@ndron-©

Мне — барабан

Мне — барабан
Работа №148

1

Наверное, по-настоящему я испугалась в тот день, когда мы с мамой с трудом подняли папу с пола и усадили обратно на кровать. Нам пришлось позвать соседа — повезло, что Вадимыч был дома, — иначе не справились бы. Когда я пыталась приподнять и поставить на пол папины ступни, меня потрясла их безвольность. Как будто я ворочаю набитые ватой ноги гигантской куклы. Мы чуть не надорвались, поднимая папу: мама и Вадимыч за плечи, я — за ноги.

Папа сел на край кровати, отдышался, лег на спину и безучастно уставился в потолок. Бородка смотрела туда же. Строптивый клинышек.

Папа не проронил ни слова, будто и не было ничего особенного в его ежедневном ритуале: он забывает, что ноги онемели и ослабели настолько, что больше его не держат, и делает шаг. Пошатывается. Хватается за кровать или столик. Замирает. Садится обратно.

Сегодня вот — не успел сесть. Упал.

Пока мы пытались его поднять, пока я бегала за Вадимычем, пока Яся, оставленная без присмотра на кухне, размазывала по столу картофельное пюре, папа обмочился, лежа на полу. Мама переодела его в сухое и, думая, что он не видит, закусила губу и заплакала одной половиной лица: она умела так плакать, чтобы слезы стекали только слева, а с правой стороны щека оставалась сухой.

Но папа все видел. Его бородка подрагивала, и, хотя взгляд был направлен в потолок, я поняла, что он тоже плачет. В отличие от мамы он умел плакать так, чтобы слезы и вовсе не текли наружу — только внутрь.

— Я вызвала врача, — шепотом сказала мама, когда мы вышли из комнаты и вернулись на кухню. — Может быть, попрошу поставить уретральный катетер. Чтобы он… пока полежал и не пытался встать.

Мама — медсестра и знает сложные слова вроде «уретральный катетер» и «полинейропатия». Я бы сказала: писечная трубка. Чтобы папе не пришлось вставать в туалет или тянуться за постыдным судном, пока врачи пытаются разобраться, почему он стремительно теряет способность ходить.

2

Я сижу в аэропорту Пулково и держу между ног огромный зеленый бубен.

Я не шучу. Его обод похож на кожуру яблока. Как же называется этот сорт? Антоновка? Нет, антоновка желтая. Гренни Смит! Точно. У Гренни Смит глянцевая ярко-зеленая кожура, точь-в-точь как у этого монстра.

Куда запропастился хозяин бубна?

Яся стоит рядом, опираясь о железное сидение. Она улыбается шестизубой улыбкой девушке азиатской внешности, и та садится на корточки и воркует на своем птичьем наречии. Яся серьезно отвечает ей что-то вроде «де-да а-та», и азиатка заразительно хохочет. Кажется, эти двое прекрасно друг друга понимают.

Де-да. А-та-та.

Яся делает шажок влево, ее ножки подкашиваются, и она с размаху садится на пол. Азиатка подхватывает Ясю и возвращает ее в вертикальное положение, не переставая хохотать.

В полтора года простительно терять равновесие и падать.

Я вздыхаю, поправляю бубен, который крепко зажат у меня между коленами, и тянусь к рюкзаку. Скоро Яся проголодается. Хорошо, что у меня с собой есть пара банок фрикаделек из кролика, вода…что там еще? Заглядываю в рюкзак. Два банана. И книга. «Пленнице — прялка». А. Свирский.

А. Свирский — это мой папа.

«Пленнице — прялка» — дебютный папин роман, написанный еще до моего рождения. Этот роман принес ему известность. Я помню, хотя мне было, наверное, годика полтора-два — вот как Ясе сейчас — что мама брала меня на презентации его книг, встречи с читателями, и даже в поездки в другие города, приуроченные к литературным фестивалям и церемониям.

Я взяла с собой любимый роман, надеясь скоротать время, если повезет и Яся заснет во время перелетов — хотя бы во время одного из них.

А теперь мы сидим в аэропорту и просидим еще невесть сколько времени, потому что наш рейс отменили.

Я стискиваю зубы и трясу головой, как будто хочу стряхнуть не вовремя набежавшие слезы. Азиатская девушка, что-то заподозрив, поворачивает голову и вопросительно смотрит на меня. Яся уже цепко по-собственнически держит маленькими пальцами ее ладонь и что-то серьезно растолковывает. Я через силу улыбаюсь и киваю. Все в порядке.

Азиатская девушка улыбается в ответ, мягко отнимает у Яси руку, нежно воркует напоследок, видимо, извиняясь, что ей пора. Машет. Уходит.

Объявили посадку на какой-то рейс. Не на наш.

Яся поворачивается ко мне и тянет руки к непонятному предмету с зеленым ободом, который будто прирос к моим коленям. Я отвожу руки дочери в сторону и ловким маневром вставляю в ее раскрытую ладошку освежеванный банан.

На какое-то время Яся занята.

Где же шаман?!

Ну а как еще его называть?

