Не только для котлет

Его теперешняя школа была очень близко. Два закрытых двора, потом большая стоянка, которую полагалось обходить сбоку – и сразу их в дом. Никаких тебе шумных дорог, никаких заросших сквериков с дикими собаками. Вообще ничего такого. Мама, когда водила его в школу, а потом домой, прямо светилась от счастья.

- И тротуары огороженные, - все повторяла она, - никто не вылетит. И булочная по дороге, чтобы мой большой мальчик смог купить себе черничный маффин за храбрость.

Вообще, мама не жаловала магазинную выпечку, на столе она появлялась хорошо если раз в месяц. Так что Костя сразу понял, что его хотят задобрить. Хотят «купить», как сказал бы Витька. Черничный маффин стал платой за то, что Костя возвращался теперь из школы сам.

- У них половина класса так ходит, - буркнул Витька, когда мама все же засомневалась в своем решении. Было это после ужина, Витька как раз уплетал вторую порцию макарон по-флотски, энергично орудуя вилкой. Кожа на его руках была ярко красной, чуть потрескавшейся на костяшках, так что Костя знал совершенно точно – брат опять гонял в летних велосипедных перчатках. Ужасно хотелось наябедничать, но Костя молчал. Будет много болтать, и брат не придет, как обещал, домой на обед, а сразу помчится развозить свои дурацки заказы.

- К тому же скелетон боится не дороги, - сказал Витька, поднимая от тарелки ехидный взгляд.

- Не называй меня так, - буркнул Костя. Ужас как хотелось пнуть Витьку под столом, но и это тоже было не желательно.

- А как тебя называть? – хмыкнул Витька. По нему было видно, что его прямо распирает от своей взрослости. Еще бы его не распирало… Работает курьером вот уже третий месяц, «несет копеечку в дом», как с нежностью говорила мама. А теперь еще участвует в обсуждении его, Кости, поведения.

- Нет, правда, - повторил Витька, складывая в раковину пустую тарелку, - как еще называть такого трясучку?

Мама домыла Витькину тарелку, одним ловким движением вытерла со столешницы расплескавшиеся капли. Потом повернулась к ним и бросила на Витьку долгий, суровый взгляд. Тот мгновенно сдулся, даже голос у него стал как будто звонче.

- Ладно. Я пойду физику ковырять. Было очень вкусно, мам.

«Ретировался» - вспомнил Костя очень подходящее слово. Витька именно что ретировался с кухни. И хорошо было бы последовать его примеру, но мама уже смотрела не на Витькину тощую спину, а на самого Костю.

- Может расскажешь? – спросила она, усаживаясь на освободившийся стул.

Пахло от мамы сегодня очень хорошо. Не обычной «химией», которой она, кажется, прямо обливалась на работе, а какими-то духами что ли. А может, это был ее собственный запах. За последний год Костя его почти забыл. Мама стала ассоциироваться с едва уловимым запахом отбеливателя, едкого мыла и какого-то ненастоящего, пластикового лимона. Работала она в униформе, носила длинные, почти по локоть перчатки, и каждый раз после смены первым делом бежала в душ. Но запах все равно оставался и за год стал настолько привычным, что Костя перестал его замечать. А теперь ужасно удивился его отсутствию. И сначала даже испугался.

- Тебя, - начал он, теребя уголок скатерти, - тебя уволили?

Вообще, насколько он знал, маму никогда и ниоткуда не увольняли. Просто в его голове до сих пор стоял тот крик отца. То, как он стоял в проёме двери, ухватившись рукой за косяк. «Никому ты не нужна! Запомни мои слова, еще приползёшь».

И Костя все ждал, что она «приползёт». Иногда жутко боялся этого. Иногда в тайне надеялся, и злился на себя за такие мысли. Даже как-то сказал их Витьке.

