«Они кричали… Как они кричали!»

Так я хотел начать свой рассказ. Но Диана меня отговорила.

— Такое начало, — сказала Диана, — это дурной тон.

Она меня не убедила.

— Так могла написать какая-нибудь барышня веке в двадцать первом, — сказала Диана.

Я заколебался.

— Начни сначала, — сказала мне Диана.

И я начал сначала.

* * *

С орбиты планета казалась ничем не примечательной. Но только на первый взгляд.

Назвали же её Странной.

Максим Ильич не смотрел на экран. Последние часы он писал что-то в блокноте. Это так необычно — писать от руки. Однако профессор писал карандашом в бумажном блокноте. Вначале я косился на него, но у меня есть золотое правило. Порталы я прохожу в ручном режиме. И приземляюсь тоже. Понимаю, автоматика сделает это не хуже, а то и лучше, чем я, но зачем тогда на корабле пилот?

Пока я служил по контракту, инструкции приходилось выполнять. Но теперь я вольный пилот, берусь только за интересные мне заказы. И летаю так, как считаю нужным. Я сам себе начальник и сам себе командир. И да, челнок у меня свой. Маленький, на одного пассажира. Заказы я выбираю под него. А когда подворачивается интересный заказ покрупнее, арендую звездолёт класса «Пеликан», например, или яхту типа «Каяк-8». Но на этот раз сгодился мой ЕЖК-27. Прокатились с ветерком. Два дня от базы на Цефее до ближайшей складки пространства, да ещё три — до Странной.

«Странная» — это пока неофициальное название планеты. Официальное она получит, если попадёт в каталог планет, намеченных для освоения. Или тех, которые чем-то примечательны. А пока это планета земного типа за номером… Номер двенадцатизначный, и первая цифра — «8». За четыреста шестьдесят лет человечество изрядно пропахало Галактику. Звёзд у нас хоть отбавляй, планет — немерено. А вот планет, которые потенциально годятся для жизни, не так уж и много, пока нашли всего несколько тысяч.

На Странной кислородная атмосфера. А это значит — быть ей «Странной», а не шариком под номером восемьсот-миллиардов-каким-то.

Вызов пришёл от группы геологов, они почти месяц, как высадились на планете, нашли что-то интересное по своей части, похоже. На наличие жизни все мезопланеты анализируются в первую очередь, ещё на стадии разведки. Странная, как и многие до неё, стерильна.

Я сказал «многие»? Я слукавил. За четыреста шестьдесят восемь лет активного поиска найдено всего тридцать две планеты, на которых миллиардов через несколько возможно появятся первые амёбы. Или бактерии? Я не силён в биологии.

Но я отвлёкся. Итак, портал был пройден на ручнике в штатном режиме, потом пятьдесят часов мы с профессором играли в шахматы, слушали старинные блюзы и современную синтезированную музыку, а ещё он рассказывал мне, как, будучи стажёром, спускался в жерло вулкана на Каптейне. Ещё мы много спали и тестировали новый кухонный комбайн. За пять дней мы перепробовали несколько видов рыбы — от корюшки до севрюги, потом переключились на старинные блюда вроде пельменей и лазаний. Но, по-моему, простая картошка с мясом, да с солёным огурчиком получалась лучше всего. А Максиму Ильичу понравился клубничный компот.

Наконец мы вышли на орбиту Странной.

В контракте указаны не только адреса порталов, но и рекомендованные координаты приземления. Место посадки оказалось изрыто какими-то ямами. Так что я немного отклонился от заданных координат, и всё равно зацепил одну из рытвин. Над самой поверхностью пришлось дать угловой крен, чтобы не шмякнуться в этакую колдобину. Но обошлось, я всё же классный пилот. Семь лет на орбите, да ещё три на вольных хлебах дали неплохую таки практику.

В общем, посадил я Ёжика на поверхность планеты, и вот тут начались странности.

Я проверял показания приборов, профессор укладывал свои записи и карандаши, когда Ёжик начал мелко-мелко вибрировать, вместе с ним начали вибрировать мои зубы и, кажется, что-то в животе.

— Что за… — Я посмотрел на профессора.

Он приподнялся было, и тут же плюхнулся обратно в кресло и схватился за поручни. Судя по лицу, ему тоже что-то казалось странным.

Вибрация продолжалась долго — около полутора часов. Я одновременно обливался потом и ощущал дикий холод, и всё это время попеременно накатывали то тошнота, то головокружение.

Потом вибрация перешла в низкий, на грани восприятия гул. Профессор схватился за уши, мне захотелось сделать то же, но я крепился, пока боль в ушах не заставила и меня проявить слабину. Я надел и покрепче затянул шлемофон полётного скафандра, но это не помогло.

Может, снаружи станет легче? Я проверил температуру за бортом — плюс пятьдесят — и открыл люк. Снаружи гул и вибрация ощущались ещё сильнее. Картина, которая открылась моему взгляду, тоже не радовала. Фиолетовое солнце почти закатилось за бурые горы на горизонте, а жёлтая атмосфера никак не оживляла мрачно-серые булыжники. Я захлопнул люк, вернулся за пульт управления и стал вызывать заказчика. Никто не ответил.

Странно — эфир пуст, как в дальнем космосе. Хотя наш адресат совсем рядом, километрах в двух. Сигнал проходит хорошо. Но на связь никто не выходит. Странно всё это… Ладно, подождём.

Ждали долго, несколько часов. Низкий гул, который сменил вибрацию, плавно повышался, пока не превратился в невыносимый визг, и наконец перешёл в ультразвук.

Какое облегчение! Оказалось, всё это время я сидел, вжавшись в кресло и стиснув зубы. Теперь челюсти ныли, руки и ноги затекли. Я встал, подвигал челюстью вправо-влево, помахал руками — и пошёл взглянуть, как там Максим Ильич. Бедолага обмяк в кресле, седые кудряшки слиплись на лбу, глаза закатились, под носом засохла струйка крови.

Ничего себе, нас встретили!

Но профессор оказался крепким стариком, помог старый добрый ионный душ.

— Эк, меня развезло! — веселился Максим Ильич, когда мы вышли на поверхность Странной.