Плечистый старик под два метра ростом с седой — в желтизну — бородой, такой плотной на вид, будто она сделана из ягеля или из какого-то синтетического материала — крахмалил он ее, может? — вот нелепая мысль — подошел ко мне сразу, как нас вернули в здание аэропорта.

— Подержишь? — И не дожидаясь ответа, сунул мне свой огромный бубен, бубен с зеленым ободом, бубен с каймой сочного кисло-сладкого цвета — Яся так и замерла на месте: уж она-то знает толк в зеленых яблоках, — а я пойду узнаю у авиакомпании нашу дальнейшую судьбу.

Так и сказал: нашу дальнейшую судьбу. Будто мы с этим незваным Сантой, с этим шаманом уже повязаны чем-то большим, чем отмена рейса из-за неисправности двигателя.

Я вздыхаю.

Может, и повязаны. И не только с ним: гейт заполнен недовольными людьми, для многих из которых, как и для нас с Ясей, отмена рейса до Риги значит полное и безоговорочное опоздание на стыковку.

Значит, я не успею на фестиваль.

Значит, у меня ничего не получится.

3

Папа заболел три года назад, когда Яси еще не было.

Сначала появились боли в костях, потом усилилась слабость. Хорошо, мама — медик и сразу потащила его на обследование. Врачи сказали: множественная миелома — заболевание сердитое, но, если повезет, можно достигнуть полной ремиссии. Слабость вызвана анемией, то есть снижением уровня красных кровяных телец, а кости болят, потому что их потихоньку разрушают, «подгрызают» специальные клетки — остеокласты. А миеломные клетки заставляют остеокласты грызть кости быстрее. Мама говорила много специальных терминов, но я только это и запомнила: в крови у папы меньше нужного, чем должно быть. А в костях — больше ненужного. И кто-то грызет папины кости изнутри.

Папе повезло. После восьми курсов химиотерапии врачи сказали, что ремиссия достигнута, и папа может вернуться к привычному образу жизни. Я гордо носила огромный живот, мы с Юриком спешно заканчивали ремонт в новой квартире, папа с мамой отмечали золотую свадьбу, папин издатель светился от радости и немного от алчности: папа заканчивал вторую книгу многообещающей серии. Третья книга была в задумке — на стадии заметок и синопсиса.

Словом, все было отлично. Правда.

На праздновании мама надела золотое платье с тонкими бретельками, которое светилось так, что блики падали на ее обнаженные плечи, и казалось, сама ее кожа отсвечивает золотом, и волосы вспыхивали, и папа ее закружил, завертел, а мы стояли с Юриком, и он меня держал за талию, и рука у него была такой горячей, и я тогда подумала: Господи, это — счастье. Пусть так будет всегда.

И вот тогда папа споткнулся и чуть не упал.

На это никто не обратил внимания, мама смеялась, что он чуть не уронил ее в гигантский кремовый торт, и все смеялись, и все сияло, и золото было повсюду — в маминых волосах, на папином галстуке, на торте, и Яся у меня внутри ворочалась, улыбалась, как-то по-золотому вспыхивала — я это точно помню.

А потом папа стал спотыкаться чаще.

Сначала списали на побочки химиотерапии. Думали, так проявляется полинейропатия — после завершения лечения. Потом были неврологи. Нейрохирурги. Обследования. Люмбальная пункция, компьютерная томография и МРТ. Пнализы возили в Москву, отправляли в Германию и Израиль. Папины ноги слабели с каждым днем. А врачи были единодушны: все в порядке. Мама осунулась, ее лицо стало площе, не знаю, как это сказать, нос удлинялся, щеки впадали все глубже, как будто у нее вырастает большой и очень печальный клюв. Мама становилась похожей на седую птицу. Мама научилась плакать одной половиной лица — слева от клюва. Чтобы папа, которому она поправляла подушки и помогала вставать и ходить, не видел ее слез.

Папа научился плакать внутрь.

А еще он перестал писать книги.

Раньше, когда я приезжала в гости, меня встречала мама и неизменно прикладывала к губам палец: тсс. Это означало, что я должна пройти на цыпочках прихожую и сразу нырнуть на кухню, где мама уже заварила для меня ромашковый чай с корицей и порезала тонкими ломтями ореховую гату, как я люблю, — она всегда пекла гату к моему приходу. Позже, когда я приезжала в компании гигантского живота, палец и «тсс» оставались неизменными, но в маминых жестах появилось больше нежной торопливости: она сама надевала на меня домашние тапочки и поддерживала меня под локоть по дороге на кухню.

Палец и «тсс» означали, что папа пишет.

Папа писал два раза в день — утром и после прогулки. Утром работа занимала у него часа четыре, и в тринадцать ноль-ноль он распахивал дверь кабинета с неизменным «выигрыш есть — можно поесть», имея в виду, что усердным трудом он заслужил себе порцию маминого внимания и пастушьего пирога или наваристого борща. Во второй половине дня он удалялся в кабинет часа на полтора — в это время он редактировал написанное или набрасывал фабулу нового произведения. Когда дверь папиного кабинета была закрыта, мы ходили на цыпочках и говорили шепотом, потому что знали: папу может «выбить из потока» случайный шум.