Собственно, после тех слов и случилось то, что случилось. Витька посмотрел на него, сжав зубы, а потом ткнул пальцем в старый холодильник. В их нынешней квартире не было вообще ничего нового, даже придверный коврик выглядел так, будто по нему успело пройтись все население Китая. Но холодильник был особенно старым, прямо доисторическим. Спереди у него были надписи красивым шрифтом: «Зил» красным и «Москва» - серебряным. Он крупно вздрагивал всем своим толстым скругленным телом, когда включался, потом мелко тарахтел несколько минут и снова крупно вздрагивал, отключаюсь. Мотя, их кошка, первое время начинала носиться по квартире после каждого такого вздрагивания. Потом, вроде, пообвыклась. Но на отрез отказывалась входить на кухню. Все её миски стояли в коридоре. Костю, честно признаться, ужасно веселило то, как она взлетала по занавеске, услышав кряхтение холодильника. Однако все веселье закончилось, когда Витька сказал ему те слова.

- Знаешь зачем на холодильнике замок? – прошипел Витька, тыча пальцем в стальную ручку.

- Что бы кое-кто не слопал икру для нового года, - весело ответил ему Костя, - ну, может, еще из-за субботнего шоколадного молока.

- Ошибаешься, дружок, - улыбнулся ему Витька. Улыбка у него была точь-в-точь как у чеширского кота. Широченная и как будто ненастоящая. В этот момент Витька был ужасно похож на папу, и Костю почему-то немного испугало такое сходство.

- Замок нужен для того, чтобы запирать там глупых, противных деток, - сказал Витька, продолжая улыбаться, - он специально сделан для маленьких предателей.

Костя посмотрел на брата, чувствуя, что начинает бояться уже всерьез. Буркнул, поднимаясь со стула.

- Врать-то не надо. Туда и не поместишься. Все, я пошёл. Мне еще математику делать.

Но математику он делать, конечно, не стал. Просто ушёл в свою комнату, дожидаясь, когда Витька соберётся на работу. Тот, как назло, собирался еле-еле. Бродил в коридоре, напевая какую-то дурацкую песенку. Скрежетал новеньким велосипедным замком, проверяя его на прочность. Ругался на зимние перчатки. Потом все же ушел, крикнув на прощанье: «Пока, скелетон!».

Костя выждал пару минут, и вернулся на кухню. Почему-то шел он крадучись, не как у себя дома. Мотя, спавшая на спинке дивана, подняла голову, провожая его недовольным взглядом.

- Где-то он должен быть, - пробормотал Костя, роясь в верхнем ящике кухонного шкафа. Туда мама складывала всякую ерунду, которую жалела выкинуть сразу. Ящик был полон жестяными крышками с рыжими пятнами ржавчины, свернутыми обрезками лент, непонятными маленькими пакетиками и одноразовыми ложками, которыми они пользовались до того, как мама купила нормальные. Среди этого барахла в конце концов нашелся и ключ с брелком в виде монетки со стертой надписью. Сам ключ был как новенький, без единой царапины. Глядя на него, Костя не понимал почему искал его так долго. Он же буквально сверкал! Будь Костя девчонкой, он наверняка прицепил бы его к браслету или повесил на шею. Он приблизи ключ к лицу, разглядывая каждый зубчик. Просто удивительно, что за столько лет на ключе не появилось ни пятнышка жира.

- Попробуем, - прошептал Костя, подходя к холодильнику, - попробуем…

Рука почему-то дрожала, он никак не мог попасть в замочную скважину. Наконец получилось, да еще как получилось… Ключ с трудом втиснулся наполовину, а потом его как будто что-то втянул внутрь. И именно в этот момент холодильник вдруг включился. Мотор внутри него заработал так громко и яростно, что, кажется, вздрогнули квартирные стены. Судя по звуку, донесшемуся из комнаты, Мотя услышала его тоже. И начала пляску по мебели. Костя замер, дрожа с холодильником в одном ритме. Потом рявкнул, а вернее взвизгнул: «Перестань! Перестань, кому говорят!». Он очень хорошо почувствовал, что еще немного, и побежит прочь из кухни. Поэтому действовал быстро.