Солнце уже село, корпус челнока остыл до сорока — температуры местной атмосферы, в тёмном небе висело несколько мелких лун жёлто-зелёного оттенка, каждая размером с вишню. Их свет немного оживлял пейзаж, довольно унылый. А за нами пришли, наконец. А то я уже почувствовал себя пацанёнком, который собрался поплакать, потому что его никто не забрал из детского сада.

К челноку подъехал вездеход, из него выбрались двое в лёгких защитных костюмах и масках-концентраторах.

Из-за масок я не смог разглядеть лиц. Но мне показалось, что эти двое в ссоре. Вылезая из вездехода, тот, что постарше, споткнулся и чуть не упал. Второй стоял и смотрел, он даже не делал вид, что хочет помочь своему спутнику, просто ждал, когда тот поднимется.

Потом они направились к нам, высокий плотный мужчина чуть припадал на левую ногу. Второго, судя по походке, молодого парня, я сразу окрестил Страусом. Его короткое толстое тельце уютно покоилось на худых длинных ногах, а голова раскачивалась на тонкой шее. Такая фигура типична для уроженцев Проксимы Центавра.

Я помахал рукой, но они будто не заметили нас, прошли мимо и отправились куда-то за челнок.

— Эй, мы тут, — окликнул я их. Проверил динамик шлемофона и повторил: — Эй!

Но они даже не оглянулись. Обошли челнок и пропали из виду. Максим Ильич, кажется, выругался, и мы поторопились за нашими нелюбезными хозяевами. Конечно, хозяевами, ведь мы к ним приехали, а они вроде как нас встречают.

Две фигуры в защитных костюмах стояли над круглой ямой, которую дюзы моего Ёжика оплавили с одного края.

Во мне закипало раздражение. Ничего себе приём! Оторвали от дел уважаемого человека, профессора земного университета, между прочим. Я тоже бросаю все свои дела и мчусь к ним на помощь — и на тебе, ни здрасьте, ни спасибо. Захотелось подойти и пихнуть их обоих, чтоб скатились в яму, как с горки, по стенке, оплывшей до стеклообразного состояния.

Но я сдержался, хотя моё возмущение никуда не делось.

В вездеход загрузились молча и так же молча доехали до корабля геологов, хорошо мне знакомого Каяка.

Только когда зашли в просторную кают-компанию и наши провожатые сняли концентраторы, я узнал Айриса, начальника экспедиции. Его фотография висела в холле академии на почётном месте. Он выступал на моём выпускном. За десять лет он мало изменился.

— Добрый вечер, — поздоровался Максим Ильич. — Скажите, я правильно понимаю, это здесь всегда так? — он помахал руками.

— Как — так? — буркнул Страус. У него оказалась вытянутая огурцом голова и большие оттопыренные уши. И он оказался действительно совсем мальчишкой, лет сорока, не больше.

— Ну как же, — оживился Максим Ильич. — Я о инфразвуковом вопле.

— Вопле? — Айрис поднял брови.

— А как ещё сказать? Я о таком явлении раньше не слышал.

— Вы много чего не слышали, — заявил Страус.

— Простите, юноша, могу я поинтересоваться, с кем имею честь дискутировать? С вами, Евгений, — Максим Ильич кивнул Айрису, — мы пересекались на Глизе-581 и на Трапписте-1д. А с вами, молодой человек, не имел чести…

— Викрам, — процедил Страус. — Геофизик. — И дёрнул себя за ухо.

— Очень приятно, Викрам, — просиял Максим Ильич. — Мне…

— Я, между прочим, слушал ваш курс в Геокосмохиме, когда вы прилетали к нам на Проксиму. Но где уж вам меня упомнить.

— Э-э…

— Так. Хватит тут расшаркиваться, — Айрис прервал профессора. — Ночь на дворе. Давайте по койкам. Профессор и ты… — он ткнул пальцем в мою сторону. — Можете занять вон те две каюты. Или, если хотите, возвращайтесь в свою летающую галошу.

Викрам захохотал, развернулся и вышел. Я не сразу сообразил, что галошей обозвали Ежа, поэтому обиделся, только когда остался наедине с профессором. Обиделся и разозлился.

— Пошли. — Я рванул дверь ближайшей каюты и собрался захлопнуть её за собой, но Максим Ильич придержал дверь и втиснулся вслед за мной.

— Ким, — позвал он. — Остынь.

Теперь мне стыдно, а тогда я разорался на профессора. Я метался по каюте, я до крови сбил кулаки о стены. Я обвинял профессора во всём. Если бы не он, меня бы здесь не было. Если бы не он, у меня не раскалывалась бы голова от этого ультразвукового вопля. Я мне не пришлось бы выслушивать оскорбления. Я бы…

— Успокойся. — Максим Ильич огляделся, нажал рычаг спального модуля и присел на постель. — Всё легко объясняется. Инфразвук — не лучшее средство для здоровья, физического, да и психического. Как они ещё не поубивали тут друг друга.

Я продолжал бегать по каюте: три шага к двери — три обратно. Но замолчал.

— На тебя он тоже влияет, и сильно, как я вижу, — заключил профессор. — Знаешь, хватит беситься, настрой-ка в каюте синтезатор звука. Помнишь, мы с тобой слушали, мелодии такие, без ритма? Да и сами мелодии какие-то незапоминающиеся, бесформенные…

— Синтетика, — буркнул я.

— Может быть. Я не разбираюсь в современной музыке. Да и несовременной тоже, по правде сказать, — с удовольствием сознался Максим Ильич. — Хватит бегать, займись давай. Попробуем… мне кажется, это может помочь.

Я наконец остановился, потом подошёл к пластине на стене спального отсека — пульту синтезаторов звука и аромата. Система несложная, нужно только знать, что именно ты хочешь слушать и обонять.

— Хорошо… — через несколько минут выдохнул Максим Ильич. — Можешь переключить трансляцию на весь звездолёт?

Я кивнул. Действительно, еле слышная «бесформенная» музыка успокаивала.

— Странно, что они не настроили генератор белого шума, — сказал Максим Ильич. — Но так… — он помахал перед собой, — так даже лучше. Её ведь можно транслировать в шлемофонах, да?

Я опять кивнул. После событий этого странного дня меня стало клонить в сон.

