Вагончик

Заваленный опавшими иголками цвета охры вагончик стоял аккурат меж двух высоких сосен. Двупалый почти уткнулся в него, пока не понял, что это. Обошёл кругом. Поставил доверху набитое грибами жестяное ведро на мох, тщательно осмотрел дверь, ощупывая её сверху донизу. Нетронута.

Заглянул в мутное окно.

Постоял несколько минут, раздумывая и настороженно поглядывая по сторонам. Его клешня то и дело опускалась на гладкую рукоять закрепленного на ремне ножа. Двупалый мотнул несколько раз головой, словно не мог решить, как ему поступить дальше. Наконец, закричал.

- Язва! Глянь, что нашёл. Язва!

Достал из-за пазухи заточенный кусок трубы, подцепил створку двери. Дёрнул.

- Да хрен ли ты не идёшь? - закричал ещё громче.

Замок щёлкнул, дверь поддалась.

По запаху он понял, что Язва уже за спиной. Как всегда она подобралась бесшумно, и это вызвало у него зависть и лёгкое раздражение.

- Вот это да, - протянула она. - Как он тут оказался? Может, раньше здесь дорога была?

- Тебе не похрен? Посмотрим, что там.

Внутри пахло сыростью.

Небольшая печь. Кровать с выглядывающими из-под синего покрывала подушками. Стол со стулом. Шкаф. Покрытое пылью зеркало. Маленькая собачья миска в углу.

- Да тут хреновы хоромы. Может ещё и жратву найдём.

Двупалый подошёл к шкафу, раскрыл дверцы.

- Ты глянь, - протянул он, причмокивая. Схватил первую попавшуюся жестянку и протянул Язве. - Прочитай, я то не разберу.

- Ананасы в собственном соку, - медленно прочитала Язва. - Хрен знает, что это. А-на-на-сы.

Слово приятно щекотало нёбо, и Язва повторяла его снова и снова, водя пальцем по этикетке, пока Двупалый не велел ей заткнуться.

Он выхватил банку, всадил в неё нож, прокрутил. По вагончику разлился незнакомый, приторный аромат. Двупалый облизнулся, подцепил желтый кружок своей грязной клешней, лизнул, засунул целиком в рот. Начал осторожно жевать. Вытащил ещё несколько кружков, рассмотрел их внимательно, усмехнулся, помахал перед лицом Язвы.

Язва не выдержала, вырвала банку из его клешни, прошипела сквозь зубы.

- Один решил всё сожрать?

Двупалый пожал плечами и продолжил дальше рыться в шкафу, выкладывая жестянки на кровать.

Язва доела ананасы, выпила сок до последней капли, облизала вырезанный кусок крышки, стараясь не порезать язык об острые края, поставила пустую банку на стол.

Выдвинула один из ящиков. В нём лежало несколько ржавых вилок, расчёска и круглый предмет, опознать который она не смогла. Язва взяла его, принялась вертеть туда сюда, и тут же уронила под ноги. Её поношенные ботинки обсыпало облаком розовой пыли, и вагончик наполнился цветочным ароматом.

Во втором ящике она нашла несколько карандашей и толстую тетрадь в коричневой обложке. Язва вытащила её и раскрыла посередине. Страницы были тонкие, хрупкие, исписанные размашистым круглым почерком. Начала читать вслух.

«Двадцатый день эвакуации. Сегодня пойду с Чернышом на разведку. Ему здесь нравится, бегает целый день на воздухе, охотится на птиц. Где-то рядом должно быть озеро Серноярви, возможно, получится порыбачить. Карты остались в машине. Буду ориентироваться по солнцу».

- Серноярви, - задумчиво протянула Язва и захохотала. - Это Гниловка, что ли? Порыбачить собрался. Посмотрела бы я, что за рыбину он там выловит.

- Видать, заблудился со своей шавкой. Да и хрен ты с ним. И потом, это когда было то, - глухо отозвался Двупалый, почти по пояс скрываясь в шкафу.

Язва перелистнула тетрадь на самое начало.

«Первый день эвакуации. Меня зовут Фёдоров Сергей Игнатьевич, двадцать шесть лет, менеджер по закупкам оборудования. Неделю назад мы с моей женой Лизонькой твёрдо решили уехать из города, искать безопасное место, пока всё не наладится. Я раздобыл радиоприёмник, консервы, сухпайки, корм для Черныша, даже кое-какое оружие и инструменты. На несколько месяцев должно хватить, а там посмотрим. Буду рыбачить, возможно, охотиться, собирать грибы, ягоды. Попробую построить избу. Лиза взяла книги, лекарства, даже свою косметику. Сказала, что ничто на свете не заставит её ходить нечёсаной и ненакрашенной передо мной. Я люблю её. Как же сильно я люблю эту женщину! Выезжаем сегодня же, в сторону Карелии. Настроение хорошее».