Проверил, закрывается ли дверца. Повернул ключ снова. Потом раскрыл дверцу во всю ширину, и стал вытаскивать и швырять на стол все подряд. Кастрюлю со вчерашним супом, пакет молока в специальной подставке, две банки варенья, присланного бабушкой, контейнер с нарезанной морковью, почти пустую масленку, еще какие-то непрозрачные контейнеры. Наконец внутри осталась только пара яблок и злополучная баночка икры. Холодильник жужжал не переставая, но шум в комнате стих. Мотя стояла в дверях, и её длинный хвост с яростью метался из стороны в сторону.

- Я только залезу на секундочку и все уберу обратно, - сказал ей Костя, вытаскивая решетки, - я быстро.

Ему уже не хотелось лезть внутрь. Ну соврал ему Витька, что с того? И так понятно, что он уместится без всяких дурацких экспериментов. Он на секунду замер, осматривая пустое брюхо холодильника. Оно… оно выглядело… Красиво? Чистенькое, теплого кремового цвета. Почти как мороженное. «Домик из пломбира» - задумчиво прошептал Костя, закидывая правую ногу на ящик. Залезая внутрь, он успел подумать, что по-хорошему стоило вытащить и ящик, он мог раздавить его своим весом. Но было поздно.

Мотор, громко крякнув в последний раз, отключился. А вслед за этим дверь холодильника захлопнулась.

От неожиданности Костя подпрыгнул на месте. Если бы ему сказали, что можно подпрыгнуть из сложенного вдвое, полностью скрюченного состояния, он бы ответил теми же словами, что сказал Витьке. Вранье. Однако у него получилось, судя по тому, как сильно вдруг заболел затылок. Кажется, перед глазами даже мелькнула вспышка света. Благодаря ей Костя не сразу понял, что вокруг стало совершенно, просто невообразимо темно. Какое-то время Костя глупо таращился в эту темноту. Так сильно, что защипало глаза. Холод почему-то не чувствовался, разве что сверху, от морозильника.

Было слышно, как носится по комнате Мотя. Иногда раздавался звук падения каких-то предметов, иногда – истошное мяуканье. Немного опомнившись, Костя толкнул дверь локтем. Сначала осторожно, боясь повредить забытые в дверной полке яйца. Потом толкнул всерьез. Дверь не поддалась ни на миллиметр. Даже когда он извернулся ужом, и уперся в нее ногами. Даже когда стал пинать её насколько хватало пространства. Глухие удары перемежались с криками Моти. От всей этой суеты в холодильнике стало как будто теплее. И это, это испугало Костю сильнее всего. Он задохнется. Просто задохнется здесь. «Уснет», как те караси, которых мама недавно сложила сюда же. Они еще шевелились в своем плотном пакете, когда мама захлопнула дверцу. А потом, всего час спустя, они лежали на разделочной доске, уже совершенно мертвыми. И с ним… И с ним будет так же.

Мотор опять заработал. На этот раз без усилия, очень плавно, почти беззвучно. Это был уже не рёв, а урчание. Костя ждал, что затылок обдаст холодом. Но вместо холода сверху пошло тепло. Как будто… как будто кто-то дышал. Все волосы, какие были на его теле, встопорщились иголочками. Мотя, умолкнув на несколько секунд, разразилась отчаянным, почти человеческим криком. Костя тоже старался закричать, но вместо крика у него получился какой-то скулёж. Слишком тихий, чтобы его можно было услышать снаружи. На его лоб упала капля чего-то вязкого. Чего-то неправильно теплого. Костя размазал эту жидкость по лбу, чувствуя, как она впитывается в кожу. И наконец заорал во весь голос.

- Слюни! Мотя, это слюни! Мотя!...

Кошка, бесновавшаяся все это время, вдруг затихла. Послышались быстрые шаги и испуганный голос брата.

- Что вы тут устроили? Костя?... Ты где, скелетон? Почему молоко на столе? Только не говори, что ты туда залез…

Витька дернул дверь, но та не поддалась и, более того, холодильник даже не дрогнул, хотя всегда качался из стороны в сторону, стоило только взяться за ручку покрепче.