* * *

Наутро мы познакомились наконец с остальной командой Айриса. Геофизика Викрама мы уже знали.

— Профессор, вы волшебник, — Викрам поклонился. — Евгений Сергеич, вы должны были изначально включить профессора в экспедицию.

— Это хорошо бы, — хмыкнул Айрис. — Только Максим Ильич — человек занятой, да и кто ж знал, что мы окажемся беспомощны перед банальным инфразвуком, а Максим Ильич — специалист по синтетической музыке.

— Пустое, — откликнулся Михаил Ильич. — К тому же без Кима я бы и не знал, что такая музыка вообще существует.

Викрам с чувством потряс мою руку:

— Весьма рад знакомству! — и добавил: — Наконец-то можно поесть нормально, а то ни вкуса, ни запаха, ни даже желания.

Кухонный комбайн Каяка оказался на уровне. Овсянку и яичницу он выдал безупречные, я позавтракал с удовольствием.

— Где же Диана? — спросил Максим Ильич, он вынул из комбайна порцию овсянки и присел рядом со мной. Я только сейчас заметил, что профессор причесался.

Диана?.. Я не потрудился заранее ознакомиться с составом экспедиции Айриса. Диана… Неужели…

— Доброе утро.

Я вскочил, опрокинув свой кофе.

— Рада тебя видеть, Ким.

Она рада меня видеть. Очень мило. Мне трудно оказалось разобраться со своими чувствами.

С Дианой мы встречались, когда я только поступил в Актюбинскую Космоакадемию, а она уже закончивала университет и готовила диплом, занималась исследованиями в нашей лаборатории. Мы были влюблены, мы проводили вместе всё свободное время. Мы фантазировали, как будем жить на необитаемом острове, только она и я. То есть на необитаемой планете.

Потом мы поменяли свои планы. Необитаемый остров — это скучно, даже если остров — это целая планета. И мы стали мечтать, как полетим к новым звёздам исследовать новые планеты. Я буду капитаном звездолёта, а она известным геохимиком, нас ждут великие открытия и, конечно же, счастье в личной жизни. Так мы представляли своё будущее. Причём какие именно открытия и что такое счастье в личной жизни, я, например, представлял себе смутно.

А потом. Не знаю, что случилось. Я ли чем-то провинился, или просто так сложилось, но Диана в два дня собралась и улетела в Онтарио, какой-то у неё там был фантастический проект по выращиванию кристаллов осмия. Больше я её не видел. Двенадцать лет. И… «Рада тебя видеть?»

Вслед за Дианой вошёл ещё один человек. Мы с ним встретились взглядами, и я сейчас же догадался, что это пилот экспедиции. Своих сразу как-то узнаёшь.

— Так, коллеги, — Айрис допил кофе, поднялся и пригладил волосы на макушке. — Мы все наконец в сборе. И — спасибо профессору и Киму — можем, наконец, нормально соображать. Давайте-ка я коротенько подытожу, что мы тут нарыли.

Планета многообещающая. Атмосфера, хоть и кислородосодержащая, но здесь больше хлора, чем кислорода. И азота почти нет. Температура воздуха на грани — колеблется вокруг сорока градусов, зато температура грунта уже на глубине трёх метров выше двухсот градусов, особо не покопаешься.

Так. Дальше. Воды тоже нет, что странно, потому что грунт… состав грунта по земным меркам вполне банален — кремний, кислород, железо… И вся остальная таблица Менделеева. Процентное содержание странноватое, конечно, ну, и температура опять же. Но что ж теперь... А, жидкость таки есть, и это не вода, это серная кислота.

— Зато… — Айрис сделал паузу, подёргал себя за прядь на макушке и обвёл нас сияющим взглядом. — Викрам, покажи наши трофеи.

Викрам уже принёс контейнер и начал выкладывать на стол кристаллы.

— Что мы имеем? — продолжил Айрис. — А имеем мы осмий в чистом виде. Мы имеем золото, и мы имеем иридий! Тоже в чистом виде. Про серу и хлор я не говорю, это даже неинтересно, — Айрис рассмеялся, казалось, всё это время он сдерживался, и наконец не вытерпел.

— То есть, — профессор потянулся к серебристо-белым кристаллам. — Я правильно понял, вы полагаете, что разработка полезных…

Викрам тоже засмеялся:

— Разработка? Они валяются под ногами! Тут никакие геологи не нужны, никакие геонавигаторы, здесь нужны собиратели, которые будут ездить и подбирать иридий и осмий прямо с земли. Стопроцентные, чистейшие иридий и осмий!

— А как быть с ультразвуком?

— А с ультразвуком вы весьма остроумно разобрались, — ответил Айрис.

Диана собрала со стола посуду и высыпала в кухонный комбайн. Потом налила себе кофе и опять присела за стол.

— Меня очень заинтересовал всплеск, который встретил нас по прилёте, — заметил Максим Ильич.

— Таких всплесков было два, — ответил Айрис и вышел из-за стола. — Первый встретил нас двадцать два дня назад, второй — вас, вчера.

— Это что же, планета нас так приветствовала? — удивился я.

Теперь засмеялись все.

— Интересная мысль, — хмыкнул Айрис.

— А что, устами младенца… — продолжал веселиться Викрам.

Я почувствовал, как краска заливает лицо.

— Ким, не обижайся, — Айрис подошёл и хлопнул меня по плечу. — Но ты же не планетолог, и даже не геолог?

Я дёрнул плечом.

— Но ведь мы не нашли никакого объяснения этому явлению, — мне на выручку поспешила Диана. — А выглядит это действительно как реакция на наше здесь появление.

— Да мы и не искали, — буркнул пилот. Он забрал из комбайна большую порцию яичницы и уселся напротив. Рядом с Дианой. Я нахмурился. Этот тип и Диана? Всё может быть. Двенадцать лет…

— Я правильно понял, это был точно такой же вопль, как и вчера? — поинтересовался Максим Ильич.

Айрис вернулся на своё место, но садиться не стал, оперся о стол.

— Нет, — ответил он. — Вам повезло. Нам пришлось это слушать двенадцать часов.

— Точно, — Викрам стал серьёзен. Он сморщился и потёр ладонями уши. — Мы тогда пытались найти источник звука, и их оказалось несколько.