Потом появилась Яся.

Я родила легко и быстро, не приходя в сознание. Утром отошли воды, днем я почувствовала первые схватки, а пока лениво размышляла, набирать ванну или уйти продышаться в темную спальню (какое счастье, что мы успели закончить ремонт: как раз накануне повесили идеальные коричневые портьеры), вдруг почувствовала, что финал близок. Юрик, прибежавший с работы по моему звонку, подхватил Ясю на руки возле ванной, где я соорудила себе что-то вроде «гнезда» из старых одеял. Врачи скорой, которую он вызвал, пока поднимался по лестнице, развели руками и сказали: «Вам можно только позавидовать, первые роды редко бывают настолько легкими».

В тот день мы сами себе завидовали и думали о том, как нам повезло.

Потом был непростой период: кормление, ночные пробуждения, колики. Потом — первая улыбка, первый прикорм. Мама приезжала, привозила борщ и пироги, помогала мыть полы, стирать, забирала коляску с Ясей на прогулку в парк, чтобы я поспала пару часов. Уже тогда я могла бы обратить внимание на ее тускнеющие глаза и уже какой-то совсем длинный клюв.

Не обратила.

А когда я впервые после рождения Яси приехала в родительский дом (я освоила слинг, и мы без труда поднялись пешком на пятый этаж), мама впервые на моей памяти не приложила палец к губам и не сказала «тсс».

Хотя было утро. Папино рабочее время.

4

Я не планировала эту поездку в Вильнюс.

Да как тут вообще можно что-то планировать, когда все мысли мечутся по кругу от папиных ватных ног к маминому клюву и ее темно-вишневому левому глазу, из которого почти беспрестанно текут слезы. Я думаю о том, что ручеек слез скоро пробьет себе по маминой щеке русло. Наверное, оно уже есть — просто пока незаметное.

В тот день, когда папе поставили уретральный катетер и врач детально объяснил маме, как ей это делать самой («вы медсестра, вы справитесь, давайте покажу, конечно, это непросто, есть нюансы»), Яся прорезала шестой зуб, а папин издатель Зураб Рихтович — старый друг родителей и большой любитель пастушьего пирога — как-то особенно грузно осел в старом мамином кресле, растекся рукавами пиджака по подлокотникам и, не поднимая век, сказал, что издательству придется расторгать контракт с папой, потому что третья книга серии была нужна, вот — вчера, позавчера была, — а теперь уже, видимо, не очень нужна… Он всё понимает, все всё понимают, но — и он разводил руками, и рукава пиджака, черт, почему они такие широкие, — смешно хлопали, как небольшие крылышки.

Зураб Рихтович напоминал печального индюка.

Мама кивнула и повернулась к нему правой стороной лица.

Мы с Ясей присутствовали при этом разговоре. Яся собирала на ковре замок из разноцветных кубиков. Она подняла на Зураба Рихтовича глаза — зеленые-зеленые, как у Юрика, — очень серьезно и долго на него смотрела, а потом сказала:

— Де-да. Да?

— Да, — кивнул ей Зураб Рихтович, — твой дед — чрезвычайно талантлив, кумир многих, учитель и писатель с большой буквы, вот ведь незадача, — он вытер лицо рукавом, — издательству нужна новая книга, а книги — нет. И, видимо, не будет? — полувопросительно закончил он, не глядя на маму, не отводя взгляда от Ясиных зеленых глаз, как будто полуторалетний ребенок должен решать судьбу и книги, и издательства, и его, Зураба Рихтовича, лично.

Яся молчала.

Вечером мне позвонила Мотя и без предисловий позвала в Вильнюс.

Вообще-то она Даша, но для нас с Юриком всегда была Мотей. И еще для Анки и Лозы. Долгая история. Долгая школьная история.

— У тебя же есть виза, — Мотя не спрашивала. — И у Яси. Примотала ребенка — и дуй в самолет. Автобусом, понятно, с мелкой неудобно, а самолетами — прыг-прыг — и ты у нас. Знаешь, чего тут будет?

Я не знала.

— Барабаны. — Серьезно сказала Мотя, как будто это все объясняло. И замолчала.

Я держала в руках трубку и чувствовала Ясины пальцы, вцепившиеся мне в джинсы. Яся подняла глаза и смотрела так, будто ждала моего ответа подруге.

— Ммм?

— Барабаны. — Повторила Мотя. — Раз в году. На весеннее равноденствие. Ну, короче, считается, что в эти дни приоткрываются небеса, и на фестивале можно бить в любой барабан любого музыканта. Музыканты выступают на сцене, а между выступлениями можно подойти и ударить, и в эти самые дни мы тут типа мир меняем, — она замялась, будто сказала что-то лишнее.

Будто проговорилась.

Торопливо продолжила:

— Я думаю, тебе надо отвлечься. Хотя бы на пару дней. Я просто уверена, что тебе нужна — ну, перезагрузка, что ли.

Мотя вздохнула.

Она была в курсе нашего горя. Она всегда в курсе. Я звоню и пишу Моте в любой непонятной ситуации, а ситуация с папиными ногами была уж точно непонятной, так что Мотя выслушивала меня по несколько раз в неделю. Бывало что и пару раз за день.