«Второй день эвакуации. Расположились мы, конечно, в отличном месте. Сегодня мы позавтракали сухпайками. Оказывается, там даже есть небольшая конфорка, поджигаешь её по кругу, ставишь сверху кашу прямо в фольгированном пакете и через несколько минут она уже горячая. После завтрака сидели и слушали пение птиц, пытались угадать, чей голос, но ни одной не узнали. Лизе от этого сделалось грустно. Она не уверена, что мы, городские жители, сможем прожить долго в такой глуши. Но я её успокоил, главное это как человек сам себя воспринимает, его характер, а он у нас есть».

- А дальше чё?

- Не разберу, - Язва пропустила несколько склеившихся страниц.

«Шестой день эвакуации. Лиза начала впадать в уныние. Перестала умываться, расчесываться. Говорит ей тесно в вагончике, тошно от вкуса консервов. Я тоже не в восторге, но хотя бы не жалуюсь. Уж лучше жить так, чем быть разорванным на куски бомбой или сгнить от радиации, смотрел я эти фильмы. По радио говорят, что всё может начаться в любой момент. Я стараюсь её утешать и поддерживать. Не хочу, чтобы она грустила, хотя мне и самому не мешала бы поддержка».

- Хрен ли им не хватало. Печь есть, жратва есть. Живи себе и не скули, - Двупалый вытащил из шкафа журнал и радостно присвистнул. - Ты посмотри на эту девку!

На картинке, изогнувшись под странным углом, стояла голая девица. С гладкой розовой кожей, налитыми грудями с розовыми сосками, прямыми белыми волосами. Даже ногти у девицы были длинные и розовые.

От этого Язве стало не по себе. Она никогда не видела таких ногтей.

Двупалый запрыгнул на кровать, подложил подушку под голову, устроился по-удобнее. Запустил клешню в штаны, и поглядывая на девицу, задышал тяжело, причмокивая.

Язва отвернулась, подошла к зеркалу, оттёрла пыль рукавом. Последний раз она видела зеркало лет десять назад, ещё девчонкой.

Сейчас на неё смотрело узкое, смуглое от грязи лицо. На испещрённом рубцами лбу темнели подсохшие ранки. Сквозь слипшиеся от грязи волосы, собранные веревкой в тонкий хвост, просвечивала кожа.

Она расстегнула пальто, задрала кофту. Груди маленькие и висячие, не то, что у этой журнальной девицы. Несколько крупных язв на животе открылись, из них сочилось что-то желтое, вязкое, оставляя светлые дорожки на грязной коже. Язва поспешно отдёрнула кофту.

Понравились ей только свои глаза, голубые, яркие, с длинными ресницами.

Язва снова подошла к столу, перелистнула несколько страниц.

«Восьмой день эвакуации. Сегодня был странный разговор с Лизой. Она сказала, что всё это была большая ошибка. Только я не понял, что именно. Застал её сидящей прямо на земле недалеко от вагончика. Она сидела и качалась из стороны в сторону и смотрела вперёд. Когда я подошёл к ней, чтобы спросить всё ли хорошо, она вскочила, закричала, чтобы я отвалил, и ушла в вагончик. Это было очень глупо».

«Девятый день эвакуации. Сегодня я почувствовал себя гораздо лучше. Лиза спросила меня, где её пудра. Она искала её по всему вагончику, всё перерыла. Только я знал, что она ничего не найдёт, потому что пудру я спрятал ещё вчера. Не нужно было хамить своему мужу. Мне всегда казалось, что семья должна держаться на взаимном уважении, а если его нет, значит, и семьи нет. Вот я и подумал, что накажу Лизу. Было уморительно смотреть, как она выдвигает ящик за ящиком, открывает пакет за пакетом. Кажется, она даже в миску Черныша заглянула. Дурёха. Под конец она села на кровать и заплакала. Странно, но почему-то это было упоительно».

«Десятый день эвакуации. Лиза перестала менять нижнее белье. Я понимаю, что стирать здесь непросто, но всё же соблюдать гигиену необходимо. Утром заметил, что она села в туалет прямо за вагончиком. Воняло дерьмом, пришлось попросить её собрать мох и закидать кучу. Сначала она отказывалась, только смотрела на меня пустыми глазами, а потом согласилась, что это разумно. А мы ведь с самого начала договорились, что выберем место подальше от вагончика, выроем яму и будем ходить только туда».

Язва оглядела растянувшегося на кровати Двупалого, его спутанные волосы, белёсый шрам на подбородке, руки-клешни со сросшимися пальцами без ногтей.