- Там ключ, - всхлипнул Костя, - он… он, наверное, закрылся.

- Нет тут никакого ключа! - Рявкнул на него Витька, судя по натужному тону дергая ручку с еще большей силой. - Сейчас. Погоди. Выключу его, так хотя бы не замерзнешь.

Костя глупо захихикал в ответ. Не замерзнешь… Нет, замерзнуть тут не получится даже если захочешь. Судя по скрежету, Витка добрался до розетки. От души дернул вилку. Та поддалась не сразу, какое-то время казалось, что не поддастся совсем. Потом раздался треск и облеченный возглас Витьки. Дверь тут же открылась без сопротивления.

- А ну выметайся оттуда! – Снова рявкнул Витька. Вид у него был испуганный и в то же время победный. - Дубина ты скелетная! Выметайся и ставь все обратно.

Костя молча посмотрел на него из брюха холодильника. И расплакался. Наверное, первый раз в жизни расплакался при старшем брате, не злясь ни на себя, ни на него. Просто плакал, как пишут в книжках, «обливаясь горючими слезами». Тихо и долго, так что слезы проложили на щеках полноводные дорожки. Теперь он почувствовал, что правая пятка ужасно болит от этих бесполезных ударов, а на затылке уже вовсю пульсирует наливавшаяся шишка.

- Ладно, - сжалился Витька, - иди в комнату, займись чем-нибудь, я тут сам.

Костя послушался. По крайней мере в части «уйти с кухни». Мотя как будто уже успокоилась и теперь многозначительно смотрела на разбросанные по полу книги и всякие безделушки. Она, как и всякая другая кошка, уже забыла тот ужас, от которого так кричала всего пять минут назад. Костя сгреб её на руки, сел в углу дивана. Стал слушать, временами шмыгая носом и сглатывая накопившуюся слюну. Витька гремел полками, устанавливая их как было. Потом включил плиту и поставил на неё кастрюлю с супом. Что-то пробормотал, явно ругаясь. Потом с хлопком закрыл дверь холодильника. Костя, не выдержав, разрыдался снова. На этот раз громко, в голос. Не от облегчения, нет. От чувства что ничего еще не только не закончилось, а скорее началось.

Вот и теперь, когда мама смотрела на него с другой стороны стола, у него возникло такое же ощущение.

- Уволили? – переспросила она тихо. Лицо у нее при этом дернулось и как будто посерело. – Нет, конечно. Что ты такое говоришь?

- Просто, - пробормотал Костя, не зная куда девать глаза, - просто ты сегодня какая-то другая. Даже пахнешь по-другому.

От его слов мама расхохоталась. Так весело, как не смеялась, наверное… Да может быть никогда.

- Нет, солнышко, не быть тебе Шерлоком Холмсом, - сказала она, отсмеявшись, - но к отсутствию запаха хлорки тебе, наверное, придется привыкнуть. По крайней мере я на это надеюсь. Очень надеюсь. Меня, может быть, переведут в отдел контроля качества. Работы там не меньше, но за неё обещают хорошо платить.

Костя мгновенно поднял на маму взгляд. «Как суслик, увидевший коршуна в небе» - непременно сказал бы Витька, будь он на кухне.

- И тогда мы сможем купить другой холодильник?

Мама ответила не сразу, и за эти несколько секунд сердце у Кости разогналось так, будто он пробежал три круга по школьной площадке.

- Холодильник? – наконец спросила мама, хмуря брови. - Не новый телефон, даже не электрический самокат, а … холодильник?

- Да, - тихо сказал Костя, — телефон у меня старенький, но пойдет. Можно экран поменять, но не обязательно. Лучше холодильник. Новый. Или старый. Но лучше новый. Главное -другой.

- Откуда такая хозяйственность, хотела бы я знать, - протянула мама, тоже начиная теребить скатерть, - холодильник, конечно, маленький, тут я не спорю. Но ведь он настоящее украшение кухни. Настоящий раритет, причем в таком хорошем состоянии, как вчера с конвейера. Правда ест очень много, тут не поспоришь.