— Я Лозу тоже позвала, — добавила Мотя, — и Анку. Анка приедет, насчет Лозы пока не знаю, не уверена, но, в общем, смотри: квартиру я вам подберу на Швянто Миколо, апартаменты с потолочными балками, как ты любишь, и окном прямо в черепичную крышу, идет? И каждой — отдельную спальню, чтобы с мелкими было удобно. Бери билет и перезвони.

Анка, Лоза и Мотя — наши с Юриком школьные подруги.

Анка и Лоза успели обзавестись мужьями и детьми, только Мотя пока скачет по Европе в поисках — нет, не идеального мужа и места для гнездования — а в поисках идеального города. Уже два года живет в Вильнюсе и осторожно говорит, что это, пожалуй, неплохо для начала. Почему «для начала», когда до того она успела прожить по полгода в Бухаресте и Кракове, я не поняла, но два года для Моти срок немаленький. Солидный такой срок, если уж на то пошло. Может, и впрямь остепенилась.

Но — барабаны?

— Бум. — Задумчиво говорит мне Яся, которая никак не могла слышать Мотиного телефонного выступления. — Мама, бум. На-да. На-да бум.

Ну, надо так надо.

5

Папин дебют «Пленнице — прялка» прогремел в новостях (мама рассказывала), прошел триумфом по стране (тогда значительно большей, чем то, что осталось от нее сейчас) и удивительным образом поразил все слои населения: зрелые люди нашли в нем особую поэтику текста и старомодную сентиментальность, люди помоложе говорили, что это чрезвычайно увлекательная история, а юные барышни усматривали в папиных рассуждениях призыв к раскрытию талантов и поиску своего, особенного, пути супротив, прости Господи, кухонного рабства в угоду патриархату.

Лет пять назад вышла его вторая книга «Пастушке — свирель» и имела не меньший успех, чем первая. Между крупными романами папа успел выпустить несколько сборников рассказов, до пенсии работал преподавателем на кафедре иностранных языков, неоднократно был членом жюри крупных писательских премий и ездил в литературные резиденции учить начинающих писателей. Словом, папа был плотно занят.

Пока не перестал ходить и писать.

Папа умирал, и никто не мог нам объяснить, что происходит.

Компьютерная и магнитно-резонансная томографии, анализ спинномозговой жидкости ничего не показали, биохимический анализ крови и анализ костного мозга говорили о том, что папина множественная миелома по-прежнему находится в стадии полной ремиссии. Ничего не должно сдавливать нервы, ничего не должно препятствовать прохождению импульса по волокнам, а вот же — ноги не слушались.

К папе приходили психологи и психотерапевты — папа выдерживал по одной встрече с каждым новым специалистом. Потом специалист уходил, чтобы больше не вернуться.

Мама одевала папу, помогала ему пересесть в инвалидное кресло, подкатывала к письменному столу в кабинете и оставляла одного. Ходила на цыпочках и ждала, что снова услышит стук клавиш клавиатуры из-за приоткрытой двери кабинета.

Не слышала.

Папа сидел и безучастно смотрел на экран рабочего ноутбука. Иногда он заплетал косички из бахромы шали, которой мама укутывала ему ноги. Когда мама приносила ему кофе и бутерброд, бахрома сплошняком состояла из маленьких аккуратных косичек. Мама как-то пересчитала: на одной стороне шали их помещалось сорок семь.

Мама расплетала косички по ночам, когда папа уже спал. Она привычно плакала одной половиной лица, стараясь не намочить шаль.

Где-то в недрах папиного компьютера дремал план нового романа. Папа — еще до болезни — говорил, что отлично представляет, чем должна закончиться трилогия. Он смеялся и цитировал Флобера: «Мой роман готов, осталось только его написать».

6

И вот, мы с Ясей летим в Вильнюс.

Вернее — уже не летим.

Я купила билеты с пересадкой в Риге, и стыковка там — всего ничего, минут сорок. Наш рейс до Риги отменили: что-то случилось с правым двигателем, и пилот Вилкас Буткус сначала на латвийском, потом на шепелявом английском и затем на удивительно чистом русском с извинениями попросил пассажиров проследовать обратно в посадочный гейт аэропорта Пулково. Где мы и сидим до сих пор уже — я смотрю на экран телефона — четвертый час.

Мотя говорила, фестиваль идет три дня, но почему-то именно сегодня вечером важно ударить в барабан. Я так и не поняла, это такая шутка или Мотя говорила серьезно. С Мотей всегда так. Она смотрит, насупив брови, и говорит совершеннейшую дичь, а когда ты уже веришь, начинает хохотать, хлопая себя по щекам.

Во время телефонного разговора я не могла видеть ее глаза, но звучала Мотя серьезно. Без улыбки. И когда я позвонила сказать, что взяла билеты и мы с Ясей вылетаем аккурат к третьему вечеру фестиваля, Мотя выдохнула с неподдельным облегчением.

А теперь вот, получается, мы опоздали.