— Что за источники? — Максим Ильич навалился грудью на стол.

Викрам махнул рукой и добавил:

— Представьте, то что вы слышали вчера, усилено раз в пять, и гремит со всех сторон.

— Интересно, очень интересно, — бормотал профессор. — Сейсмический гул такой силы… Должна же быть причина… Так что за источники, вы не сказали, юноша?

Викрам опять махнул рукой, и я понял, что ему нечего ответить. Хоть всё это и было интересно, но про себя я позлорадствовал, что Страус сел в лужу.

Диана, не поднимая глаз, месила ложкой свою овсянку.

Максим Ильич обвёл нас взглядом и спросил:

— Так что спровоцировало сейсмический всплеск такой интенсивности и такой формы: из инфра- — постепенно и непрерывно до ультразвука?

Сразу понятно: вот настоящий профессор. Я позавидовал, как у него здорово получилось сформулировать свою мысль.

— Портаменто, — прошептала Диана, будто вынырнув из сновидения. Я посмотрел на неё и понял вдруг, что улыбаюсь. Она совсем не изменилась — те же короткие чёрные волосы, та же привычка щурить глаза, и голос тот же — спокойный, чуть глуховатый. А ведь это Диана научила меня любить старинную музыку, которую сочиняли люди, а не синтезаторы. Если бы не химия, Диана наверняка стала бы музыкантом. И может быть, даже сочинила бы что-нибудь… что-нибудь не бесформенное.

* * *

Пока я сидел и улыбался своим воспоминаниям, учёные вдруг повскакивали и уехали показать профессору какие-то интересные россыпи. «Да не россыпи это, а выветривания, но интересные, весьма интересные, вот увидите!»

В кают-компании мы остались вдвоём — я и Патрик. Так он мне представился. Примерно моего возраста, высокий, сильные руки и крупные черты лица. Он и Диана? Мне вдруг захотелось двинуть его прямо в нос. Я отвернулся.

— Ты с Солнца, да? — спросил он.

— Э… Да, с Солнца, с Земли. А ты?

— Я с Глизе.

Я хмыкнул.

— Что?

— Да так… Давно заметил, что только земляне и марсиане, когда представляются, называют свою планету. Остальным достаточно названия звезды, а то и системы.

— Не думал об этом. Хотя… свою планету всегда называют Землёй, а свою звезду — Солнцем. Может, поэтому? Да и не так-то много нас, колонистов. И у всех нас своя Земля и своё Солнце, так, что ли?

Я кивнул. Интересная мысль, надо будет поразмыслить на досуге. «Неплохой парень, — пришло мне в голову, — этот пилот с Глизе». И ведь ещё минуту назад я собирался расквасить ему нос…

— Здорово, что ты прилетел, — сказал Патрик. — Я уже тыщу раз пожалел, что прилетел на эту Странную.

— Что так?

— Я ж нанялся, потому что сразу было ясно — выгодный контракт. Я ведь не за зарплату пашу, а за процент. Ну и…

— Что?

— Процент процентом, но вот я, отличный пилот, третью неделю сижу тут как дурак среди этих ям и сиреневых гор и с ума схожу от чёртовых сейсмических фокусов. Посадил корабль, настроил роботов — и сижу. Учёным нашим хорошо — они работают. Исследуют свои россыпи, собирают кристаллы, составляют карты… Хотя карты эти — чушь полная, скажу тебе.

Я затянул все молнии, зафиксировал застёжки и стал прилаживать концентратор. Скафандр, конечно, надёжней, но больно уж громоздкий. Лёгкой защиты будет вполне достаточно: давление нормальное, кислорода хватает, температура высоковата, да, но не сахарный, не растаю.

— Почему это чушь? — спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Так они постоянно то появляются, то пропадают, — Патрик развалился в кресле. — Ты наружу собрался, что ли?

— Кто? — насторожился я. — Кто пропадает?

— Да ямы эти треклятые. Думают, назвали их колодцами, и решили проблему?

— Что значит: появляются и пропадают?

— То и значит. Я сажал звездолёт на гладкую площадку. Я же не лох какой, я облетел планету и провёл аэрофотосъёмку, всё как полагается. Выбрал хорошее место, всё было отлично. А сажусь — и на тебе: яма на яме. Сопла чуть не свернул.

— Аналогично, — поддакнул я и стал натягивать перчатки.

— Ты гулять, что ли?

— А что тут киснуть? Пойду, погляжу на ямы эти твои, которые колодцы. А то и до Ёжика пробегусь.

— Пошли вместе, что ли! — Патрик вскочил. — Подожди, я быстро.

И через несколько минут мы двинулись вокруг Каяка: Патрик решил показать мне место посадки. Действительно, ему удалось посадить корабль удивительно точно, между четырёх колодцев, полностью оплавив их плазмой.

Я присел и потрогал стеклоподобный жёлтый край одной из ям, заглянул вниз: глубоко.

— Кто-нибудь спускался туда?

— Это вряд ли. Хотя… я ж за ними не хожу. Учёные — они такие учёные! Пойми, что им в голову взбредёт.

— А Диана… — начал я и осёкся. Просто не придумал, как спросить про Диану.

— А что Диана? — Патрик сел рядом. — Я вначале обрадовался, что девушка такая симпатичная в экспедиции. Думал, время скоротаем, а то и замутим чего.

Я молчал.

— А оказалось, что её, кроме иридия их драгоценного, и осмия, ничего не интересует. Сухарь эта твоя Диана.

Я продолжал молчать, но в груди заворочалось что-то большое и тяжёлое, прямо распирало. И какой классный парень этот Патрик, оказывается!

— Я бы спустился…

— Давай, кто же тебе мешает, — пожал плечами Патрик. — Хотя, знаешь… стрёмно как-то…

Яма и в самом деле напоминала широкий колодец, около пяти метров в диаметре, стены уходили почти отвесно вниз, и метров через семь всё терялось в тени.

— Они глубокие, эти колодцы? — спросил я.

Патрик не ответил. Я оглянулся — он опять пожимал плечами. Ну, понятно. Не лазил, не видел, не знает.

