучительно искала слова, чтобы как–то объяснить все Еве.

Вторая стадия началась с подброшенного в почтовый ящик письма. Перемежая предлоги обильным матом, автор обвинял Нику в продажности и вырождении народа, а в конце выражал желание разбить ее дочери голову. Через два дня ей прокололи колеса. Виновника, разумеется, не опознали – камеры на парковке таинственным образом отключились. Получая каждый раз новую порцию угроз и оскорблений, Ника относила их в полицию. Для нее это стало ритуалом вроде чистки унитаза – противно, но регулярно. И так же регулярно отвечали, что состава преступления нет.

Ева хорошо поняла, что ее рождение было не совсем обычным, и это не нравится глупым людям. В садике уже трижды жаловались на драки. Пряча глаза – "мы, конечно, понимаем, что называть Еву уродом недопустимо, но..." Всегда словесные конструкции подпирало это большое НО.

Тяжелее всего был день, когда директор с явным смущением пригласила Нику в кабинет. К чести, она не стала увиливать и прямо высказала, что родители против присутствия Евы, так как боятся за своих детей.

Ника устало опустила лоб в ладонь.

– Чего боятся? Что пугающего в Еве?

– Госпожа Шабалина, ваша дочь – прекрасная девочка. Она очень умная и живая. Но вы же понимаете, что такое зависть? Мне недавно написали коллективное заявление, что боятся заражения.

– Что? – Ника не поверила своим ушам. Такого градуса маразма даже она не ожидала. – Заражения чего? У Евы сделаны все прививки, строго по графику. Между прочим, так далеко не у всех.

Директриса маялась, исполняя танец ужа на сковородке.

– Мы с вами образованные люди. Конечно же, мы понимаем, что все это глупые суеверия. Но родители многих детей, к сожалению, боятся. Им этого не объяснить...

Ева, узнав, что она больше не пойдет в этот садик, только вздохнула.

– Рыжик, тебе грустно? Ты будешь скучать?

– Не знаю, – глаза заблестели, вот-вот перельются через край. – Раньше было хорошо, интересно. А сейчас стало другое. Как будто все глупые.

Ника прижала дочь к себе.

– Ты побудешь пока со мной.

– А потом?

– Пойдешь в школу.

– Как взрослая?

– Ага, как взрослая, – в мозгу у Ники острым крючком засел вопросительный знак. Что будет, если к тому времени скандал не утихнет?

Надо признать, не все получаемые послания от незнакомых людей были оскорбительными.

"Дорогая Вероника! Запрещать такую технику варварство. Я не верю, что у вашей дочери нет души. По-моему, душа – просто выдумка, а вы все сделали правильно. С уважением, Лейя." Чаще всего под такими сообщениями стояли женские имена.

Стас не остался в стороне. Он (вместе с Лесли) приходил в ужас, хватался за голову и все настойчивей убеждал уезжать. Все чаще стена, которую Ника пыталась пробить, казалась непрошибаемой как убеждения дурака. И все чаще она возвращалась к такому возможному выходу. В конце концов, не поэтому ли она с пелёнок учила Еву английскому языку?

Первый визит чиновников из опеки застал Нику на кухне, а Еву – в ванне. Девочка любила купаться и вылезла с недовольным лицом.

– Ребенок неконтактный, озлобленный, – продиктовала дама в роскошной шубе своей помощнице.

– А вам понравится, если незнакомый человек придет и помешает? – Ника не могла удержаться.

– Осужденной за пропаганду должны быть хорошо знакомы проверки, – отпарировала чиновница.

Ника скрестила руки.

– Ева тоже осуждена? Я и не знала. Или вы мне уже обвинение предъявите?

– И до этого дойдет, все в свое время... Покажите игрушки ребенка. Почему сплошь животные и машинки? Девочка должна играть в куклы.

– Ева вам ничего задолжать не успела, – чем дальше, тем сильнее раздражала Нику мелочная придирчивость. Может, прав Стас? Другого не остаётся? Она понемногу начала узнавать, дадут ли ей выездную визу.

Машина печально и расхлябанно скособочилась. Черт бы их взял, три часа назад ещё было в порядке! И конечно, опять никого не найдут, даром что вандалы пришли ясным днём. А сейчас даже времени нет, надо вести Еву на тренировку. Хорошо бы без инцидентов, несколько раз их узнавали на улице. В жизни самозваные охотники на ведьм оказывались куда более робкими, но все равно было неприятно.

Ника дождалась зелёного света и взяла дочь за руку.

– Наталья Степановна говорит, что мне... А!

Крик девочки пропал в визге шин. Из-за угла на большой скорости вывернула серая машина. Ника изо всех сил толкнула дочь вперёд, на тротуар. Потом был удар и вспышка боли.

Когда мир выплыл из пульсирующей дурноты, вокруг собралась толпа. Уже заметно стемнело.

– Вы живы?

– Скорая уже едет. Лежите, вам нельзя вставать.

От движения в голове взметнулась черная волна боли, левый бок жгло, как огнем, колено не слушалось.

– Эти проклятые наркоманы!

– Осторожнее, девушка, не вставайте.

Ей было наплевать. Где Ева? Где моя дочь?

Ника, кажется, закричала, пытаясь удержаться на ногах. Ева лежала у цветочного киоска. Яркие огни рекламы освещали рыжие волосы над зелёной курткой. Лежала как смятая, сломанная игрушка. После двух лет занятий каратэ у девочки была отличная реакция. Ничего не поняв, она попыталась сгруппироваться. И почти получилось. Почти.

Голоса толпы обволакивали Нику неясным коконом. Кто–то до нее дотрагивался, кто-то, кажется, снимал на телефон, уроды, плевать... Держась за стену, она сползла на тротуар. Все было понятно, сомнений у нее не было. Голова ее дочери повернута под неестественным углом, как не бывает у живого человека.

* Ещё, пожалуйста! (англ.)

** Хватит, дорогая. Мама устала. (англ.)