Авиакомпания уже четвертый час не может решить нашу судьбу. Я хочу все бросить и вернуться домой. Я могу сделать это прямо сейчас. Чего толку сидеть тут — осталась еще банка фрикаделек и банан — и ждать неведомо чего?

Подумаешь — не слетали в Вильнюс. Еще слетаем.

Но зажатый между коленями гигантский бубен с кожурой… тьфу, с ободком ярко-зеленого цвета, цвета яблока Гренни Смит, не дает мне сдвинуться с места.

Да куда же запропастился шаман?

Я верчу головой в надежде увидеть бело-желтую бороду.

— Подержишь? — Спросил он, подкатывая бубен. Потом сказал что-то еще… кажется.

Я хмурюсь. Пытаюсь вспомнить.

Было шумно, Яся готовилась расплакаться, люди вокруг сновали туда-сюда, кто-то громко ругался по телефону на незнакомом языке.

Шаман сказал, что пойдет в офис авиакомпании решать нашу судьбу. Это значит, нам должны выдать новые посадочные на новые рейсы до Риги и до Вильнюса. Он тоже летит в Вильнюс. Очевидно, на тот же самый фестиваль — раз у него есть такая штука, в которую можно ударить.

Я нервно смеюсь. Шаман тоже опоздал.

Он сказал… зыркнул на Ясю и обратил к ней свою паклевую бороду и сказал, что можно и даже нужно сделать бум, когда придет время, потому что время само найдет того, чьей рукой повернуть солнце, чтоб жизнь потекла по правильному руслу.

Что за бред?

Я задерживаю дыхание и снова стараюсь восстановить в памяти каждое слово старика. Ну да, что-то про бум, про солнце и про самый подходящий момент. Наверное, он имел в виду этот свой фестиваль. Наверное, они там все такие же психи эзотерические. И я псих, раз я послушалась Мотю и собралась прилететь.

Мы должны встретиться в замечательной квартире на улице Швянто Миколо: там будут деревянные потолочные балки, мансардное окошко на черепичной крыше, и я буду варить кофе в джезве, дети будут играть на ковре, а мы будем сидеть на диване песочного цвета — ума не приложу, почему я представляю себе именно такой диван — пить кофе и темное пиво и говорить обо всем на свете.

Я стискиваю зубы.

Даже если я опоздаю на дурацкий Мотин фестиваль, я все равно хочу встретиться с подругами и… как там, перезагрузиться?

Но и ударить в барабан я тоже хочу.

Я вдруг понимаю: я хочу успеть ударить в барабан на исходе этого дня, до наступления темноты, до того, как ночь падет на Вильнюс и зажгутся огни и солнце повернет на весну. Пусть жизнь потечет в правильном русле; я действительно хочу стать причастной к весеннему повороту года и к повороту жизни, потому что у меня есть

в самом деле есть

желание,

которое я везу с собой.

Я лечу не только ради дивана песочного цвета, темного пива и потолочных балок, я лечу, потому что Мотя сказала — нет, она не говорила этого вслух, но я откуда-то это знаю, — что это мой шанс исполнить главное желание.

Это мой шанс спасти папу.

Был.

Почему-то становится очень тихо, так тихо, что я слышу, как по моим щекам текут слезы.

По обеим щекам: я ведь не умею ни плакать внутрь, как папа, ни плакать слева, как мама.

7

Да нет же, я не верила в самом деле, что удар в какой-то из вильнюсских барабанов вернет папе способность ходить и писать.

Мы с ним говорили вчера. Я сказала, что лечу в Вильнюс на фестиваль барабанов. Хотела увидеть его реакцию. Не знаю, чего я ждала: что он встрепенется и скажет, да, дочка, отлично придумала, кстати, стукни в барабан покрупнее — может, меня попустит.

Нет, конечно.

У папы дернулась бородка — всего-то. И он как-то странно посмотрел вверх и вправо, как будто там что-то было, на потолке, в углу. Я тоже посмотрела.

Ничего.

Мы еще успели поговорить с ним про книги.

Папа сказал, что когда писал первый и второй романы, ему было предельно ясно, что должно происходить с героиней. В чем ее внешний и внутренний конфликт, понимаешь, дочь, ты же понимаешь аллюзию на прялку и свирель?

Я понимала.

Я, честно говоря, балдела от этих его книг: вроде и фантастика с приключениями, а вроде и женский роман типа, ну, не знаю, Джейн Эйр, а посмотришь еще на уровень глубже — чистая психология. Я «Прялку» раз пять перечитала, наверное, взрослея, и всякий раз по-новому. Проходила вместе с героиней через ее метания от семьи к карьере и обратно, и сама взрослела. Делала выбор. Помню, как читала второй папин роман, и, когда героиня решилась рожать третьего ребенка, оставить его, несмотря на все перипетия, я плакала от счастья. А потом купила тест и узнала, что у нас появилась Яся.

Такая рифма папиной прозы и моей жизни.

И мне, как и тысячам его читателей, хотелось узнать, чем кончится трилогия.

Я все думала: персонажи, которых создают писатели, — они же, ну, как маленькие фигурки на шахматной доске. И демиург двигает их туда-сюда по своему усмотрению, а что им остается делать, если демиург опустил руки, закрыл доску и забросил в шкаф? Где-то там, в темноте, они лежат и ждут. Ждут решения своей судьбы.