— А ещё, по-моему, инфразвук идёт как раз из этих самых ям. Слышишь, фонит? Я поначалу попытался настроить генератор белого шума, да не вышло ничего. Так что вы удачно со своей музыкой заявились. А то до того тошно было, хоть вниз головой в эту яму.

И я решился. Прикинул, что сейчас на Ёжике поищу, что бы загрузить лишнего в активатор, чтобы получилась верёвка метров хотя бы пятидесяти.

— Это сколько ж сырья? Килограммов пяти хватит, как ты думаешь?

— На верёвку-то? Ну, семи хватит наверняка. У тебя там как с лишним барахлом? На Ежах вроде нет больших запасов сырья.

— Э, да что мы тут… — вдруг сообразил я. — Можно же местного песка накидать, а?

— А чего ж нельзя, можно, конечно. Только имей в виду, в местном грунте совсем нет органики, так что своего сырья всё равно придётся добавить.

— Это я не подумал. Ну, пару килограммов наскребу.

— Да, кстати, вспомнил. Там на дне какие-то каналы, в этих колодцах.

— Что за каналы? — Я остановился. Затея со спуском в колодец превращалась в довольно серьёзное предприятие.

— Понятия не имею. Вроде как они на глубине разветвляются, что ли. И температура там — ого-го! Сваришься. Скафандр надень.

— Не, в скафандре неудобно. Спущусь, сколько смогу, до дна добираться не буду. Они роботов спускали, наверное?

— Конечно, роботов. Кто полезет-то? Старик, баба, да кулёма длинноногий. Не, это не про них. Мало им своих кристаллов наверху, что ли?

* * *

Верёвка получилась метров тридцати, но я решил, что хватит. Я ж не на дно спускаться собираюсь. Так, метров пять-шесть пройду, осмотрюсь. Потому как робот роботом, а человеческий глаз — оно вернее будет. Да и всё равно заняться нечем.

Мы с Патриком выбрали колодец примерно на полпути между Ежом и Каяком, метров восьми в диаметре — именно это и привлекло меня, не будет хотя бы ощущения, что спускаюсь в трубу. Клаустрофобией я не страдаю, но всё же.

Мы нашли подходящий булыжник, приладили к нему конец верёвки, я обмотался другим, вооружился молотком и металлическими крючками — тоже смастерил в активаторе — и начал спуск.

Скалолаз из меня тот ещё. Спускался я медленно, осторожно, упираясь ногами в стенку. Метра через два я вбил первый крюк и закрепил на нём верёвку. Едва собрался передохнуть, как почувствовал знакомую вибрацию. Только не это! Но всплеск длился недолго. Всё закончилось сильными толчками откуда-то из глубины и потом глухим рокотом на грани восприятия.

— Эй! Как ты там? — окликнул меня Патрик. — Живой, что ли?

— Норм, — ответил я. Крюк держался прочно, хотя стена была не скалой, а очень плотно слежавшимся грунтом. Я ковырнул — даже не осыпается.

Температура сильно повысилась, но пока терпимо. Я заколебался, спускаться ли ещё. Но… А стоило заморачиваться ради двух метров? Я решил терпеть и полез дальше.

Терпение закончилось ещё через два метра. Я загнал в стену второй крюк и остановился, чтобы переждать вибрацию. На этот раз рокот был громче и дольше. И жара стала совсем непереносимой: открытые участки лица жгло, и защитный костюм уже не защищал.

Всё. Хватит. Я посмотрел вниз. Никогда не видел такой темноты, а где-то глубоко-глубоко в черноте притаилась раскалённая бездна: жар так и пышет.

Соображалось туго — гул едва слышался, но не прекращался, да и пекло это. Чего ради я сюда лез? Что я хотел выяснить? Что увидеть и понять? Голова будто разбухла и совсем отказалась работать. Я подал условленный сигнал — дёрнул верёвку два раза — и стал карабкаться обратно.

Без помощи Патрика я бы не справился, он подтягивал меня, а я почти в бессознательном состоянии только перебирал по стене ногами. Вдруг подошва соскользнула, и я повис, болтаясь над — казалось мне — пылающим жерлом.

Патрик среагировал моментально, он подтянул меня к стене, и я смог уцепиться за вбитый ранее крюк. Дыхания не хватало, мускулы дрожали от напряжения, пот затекал под маску. Стена вибрировала, крюк дрожал, и перчатка соскальзывала. В какой-то момент я окончательно потерял контроль. Теперь могу признаться: я запаниковал. И, похоже, совсем ничего не соображал. Потому что как объяснить, что я сорвал с себя концентратор?

* * *

В горле першило, глаза жгло, в груди, казалось, разожгли костёр.

Я ничего не видел, в ушах ухали барабаны, рук и ног у меня не было. Я таки провалился в недра Странной?

— Дурак, — услышал я и разглядел какую-то тень, она удалялась, уменьшалась, сжималась в точку и — исчезла.

В следующий раз, когда я очнулся, понял, что лежу в своей каюте на Каяке.

— Дурак, — опять услышал я, и на этот разглядел Диану. Она сидела на полу, уткнувшись лбом в край моей постели.

Не знаю, что я собирался ответить, но из горла вырвался только скрежет.

Да, отравление хлором — это не шутка.

Не завидую Патрику, который вытаскивал меня из колодца, а потом тащил на корабль. Но спасибо ему, я жив и вполне здоров.

И да, Диана права: чего я добился своей эскападой? Дурак — и есть дурак. Залез в яму, а вылезти не смог. Спроси меня: зачем лез? Дурак потому что. Скучно мне было, видите ли.

Я довольно быстро оправился, только кашель никак не проходил, из-за слабости приходилось оставаться в постели. Патрик притащил кресло и развлекал меня болтовнёй. Иногда к нам присоединялся Максим Ильич. Иногда заходила Диана. Тогда в кресло усаживали её, а Патрик устраивался на полу, привалясь к стене. Я уже мог говорить, правда, недолго — горло всё ещё саднило, и чуть что, я заходился сухим кашлем.

— Я хорошо учился, выпустился в первой десятке, — охотнее всего Патрик рассказывал о себе.

— Вы разве вместе учились? — спросила Диана.

— Не, что ты, я даже не с Земли. Наша глизеанская академия высоко котируется, к нам и ваши прилетают учиться, — он обернулся ко мне.