При слове «ест» Костя почувствовал, как его трепыхающееся сердце сделало резкий скачок к горлу. Ест. Он именно что ест.

- Он, - пробормотал Витька, - он мне не нравится. Он ужасный. Ты даже не представляешь себе, насколько он ужасный.

Мама долго смотрела на него, постепенно меняясь в лице. Потом поднялась со стула. Губы у нее стали очень тонким, как будто прочерченными линией.

— Это из-за твоих новых одноклассников, да? Витя сказал, что ты звал одного из них в гости. У него еще такое французское имя. Точно, французское! Марсель.

Костя смотрел на маму чувствуя, что снова вот-вот расплачется. И она еще что-то говорит о Шерлоке Холмсе!

- Так вот, - сказала мама, переходя на холодный деловой тон, - скажи своему Марселю, что в нашей семье не принято обсуждать с гостями домашнюю обстановку. Это невежливо. А сам лаже не думай расстраиваться. Просто у твоего друга, кажется, совсем нет вкуса…. Это его проблема, не твоя.

Она подошла к холодильнику, окинула его придирчивым и в то же время восхищенным взглядом. Холодильник от него как будто даже стал работать ровнее. Перестал греметь полками.

«Как Мотя, - подумал Костя, холодея от ужаса, - замер как Мотя перед тем, как броситься на высунутую из-под одеяла ногу». Ужасно хотелось уйти. И чем дальше, тем лучше. Да хотя бы просто из кухни. Но оставить маму одну, оставить на едине с… этим? Костя так и сидел на стуле, подтянув колени к подбородку, пока мама не прикрикнула на него, чтобы шёл делать домашку.

Витька к тому времени уже разобрался со своей и освобождал стол. Может, врал. Может, и правда успел так быстро. В части учёбы Витька вообще был каким-то суперменом или человеком-пауком, которого покусал не паук, а какой-нибудь сумасшедший ученый.

Впрочем, сегодня он раздражал меньше обычного. Уступая место, он посмотрел на Костю без своей обычной деловой снисходительности. Скорее с тревогой.

- Он мне тоже не нравится. - Буркнул он, плюхнувшись на диван. Диван коротко хрустнул под его весом, и было видно, что этот привычный звук испугал брата. - Помнишь ту старушенцию из соседней двери? Та, которая в фиолетовом берете, и с фиолетовыми волосами под ним.

- Которая никогда не здоровается в ответ? – понял Костя.

Витька кивнул.

- Я сегодня доставлял корм для её кошки. Красивая у неё, кстати, кошка. Рыжая, с очень длинной шерстью. Так я ей и сказал. В смысле, сказал старушке, не кошке. Старушка после моего комплимента растаяла, и мы немного разговорились… Знаешь, почему она не здоровается? Прямо она, конечно, не сказала, но по её брошенной фразе я понял, что она просто не видит смысла. Не видит смысла запоминать «очередных». В этой квартире никто дольше полугода не задерживается. Причем давно, чуть ли не с самой постройки дома.

- А куда? – тихо спросил Костя. - Куда все деваются?

Витька попытался ухмыльнуться в ответ, но получилось у него плохо.

- Кто куда. Кто-то просто резко переезжает. Те, кто были до нас, например, вызвали газельку для вещей чуть ли не в пять утра. Старушенция их хорошо запомнила, говорит, орали пол ночи, решая так ли им нужен диван. Вот этот, наверное.

Витька похлопал по сиденью рядом с собой. Потом продолжил:

- А кто-то, как она заявила, просто испарился. Один раз, правда давно, лет двадцать назад из-за такого «испарения» всех жильцов месяц донимала полиция. Старушка считает, что студент, который тут жил, был сыном кого-то оттуда, - Витька туманно ткнул пальцем в потолок, - нашли его или нет, старушка не знает.

Он замолчал, в задумчивости рассматриваю люстру, как делал, если вдруг суперсила, которой он пользовался при выполнении домашки, вдруг подводила его.