Главная героиня — боевая девчонка, жена, мама, инженер и садовник, а теперь еще и музыкант — ждет вердикта, ждет, что придет мой отец, включит свет, откроет коробку с фигурками, расставит их по доске и сыграет финальную партию.

Папа не сказал, как должна называться его третья книга.

— Я не думаю, что можно сочетать несочетаемое. — Он снова смотрел вверх и вправо. — В двух книгах я еще верил… понимаешь. А теперь — нет. И все мои наброски, мой пошаговый план, — он махнул рукой в сторону кабинета, — все это теперь кажется мне неправильным. Нечестным. Как будто я пообещал вам чудо. А чуда — не будет.

— Но я, — я пыталась найти верные слова. — Разве я не доказательство того, что бывает иначе? Смотри. — Я держу на коленях Ясю, она играет с прядями моих волос. — Вот мое сокровище. — Яся смеется. — Другое мое сокровище — мастерская. И третье — «Вирма».

Я говорю о своем маленьком бизнесе — мастерской по пошиву покрывал с авторской стёжкой — который чуть не закончился после Ясиного рождения, а потом окреп, встал на ноги, сначала нетвердо, совсем как Яся, а потом зашагал увереннее — с поддержкой близких и неблизких, набирая силу. Я говорю о нашей крошечной группе «Вирма» — гитара, флейта и две скрипки — которая, несмотря на все сложности — рабочие и житейские, — продолжает репетировать в студии, готовится к участию в майском фолк-фестивале и к летним концертам.

— Разве не об этом ты пишешь? О том, что не надо выбирать? О том, что надо выбирать — всё сразу, всё лучшее?

Папа молчит. Смотрит вверх и вправо.

Я все-таки смахиваю злые слезы и покрепче зажимаю коленями бубен.

Я и так знаю, как должна называться третья папина книга.

Папина внутренняя честность, как он говорит, привела его к неверию.

Я хотела, чтобы он закончил трилогию. Но теперь я боюсь, что он ее закончит. Что девчонка-героиня в конце концов поймет, что чудес не бывает, и станет, как это сейчас модно говорить, «достаточно хорошей матерью» и «достаточно хорошей женой».

Тысячи читателей найдут в этом особенное удовлетворение — они узнают в этой истории себя.

А я — нет.

Я вскакиваю и, прежде чем успеваю понять, что происходит, мои руки хватают бубен с кожурой цвета яблока Гренни Смит, мои руки не дают ему укатиться и поднимают его вверх. Бубен оказывается удивительно легким. Я успеваю подумать, что в бубен, должно быть, бьют какой-нибудь специальной штукой — ну вроде барабанной палочки, большой такой палки, да? Или как?

Но моя ладонь уже бьет в натянутую кожу, и кожа отзывается.

Ладонь встречает упругое сопротивление и радуется ему — так ноги гимнаста радуются батуту, чтобы оттолкнуться и подкинуть тело еще выше. И еще. И еще. Бамм. Звук заполняет собой маленький гейт, отражается от стен. Яся не отводит от меня зеленых глаз, она молчит и смотрит со странным удовлетворением. Где-то гремит гром. Становится так темно, будто вокруг нет электрического света, но вот же он, нет, это горят фонари, и такие старинные, красивые — откуда такие фонари в Пулково?

Почему пахнет корицей и горячим вином? Откуда запах выпечки? Гул толпы в аэропорту сменяется гулом другой толпы — ярмарочной. И к многоголосью, к ворчанию колбасок над живым огнем, к потрескиванию углей в жаровнях примешиваются другие звуки.

Барабанный бой.

Моя ладонь продолжает танец в одной ей ведомом ритме, и мне вторят барабаны — справа, слева, сверху? Снизу? Я окружена звуками, ритмами, мое тело вибрирует, мне совсем не страшно, во рту появляется вкус карамели и яблока — кисло-сладкого яблока в ароматной карамельной глазури — а барабанный бой не прекращается.

Кто-то аплодирует, кто-то громко смеется рядом со мной, взрывается хлопушка, и меня обдает дождем из конфетти и золотых звезд. Я смеюсь.

Я — там, где я должна быть.

Я — то, что должно было случиться с миром.

Я успела.

Я бью в зеленый бубен, а Яся кружится рядом…

— …как и должно, — шаман завершает какую-то фразу, присаживаясь рядом на железное сиденье. Я вздрагиваю. Он протягивает мне два картонных прямоугольника.

Я моргаю.

Я сижу в аэропорту Пулково, и у меня между коленями зажат бубен с ярко-зеленым ободом. Рядом стоит Яся и переводит взгляд зеленых глаз с меня на шамана. И обратно.

— Я говорю, — старик еще раз повторяет фразу, которую отказывается воспринимать мой мозг, — они отреагировали, как и должно. — Он сильно окает. — Выдали вам новые посадочные. Рейс до Риги через полчаса, там пересадка в час, и — Вильнюс. Прилетите в ночи, но вот еще талончик на бесплатный трансфер до города. И, — он лукаво подмигивает, — детское питание малышке.