Я кивнул. Верно, у кого не получалось поступить в земную академию, искал счастья в колониях.

— Мы же романтики были. Дальний космос, всё такое… — продолжал Патрик. — Мне повезло, я отправился в дальнюю экспедицию всего на два года. Очень тяжело, я вам скажу. Представьте, вы заперты в корабле, а вокруг чернота. И такое впечатление, что корабль просто висит в этой чёрной пустоте. Это с земли кажется, что в небе полно звёзд. А на самом деле там только пустота. Два года черноты и пустоты.

Я глядел на Диану, а она закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Пыталась представить себе черноту и пустоту? Или вспоминала, о чём мы мечтали двенадцать лет назад?

— Вот и получается, — вздохнул Патрик. — Мечтал стать межзвёздным дальнобойщиком, летать к далёким новым планетам, монтировать новые порталы, а стал межпланетным таксистом. Привёз — увёз. Взял — высадил. Взлёт — посадка. Тоска, нет? — он заглянул мне в глаза. — И тут, и там тоска. Был у меня приятель, так ему вообще не повезло. Он завербовался на самый дальний рейс, на шестьдесят лет. Он всё ещё летит к своей первой планете…

— А я не был отличником. Дальний космос… нет. Я по орбите кружил.

— Чем в наше время можно заниматься на орбите? — удивился Патрик.

Я закашлялся, отдышался и ответил:

— КосмоКлинингГлоб. Семь лет.

— Подожди… Ты служил в клининге? Ты был уборщиком, что ли?

— КосмоКлининг. И да, я убирал мусор вокруг планеты. Знаешь, сколько там всего накопилось за триста лет? — Я изо всех сил сдерживал кашель. — Зато у меня теперь отличная реакция и отработана манёвренность в условиях ограниченной видимости. — После этой фразы я кашлял минут десять.

* * *

Свет сиреневого солнца пробивался сквозь жёлтую дымку и отражался в серых камнях синими и розовыми бликами. Сиреневые тени на жёлтом песке. Красиво. Жаль, что я не художник. В академии я сочинял стихи. Диане нравились.

Я выбрался наружу. Надо бы проведать Ёжика, да и размяться хотелось. Пять дней взаперти — спасибо Патрику — прошли почти незаметно.

Метрах в двадцати от Каяка я увидел колодец, ещё один… Я насчитал их восемнадцать штук. Их не было здесь пять дней назад. На колодец с моей верёвкой и клином, вбитым в стенку, я наткнулся ещё метров через сто. Странно. Мне казалось, что он был гораздо дальше, где-то на полпути к Ёжику. Я задумался и побрёл вперёд. Как там говорил Патрик? Они появляются и пропадают? Или… они передвигаются?! Я бросился обратно.

Почти вся команда была в сборе. Максим Ильич с Дианой, сверяясь со своими записями, делали отметки в картах, Айрис и Викрам заполняли каталог найденных кристаллов.

Мою новость никто всерьёз не воспринял. Вначале.

— Ким, ты хорошо выспался? — преувеличенно вежливо поинтересовался Викрам.

— Мы не исследовали колодцы всерьёз, — рассеянно сказал Айрис. — Ничего интересного в них не нашли, а спускаться весьма затруднительно, даже робота потеряли.

Айрис молча глядел на меня, долго глядел, потом будто что-то сообразил:

— Мы, когда увидели, что они, колодцы эти, пропадают, решили, что кто-то их копает, а потом убирает. Помнишь, Диана?

— Да мы ж прикалывались, — хохотнул Викрам. — На планете нет никого, кроме нас. Кто их может копать?

— Мало ли, — почесал макушку Айрис. — Давно — я ещё в школе учился — говорили о неорганической жизни… Модная была тема.

Викрам сморщился, потёр ухо и помотал головой.

— Ну как же! — Айрис оживился. — Сколько передач было, статей… Жизнь на кремниевой основе, помните? Даже на Земле искали, и даже находили вроде, помните, Максим Ильич?

Максим Ильич молчал и яростно чиркал в блокноте.

Айрис сгрёб волосы на макушке и продолжил:

— Мы не нашли жизни нигде. Никакой. Ничего. И мы перестали искать. Мы продолжаем бездумно проверять новые планеты на наличие органики, и только. Не то что искать, мы перестали даже надеяться. — Он пронзительно взглянул на меня, — ты думаешь, в этом колодце кто-то был?

Как бы не сморозить очередную глупость.

— Я подумал, что колодцы — они и есть эти «кто-то».

Максим Ильич оторвался от блокнота:

— А ведь на Странной соблюдены все условия для жизни на основе кремния, их вычислили лет семьсот назад: высокие температуры, вместо воды — серная кислота, сложные кремниевые структуры…

— Просто зашибись! — выдохнул Викрам. — Получается, Ким, ты лазил в пасть кремниевого чудовища?

Я подумал, вспомнил свои впечатления и помотал головой:

— Нет, это не пасть, не было ощущения, что я внутри. Я был снаружи.

— Не понял.

— Мне сейчас представляется, что я вбивал крюки, — мне стало не по себе, — ему в спину… Они как бы наизнанку. — Все внимательно меня слушали, и тут меня осенило. Я снял перчатку, вывернув её, и сунул в кучу кристаллов на столе. — Вот так, видите? То, что снаружи, — внутри, а их зубы и всё остальное, внутренности там… — снаружи.

— Точно! — просиял Айрис. — Как ты их обозвал, Ким, звери наизнанку? Они подземные обитатели, питаются грунтом, выделяют из него питательные вещества… — он говорил медленно, прямо сейчас осознавая и придумывая, как это может быть. — Всё сходится. Они разлагают соединения до простых, а всё лишнее выводят наружу, на поверхность. — Айрис не отрываясь смотрел на кучку кристаллов иридия и осмия.

— Стоп! — возмутился Викрам. — Вы хотите сказать, что мы собирали их какашки?

Напряжение последних минут раскололась от нашего смеха. Хохотали долго и с удовольствием. Ко мне вернулся прошедший было кашель. Я не мог перестать смеяться и давился кашлем, и слёзы текли из глаз.

Из своей каюты выглянул, а потом и вышел Патрик.

— У вас тут весело, — сказал он с порога. — Я с вами, ага? — и устроился рядом с Дианой.