- У меня ведь это не с рождения началось, - зачем-то сказала она, указывая на свой лоб.

- Чё? – спросил Двупалый.

- Ничё. Дальше читаю.

«Тринадцатый день эвакуации. Сегодня Лиза меня ударила, пока я в очередной раз её успокаивал и убеждал, что можно прожить и в вагончике. Говорил ей, что главное – это то, что мы живы и мы вместе. У меня под глазом теперь огромный синяк. Она заявила, что брак со мной был ошибкой и она меня никогда не любила. Я понимаю, что это реакция на стресс и вообще на ситуацию в целом, но на всякий случай я ей тоже вмазал в ответ, прямо в челюсть. Будет жаловаться, вмажу снова. Капризная сука», - Язва усмехнулась и продолжила читать.

«Шестнадцатый день эвакуации. Пока ходил за дровами, Лиза села в машину и уехала. Не оставила ни записки, ничего. В багажнике была часть консервов, карты и почти весь корм Черныша. Она об этом знала. Надеюсь, эта сука сдохнет от радиации. По радио передали, что всё началось. Я даже представил, как машина ломается, она остаётся одна, беззащитная посреди леса, зовёт меня, просит о помощи, а в ответ только пение птиц и треск сухих деревьев. Если уж быть совсем честным, то вчера, когда кончился последний сухпаёк, я даже подумал, а не застрелить ли мне её. Невозможно уже было видеть эту кислую рожу».

- Баба-то его бросила, - констатировал Двупалый.

За дверью раздался шорох.

- Может это Черныш, - предположила Язва.

- Да сдох Черныш давно. Все они сдохли.

Шорох повторился, а затем резко перешёл в скрежет, будто бы кто-то водил когтями по металлу.

Двупалый вскочил, застёгивая на ходу штаны. Достал нож. Выглянул в окно.

- Волк.

- Срань, - выругалась Язва, выглядывая из-за его спины.

Ободранный, со свисающей клочьями шерстью, волк смотрел на них сквозь мутное стекло желтыми немигающими глазами.

- Переждем?

- Нельзя. Может привести стаю. Я выхожу, ты - стой здесь, - Двупалый взял нож в одну руку, металлическую трубу в другую и вышел наружу, пинком открыв дверь.

Волк отступил на несколько шагов, оскалился. Из раскрытой пасти потянулась вязкая полоска зеленоватой слюны.

- Зараженный, - сказал Двупалый почти безразлично.

Затем, опережая зверя, резко бросился вперёд, засаживая нож ему в горло по самую рукоять.

Волк замотал головой и с лязгом сомкнул челюсти на плече Двупалого.

Двупалый крякнул, начал падать, но, извернувшись, воткнул трубу в мохнатую грудь.

Тихо поскуливая, зверь осел на землю, дернулся пару раз и затих.

Двупалый кулём упал рядом, зажимая рукой рану. Пульсируя, кровь сочилась между его двумя пальцами, без остатка впитываясь в пористый мох.

- Помоги, - прохрипел Двупалый.

Язва выскочила из вагончика, подбежала к нему. Остановилась чуть поодаль, слегка покачиваясь на носках.

- Помоги? – неуверенно попросил Двупалый ещё раз.

Язва отвернулась и уставилась на вагончик, словно хотела прожечь металл взглядом насквозь. Там на кровати лежало столько жестянок со сладкими, вкусными а-на-на-са-ми, что ей хватило бы на несколько недель.

Она подошла к волку, вытащила нож из его шеи. Достала из кармана небольшую флягу, зубами вытянула пробку, сделала несколько глотков. Плеснула жидкость на лезвие, тщательно оттерла мхом. Развернулась и скрылась в двери вагончика.

Спустя пару минут она вышла, неся отрезанный от покрывала кусок ткани, села на колени рядом с Двупалым. Выдернула ещё несколько кусков мха, прижала их к ране, перевязала плечо куском ткани.

Помогла встать, и, опираясь на неё, Двупалый медленно пошёл к вагончику.

Язва усадила его на кровать, взяла одну из жестянок, прочитала надпись на этикетке.

- Тушёнка говяжья, высший сорт.

Порылась в ящиках стола, достала вилку. Вскрыла ножом жестянку, воткнула вилку в мясо и протянула Двупалому.

- Мы же не звери какие.

Села рядом на кровать, затем вскочила, достала из ящика расчёску, на которой ещё оставалось несколько длинных рыжих волос. Снова села. Стянула со своего тонкого хвоста верёвку и начала осторожно расчёсываться.

Двупалый придвинулся ближе, провёл рукой по её волосам, подержал прядь на весу, улыбнулся и принялся за тушенку.