Он жестом фокусника вынимает из-за спины огромное зеленое яблоко. Гренни Смит. Свет отражается от кожуры. Я жмурюсь.

— А…

Шаман забирает у меня бубен. Колени наконец расслабляются. Я выпрямляю ноги. Господи, как хорошо.

Желто-серая борода кланяется. Сначала мне, потом — очень серьезно — Ясе.

— А вы… тоже в Вильнюс?

Шаман неопределенно машет рукой и закидывает бубен за спину. Поправляет ремни.

— Я — туда, где каждый должен сыграть свою партию. Вовремя.

Сыграть свою партию!

Я смотрю ему вслед, разинув рот.

Потом спохватываюсь и достаю из кармана мобильник.

8

— Мам, все в порядке! — Смотрю на посадочный. — Да, немного задержали, но мы уже скоро пойдем на посадку. Нет… — смотрю на Ясю, — думаю, поспит в полете. Лететь, правда, всего ничего. Час и потом… еще час. Да. Целую. Что? Что?!

Слушаю, не веря своим ушам.

Перекладываю телефон из одной руки, ставшей вдруг предательски влажной, в другую. Прижимаю трубку к уху.

9

Как же хорошо нам было!

Квартира на Швянто Миколо оказалась больше, чем я себе представляла. У каждой из нас была отдельная спальня — у меня даже с собственным санузлом и маленькой душевой. И Мотя ночевала с нами, не возвращаясь в студию. Четыре! Четыре роскошных спальни и огромная общая гостиная. Потолочные балки темного дерева, старинный камин, настоящий — можно было топить! Из камина, правда, в какой-то момент вывалилось полено, в воздух взвился целый вихрь искр, напугав мелких. Они хором взревели, а потом, успокоившись, весь вечер, как стая галчат, повторяли: «Ка-мин ба-бах!»

Огромные антикварные часы до потолка. Мансардные окна, из окон — вид на шпили собора с одной стороны и на черепичные крыши — куда ни кинь взгляд.

Мы гуляли. Мы ходили в рестораны — и хохотали там до упаду, помогая друг другу заматывать мелких в слинги, чередуя кормление грудью с целомудренным бокалом красного, ели мясо бобра и тушеную тыкву, читали вслух стихи на литовском, русском, немецком и шведском, танцевали под виолончель на площади у Кафедрального собора, карабкались в гору, пили облепиховый чай, разговаривали обо всем на свете, подбрасывали на ладони горячие ярмарочные жареные орехи, ели яблоки в карамели, спали с настежь распахнутыми окнами и слушали колокольный звон.

Я рассказала Анке, Лозе и Моте о телефонном разговоре с мамой.

Осторожно.

Чтобы не спугнуть.

— То есть он… сел писать?

— Видимо так. — Я боялась ответить «да». Я не хотела отвечать «не знаю». Потому что где-то в глубине я точно знала, что знаю. — Мама сказала, что она проснулась рано утром, заглянула к нему — а его нет в кровати.

— Но он же не ходит! Не ходил… — Почти хором воскликнули Анка и Лоза. Мотя молча пригубила пиво и почему-то улыбнулась.

— Не ходил… Но мама побежала в кабинет, а он там… сидит. И машет на нее так сердито, не оборачиваясь, как раньше махал, когда она к нему без спроса врывалась. Его нельзя беспокоить за работой. Он тогда «вываливается из потока» или вроде того.

— Де-да а-а-шо, — вставляет Яся с крайне авторитетным видом.

Я растерянно киваю. Да. Видимо, хорошо.

— А на следующий день? — Не унимается Анка.

— Тоже. — Почему-то шепотом отвечаю я и смотрю на часы. — И сегодня тоже. Мама написала, что сегодня после его рабочих часов они едут на обследование в больницу. Ну там, томография, анализы, такое. На всякий случай.

— Но он ходит? — Уточняет Анка.

— Видимо, так.

Яся отворачивается, смотрит в окно и хохочет.

Я не успеваю понять, что она там увидела, но двое других мелких подхватывают Ясин смех, а потом и мы не можем сдерживаться и смеемся, смеемся.

Я рассказала о телефонном разговоре с мамой, но я не рассказала о перелете из Питера.

О перелетах. Мы летели уже затемно, шамана я больше не видела — ни на борту Питер-Рига, ни на втором рейсе до Вильнюса.

Зато видела кое-что другое.

Когда мы уже сели — мне выдали специальный ремень, чтобы пристегнуть Ясю к моему ремню, пока она спит у меня на коленях, — Яся провела рукой по моим волосам и достала оттуда звезду.

А потом еще одну.

Золотую, какие бывают в хлопушках.

Она смеялась.

Она доставала и доставала звезды из моих волос — сколько же их там поместилось? — поглядывала в иллюминатор, самолет отрывался от Земли, внизу горели городские огни, а в небе горели первые звезды, а Яся смеялась.

10

Это было в марте.

А в декабре вышла третья папина книга.

Конечно, она называлась «Мне — барабан».