Мы успокоились. Я не совсем верил в то, что мы сейчас придумали. Неорганическая жизнь? Ямы — это живые существа? Я уж забыл, что первый сказал это вслух. Но теперь, после того, как учёные, высококлассные специалисты подхватили мою мысль, разложили всё по полочкам… Я испугался. Неужели такое может быть? Неужели мы встретили их? Мы нашли иноземную жизнь?! Это не укладывалось в моей глупой башке.

— И кислород, — неожиданно сказал Максим Ильич. — Помните, вы удивлялись, откуда он здесь? Так это тоже отходы жизнедеятельности наших колодцев. Простое соединение кислород. Как сера, осмий и золото.

— Как интересно… — Викрам откинулся в кресле.

— О-о, вы не представляете, как здесь будет интересно, когда мы сюда вернёмся! — Айрис сиял.

— А кстати, коллеги, — с видом волшебника спросил Максим Ильич. — Не думаете же вы, что жизнь здесь представлена только одним видом?

Викрам застыл с открытым ртом. Потом выпрямился:

— Нет, не думаем. Я тогда сделал несколько снимков и решил, у меня крыша едет — инфразвук и всё такое. Сейчас.

Он вывел на экран кают-компании фотографии со своего коммуникатора.

— Смотрите, это день нашего прилёта двадцать семь дней назад. Я сделал панорамный снимок. Горы тут красивые. Тени опять же… А вот это, — он переместил снимок вверх и разместил под ним вторую фотографию, — это примерно тот же вид через неделю. Видите?

— Они тоже движутся, — пробормотал я.

— Горы движутся! — воскликнул Патрик.

— Они приближаются, — подтвердил Викрам. — Слушайте, а ведь они окружают нас! — И он вывел на экран третий снимок.

Радостное возбуждение угасло. Лично для меня было очень много впечатлений и новой информации.

* * *

Следующим утром все собрались за завтраком в кают-компании. К еде почти никто не притронулся. Только Диана взяла чашку какао, а Викрам — кофе. Ну, и Патрик спокойно наворачивал пшёнку с молоком.

Вчерашнее оживление прошло. Я всю ночь ворочался в постели и вспоминал: вот я вбиваю крюк в спину неведомого существа, и оно кричит. А чем, если ни криками боли, были всплески, когда сопла наших ракет выжигали стенки колодцев? И ультразвуковые стоны, когда я вбивал крюки в стену колодца?

Хриплым после бессонной ночи голосом я спросил с надеждой:

— Скажите, что мы вчера тут говорили, вы это всерьёз? Вы и вправду думаете, что мы нашли неорганическую жизнь?

Я опять задал глупый вопрос.

— Я перелистал отчёт экспедиции по составу почвы и сопоставил с теорией Днепрова-Шокли. И знаете, юноша, наши наблюдения и умозаключения не противоречат этой теории. Так что да, я думаю…

— О-о! — протянул Айрис тоже хриплым голосом. — Перед нами открывается широчайшее поле для исследований. Вчера мы фантазировали, но ведь мы учёные, мы…

— Но вы геологи, — невежливо перебил я его. — Среди вас нет специалистов по внеземной жизни.

Айрис вздохнул и ответил:

— Ну какие специалисты? Какие могут быть специалисты в области знания, которая до сегодняшнего дня была чистой теорией? Предлагаю оставить пока этот вопрос. Научных доказательств у нас нет. Пока нет. Только догадки. Но лично я полагаюсь на свой многолетний…

— Послушай, Ким, — перебил его Викрам. — Что ты хочешь от нас услышать? Не ты ли прискакал вчера с выпученными глазами и верещал тут: «Они живые! Они ползают!»

— Я правильно тебя понимаю, Ким, что ты вдруг засомневался в наших способностях и в своей интуиции? — с мягкой улыбкой спросил Максим Ильич.

Я опустил голову. Но нашёл в себе силы признаться:

— Мне страшно.

— Не переживайте, юноша. Мы придумаем, как спастись самим и обеспечить безопасность будущих научных экспедиций.

А я продолжил:

— Мне страшно, что едва прибыв на планету, мы начали с убийств.

Моё признание осталось незамеченным. Патрик молча взял кофе. Диана грела ладони о свою чашку.

Остальных беспокоило другое:

— Что им понадобилось?

— Зачем они к нам подбираются?

— Это же банально: они хищники, а мы — их добыча.

— Весьма неожиданный поворот…

— Я правильно полагаю, их что-то в нас привлекает?

— Вы, Максим Ильич, в точку, как всегда! — Айрис потёр красные глаза — не только у меня была бессонная ночь.

— Они решили отомстить нам за своих сородичей? — Я решил проявить настойчивость. Мне не нравится, когда меня игнорируют.

Айрис поморгал и сказал:

— Вряд ли кремниевые организмы могут когда-нибудь достичь высокого уровня развития.

— Термин «организмы» предполагает… — начал было Максим Ильич, но Айрис перебил его:

— Да знаю, знаю, пусть будут… существа. Я тоже думаю, что это простейшие организ… да как же их называть-то, а? В общем, нет у них никаких чувств, или там, инстинктов, кроме чувства голода и чувств страха и боли. Месть в этот набор не входит, это для них слишком сложно.

— Я правильно понимаю, что в таком случае им что-то от нас нужно, чего-то, чего нет у них?

— Вряд ли, — возразил Айрис. — Как они могут понять, что это нужно, если у них этого нет и никогда не было.

— Ага! — обрадовался Викрам. — Получается, у нас есть то, что у них есть, но им мало, они хотят ещё.

— Хорошо, — одобрил Максим Ильич. — Чего здесь мало?

— Иридия мало. И осмия.

— Тем не менее он им не нужен, они его… — профессор посмотрел на Викрама и усмехнулся, — скажем так, выплёвывают. Чего здесь мало, но что они потребляют? А у нас много?

Все помолчали. Хотя ответ витал между нами. Даже я, кажется, сообразил.

— Углерода, — спокойно сказала Диана. Ни вчера, ни сегодня она не принимала участия в дискуссии. Может быть, всё это время она уже знала ответ? — Мы и наши вещи процентов на тридцать состоят из углерода. А здесь углерод в следовых количествах. Он есть, но его как бы нет.