- а еще она сказала, что её кошка не заходит в ванную. Уже третья её кошка отказывается заходить в ванную. Понимаешь, к чему я клоню?

Костя, подумав, кивнул. Ванна старушки примыкает к их кухне. Кошка чувствует этот ужасный холодильник даже сквозь стену.

- Она его не заменит, - покачал головой Витька. Голос у него был сухой, но очень нервный, - мы здесь месяц, а она уже размораживала его дважды. И трижды мыла его изнутри.

Из кухни доносился скрежет сдвигаемой мебели и тихий мамин голос. Кажется, она напевала какую-то детскую песенку.

- Меняет удлинитель, - мрачно прокомментировал звуки Витька, - купила где-то по скидке, фирменный, с предохранителем. Десятиметровый.

Мотя, тоже как будто прислушавшаяся к шуму, принялась наворачивать круги по комнате. Кончик её хвоста дергался из стороны в сторону, как голова змеи. Десять метров. До маминой спальни их не хватит, а вот до их с Витькой комнаты - вполне.

- Перестань, - шикнул на него Витька, - перестань трястись. Я что-нибудь придумаю… Не спи пока, если сможешь. Я поставлю будильник на час и сменю тебя.

Но, кажется, он и сам не верил в свои слова. Руки у него подрагивали, когда он стал раздвигать диван. Подушка, чуть не упавшая на пол, получила хорошенького пинка. Простынь он тоже стелил нервно, просто с невообразимым шумом. Когда все было готово, он придирчиво посмотрел на постель и, почти не раздеваясь, улегся под одеялом лицом к стене.

Костя остался в полутьме с одной тусклой настольной лампой. Он все ждал, что мама закончит возиться на кухне и заглянет к ним. Она прошла мимо двери дважды. Сначала в коридор, потом в ванную. На секунду она как будто остановилась, приглядываясь, выключен ли у них свет. Костя гипнотизировал ручку, все надеясь, что она повернется. Но она только слегка дрогнула, и мамины шаги отдалились.

Через минуту дома стало совершенно тихо. Даже огромная батарея, в которой вечно тихонько журчала вода, не издавала ни звука. Осторожно, стараясь не нарушить эту тишину, Костя вытащил из кармана телефон. Убавил на экране яркость, потом заставил себя выключить лампу и несколько секунд сидел с колотящимся сердцем в почти полной темноте. Мотя ходила по комнате серой тенью. То обнюхивала дверь, то вставал передними лапами на диван, как будто проверяя крепко ли спить Витька.

Спал он, сволочь, крепко. Прошло почти два часа, прежде чем он перевернулся на другой бок. И, более того, он и не думал просыпаться, когда на кухне вдруг что-то громко звякнуло.

Костя выпучился на дверь. Та выглядела в темноте черным провалом непонятно куда. Через несколько секунд звон повторился, на этот раз уже тише. Зато к нему добавился хрусткий скрежет. Потом прошла минута тишины. И снова скрежет. Костя вцепился руками в колени, уговаривая себя позвать брата. Он придумает, он сообразит, что делать. Костя даже открыл рот, но в последний момент передумал. Может случиться так, что его голос только привлечёт внимание.

Черная дверь как будто тоже смотрела на Костю, она как будто медленно плыла на него по воздуху.

Новый скрежет раздался ближе, где-то совсем близко. Костя был совершенно уверен, что еще через минуту скрежет сменится грохотом, сменится хрустом фанеры, из которой и состояла их хлипкая дверь.

Вдруг черная полоска под дверью вспыхнула светом. Раздался мамин испуганный голос.

— Это что за шуточки такие? Как вы умудрились вытащить сюда холодильник?

По звуку Костя понял, что мама безуспешно пытается отодвинуть холодильник от двери. Тот, конечно, не поддавался. Несколько секунд из-за двери доносилось только натужное дыхание. Потом мама, видимо, попыталась подлезть сбоку и случайно открыла дверь холодильника. Раздался возбуждённый рев мотора. Потом звук удара и хруст. Мама вскрикнула неожиданно громко и высоко, не как взрослая женщина, а как Костины одноклассницы, когда в них со всей силы прилетал баскетбольный мяч.