Конечно, девчонка-героиня обрела больше, чем я могла представить даже в самых смелых мечтах. И мужа, и детей, и сад, и — барабан, и место в жизни, я бы сказала, место в оркестре Того, кто призывает каждого следовать за голосом своего сердца, не делать выбор там, где можно присвоить себе всё — самое лучшее.

На Рождество мы — семьей — поехали в Вильнюс. Семьей — это мы с Юриком и Ясей и мама с папой. Уж очень ярко я им всем живописала квартиру с потолочными балками, антикварные часы, темное пиво и гуляш из бобра.

Мотя хотела познакомить нас со своим женихом — неким Вискасом Клаусом, или наоборот, Клаусом Вискасом, впрочем, имя я наверняка переврала, вечно путаю латвийские и литовские имена.

В Пулково я немного пооглядывалась по сторонам, но желто-серой бороды нигде не увидела. Санта приходил ко мне в марте, сейчас он там, где он нужнее.

Там, где каждый должен сыграть свою партию.

Вовремя. 

+9
00:05
728
Комментарий удален
21:41
+2
Прочитала на одном дыхании. Автор-мастер. Очень здорово. Удачи в конкурсе.
22:59
+1
«Я вздыхаю, поправляю бубен, который крепко зажат у меня между коленами, и тянусь к рюкзаку».
Между коленями.
"— Барабаны. — Повторила Мотя". После барабанов должна быть запятая, кмк, а слова автора с маленькой буквы.
«Помню, как читала второй папин роман, и, когда героиня решилась рожать третьего ребенка, оставить его, несмотря на все перипетиИ, я плакала от счастья»
Здорово! Великолепно! Шикарно! Превосходно!
Очень добрая, трогательная история! Я прониклась вся насквозь! Как будто это у меня чудо свершилось, и слезы радости слева. И справа.
Автору огромное спасибо!
Желаю этому рассказу победы и буду за него болеть!
09:32
+3
И мне — барабан. Я нашла пятого участника моего личного топа рассказов НФ. Наверное, мне очень близок этот рассказ, потому что мамка моя неделю назад упала с кровати при попытке встать, и мы с сыном рано утром ходили поднимать её на ноги. Это очень жизненно, как и портреты мамы, которая плачет одной стороной лица, полуторогодовалой дочки, шамана. Но главная причина в том, что рассказ великолепен. Нашла две опечатки. Неправильное оформление диалога в начале, лишняя заглавная буква, и «несмотря на все перипетия».
16:59
Так все ругались, что я пошла и тоже прочитала)
Хороший рассказ, я бы в своей группе дала ему баллов 8.

Не согласна, что это манипуляции и слезодавилка. Во-первых, люди действительно болеют и в жизни тоже, не только в рассказах. Болезнь важного члена семьи, который всегда был опорой, тяжело перенести. Это не манипуляции, это жизнь. В то же время, автор здесь не только на жалость давит, автор работает с разными эмоциями. Использует юмор, детали, хорошо показывает это очень творческое и немного нелепое семейство. Конец действительно эмоционально пробирает.

Чего мне здесь не хватило, так этот какой-то арки гг. По сути она захотела, попросила, получила. Нет конфликта, нет преодоления. Еще куда-то пропал муж гг, я даже подумала, что он ее бросил. Но вроде бы нет? Ну и писатель, который зарабатывает писательством это конечно… такое. С другой стороны, конкурс же по фантастике, может это фантдом)

10:08
Спасибо вам большое! Арка есть, но раз она оказалась неочевидной читателям, я склонна считать, что это моя вина.
blush
Настоящее чудо тут — как раз сама героиня, принятые ей решения ДО всех событий, её образ жизни, её умение сочетать многое, по сути, она стала героиней романа отца, и настоящее чудо свершается в момент их разговора перед вылетом, а не в момент удара в бубен. Это вовсе не история о «захотела — и получила», это история о «воплотила — и призвала чудо к себе и к отцу». Шаман с бубном тут скорее уже как ответ реальности, как внешняя атрибуция _уже_ свершившегося чуда
10:31
-1
умение сочетать многое, по сути, она стала героиней романа отца


ну вот здесь не знаю. мне показалось, что ее образ жизни — отчасти продолжение образа жизни ее семьи. то есть я не вижу здесь конфликтов, изменений, роста.

То есть, на мой взгляд, было бы интересней. если бы в строгой семье материалистов и карьеристов выросла такая бунтарка хиппи-флейтистка. И все бы считали, что она глупенькая раздолбайка с этими своими коврами и флейтами. Но в нужный момент именно она бы помогла отцу.

Или наоборот, если бы в творческой и немного хипповой семье вдруг выросла строгая девочка с аллергией на всю эту магию и эзотерику. Но в нужный момент отец попросил бы ее ударить в барабан, и она бы сделала это — для него.

Но это так, в порядке бреда. Рассказ и так вполне неплохо получился. И многим понравился)
10:54
да, понимаю, о чём вы говорите )
17:49
Восхитительная сказка. Сначала было немного грустно, я не люблю читать про болезни. Но продолжение захватило меня. Спасибо автору!
Загрузка...
Светлана Ледовская

Достойные внимания