- Витя! – закричала она, - Витя просыпайся! Кажется, я сломала руку.

Витька вскочил, путаясь в одеяле, и ничего не соображая, кинулся к двери. Толкнул её, вызвав еще один мамин крик. Теперь она кричала, не сдерживаясь. Никогда прежде Костя не слышал подобного крика. Он был звенящим, пробирающим до костей, как будто кричал он сам.

- Мама! – Заорал ей Витька. - Мамочка! Выдерни шнур! Подтяни его и выдерни шнур!

Там, с другой стороны двери, как будто что-то пролили. По линолеуму медленно растекалась лужица какой-то темной жидкости. Витька все орал и орал, бегая по комнате. Костя с каким-то меланхоличным смирением подумал, что его брат сходит с ума. Да, наверное, так и должно было случиться.

Потом Витька вдруг как будто опомнился, ринулся к шкафу возле окна, подлез под него и вытащил свою старую клюшку.

- Держи дверь приоткрытой, - рявкнул он Косте, - я подсуну клюшку снизу и попытаюсь снять дверь с петель.

С той стороны снова послышался хруст и новый мамин крик. Витька с трудом запихнул рукоятку клюшки под дверь, начал тянуть наверх за свободный конец. Клюшка изогнулась от его усилий, готовая разломиться в любой момент. А потом верхняя часть двери вдруг отогнулась внутрь комнаты. Костя едва успел подхватить её чтобы та не свалилась прямо на их головы. Вторая петля не сдалась, и Витька, бросив клюшку, схватился за верхний угол двери. Стал дергать её, навалившись всем весом, и в конце концов петля выломалась из косяка вместе с куском дерева.

Мама к тому времени, уже кажется, была без сознания. Её левая рука была в холодильнике почти по плечо, и по движению дверцы и хрусту, который доносился изнутри холодильника, было понятно, что её руку не просто держат, как в капкане. Нет, её жуют, постепенно проталкивая все дальше.

Витька, тоже увидев все это, на мгновение остолбенел. Потом схватил длинный провод и натянув его, дернул его изо всех сил. В кухне что-то громко хлопнуло, и дверь холодильника приоткрылась под своим весом. Оттуда медленно выскользнула измочаленная, неровная по всей длиннее мамина рука. Витька посмотрел на неё, задумчиво кивнул и свалился рядом с матерью, глухо стукнувшись об пол коленями, а потом и головой.

***

Спустя какое-то время Косте часто говорили, что если бы он промедлил хоть немного, если бы не смог объяснить по телефону уставшим диспетчерам, что именно случилось с мамой, руку у нее пришлось бы ампутировать. Ему не говорили, что могло быть еще хуже, но он это чувствовал и всякий раз ужасно злился, когда его вроде как хвалили.

Впрочем, еще через какое-то время он как будто привык. Или, вернее, начал считать, что говорят не о нем. Вся эта история через несколько лет превратилась в какой-то страшный, но совершенно нереальный сон.

- Таковы защитные свойства психики, - важно рассказывала ему психолог, к которой Костя ходил теперь, как говорила мама «на всякий случай» дважды в месяц.

К психологу Косте ходить нравилось, хоть и было немного стыдно перед друзьями. А еще ему очень нравилось, что мама в принципе может позволить им с братом психолога, потому что, как сказала их с Витькой тетя «наконец-то можно не переживать, что вы почти голодаете, но молчите». Теперь Костя вспоминал почти что со смехом, как боялся говорить с будущим маминым начальником, когда мама уходила на процедуры, оставляя ему телефон. Он каждый раз ждал, что тот не дождется, пока мама выйдет с больничного, и всякий раз воображал, что второй фразой после «Привет» станет «Мы тебя увольняем».

Единственное, что его беспокоило, это то, что они стали еще «очередными». Холодильник с красивыми надписями так и остался в том доме.