— Углерода. — Викрам встал. — Надо валить отсюда, пока не сожрали.

— Надо, — согласилась Диана. — Но если мы взлетим сейчас, мы сожжём половину их населения. Странно, что плазма для них губительна, ведь уже в пяти метрах от поверхности температура грунта достигает тысячи градусов.

— Температура плазмы гораздо выше, — хмуро заметил Патрик. — И если эти ваши существа живут наполовину в земле, наполовину снаружи, где температура гораздо ниже, понятно, что их шкуры не переносят таких градусов.

— Да плевать на их шкуры, забираем иридий и золото и валим отсюда! — повторил Викрам.

Диана поднялась. Викрам был гораздо выше её, но удивительным образом ей удалось взглянуть на него сверху вниз.

— Это нас сорок миллиардов. Если погибнешь ты или я, или все мы, человечество этого не заметит. А если мы, удирая, спасая свои жизни и килограмм осмия, сожжём половину здешней популяции, они же не оправятся от такой потери.

Викрам замотал головой:

— Ты пожалела каменные ямы? Это же земляные амёбы, у них нет разума.

— Все жизни важны.

— Так что же, остаться здесь, чтобы нас сожрали каменные людоеды?

Айрис вмешался:

— Так. Нас пока никто не жрёт. Они жрут что-то под землёй.

— Интересно, сколько нужно лет, тысяч там или миллионов, чтобы они научились выворачиваться наружу и жрать с поверхности? — хмыкнул Патрик.

— Не очень интересно, — возразил Викрам, мне показалось, уже не так напористо. — А вдруг тут у них ускоренная эволюция? А может, они уже всё умеют, просто до сих пор им это было не нужно?

Патрик стукнул кружкой по столу и заявил:

— Да надо просто их разогнать. Как приползли, так и уползут.

— И как мы их разгоним, интересно? — Викрам изо всех сил тёр свои многострадальные уши.

— Может, их чем-то напугать? — спросил я.

Все помолчали, никто не ответил. Я и сам понял, что опять ляпнул глупость.

— Если не напугать, то приманить, — предложил Патрик.

— Верно, — согласился Айрис. — Если мы правильно поняли про углерод, мы можем отвлечь их, разложить вокруг… что, мало у нас пластика, целлофана да просто биологических отходов?

— Не думаю, что кучка пластика отвлечёт их от нескольких тонн органики, — сказал Максим Ильич.

— Так прикопать её, да поглубже, — Патрик тоже вскочил. — Под землёй-то они лучше чуют, а?

— Так, — поднялся Айрис. — Хорошо. Займёмся делом.

* * *

Айрис отлично организовал процесс нашего спасения — портреты абы кого не вешают в Космоакадемии на почётном месте.

Они с Викрамом составили программу для роботов, остальные разбрелись по каютам. Уже через час возле Каяка выросла целая гора «витаминок», как выразился Патрик. Диана принесла бледно-жёлтый шёлковый шарфик. Патрик пожертвовал запасные ботинки. Максим Ильич скопировал свои заметки на кристалл коммуникатора и выделил бумажный блокнот и два пластиковых карандаша. Айрис прикинул и решил, что можно взять половину контейнеров, предназначенных для образцов.

На Ёжике я не нашёл ничего лишнего — не люблю хлам. Поэтому мы с Патриком вернулись на место моего авантюрного спуска и забрали верёвку — зря, что ли я потратил на неё два килограмма сырья?

К вечеру всё было готово. Мы не стали откладывать начало операции по спасению себя, загрузили роботов собранной органикой и отправили по маршруту.

Их было семь — наших пластмассовых автоматических камикадзе. Два бодро засеменили птичьими ножками и разбежались в противоположные стороны. Остальные, на гусеничной тяге, покатили не менее живо в заданных направлениях.

Мы с Дианой пошли за одним из них, опоясанным жёлтым шарфиком, в кармане-контейнере робота бренчали профессорские карандаши.

Мы прошли почти три километра, прежде чем робот достиг заданной точки. По пути он ловко обогнул несколько колодцев, которые почему-то не торопились к звездолётам. Наконец он остановился и с громким жужжанием начал трансформацию в спиральный стержень. Через полчаса подготовки он ввинтился в почву.

* * *

Нам пришлось ждать два дня, прежде чем ямы начали расползаться. Расчёт оказался верен. Приманки, или, точнее сказать, гостинцы, были замечены.

Эти два дня Айрис и профессор запирались в командирской каюте и что-то обсуждали, о чём-то спорили и кричали. Кажется, я уже тогда догадывался, о чём можно так долго и отчаянно спорить.

По вечерам, за ужином, Максим Ильич всё больше молчал. Я понял, что он сильно расстроен и, похоже, проигрывает в споре, так как меня называл исключительно юношей, а Диану — барышней. Он был обижен, даже оскорблён. Ведь если бы не мой необдуманный спуск в колодец, никто бы и не подумал, что они, эти колодцы, тоже живые. Если бы не мои дурацкие фантазии про инфразвуковые вопли и стоны, им бы в голову не пришло, что мы одним своим присутствием можем кому-нибудь навредить. Если бы не я, он ни за что не расстался бы со своим блокнотом и не возвращался бы теперь из экспедиции ни с чем. Потому что Айрис взял на себя ответственность и принял одно очень важное решение.

На третий день я отправился к Ёжику. Нужно было протестировать системы, проверить запасы сырья и подготовить каюты.

Но я этого так и не сделал. Я остановился у ямы с оплавленным краем. Она никуда не делась. Она так и оставалась под соплом моего звездолёта. А рядом я увидел ещё две ямы, гораздо больших размеров. Мы упустили из виду это направление. Мы не заметили, что две ямы, вместо того, чтобы двигаться в сторону ближайшего робота, который зарылся в землю и предлагал желающим несколько килограммов отборного углерода, они приблизились к яме, оплавленной моим челноком. Четыре ямы, которые мы с Патриком осматривали под его Каяком, были разрушены окончательно. Эта яма, похоже, нуждалась в помощи…

Я никому ничего не сказал.

За ночь три ямы слились в одну, образовав единое углубление с неровным краем, опалённым с одной стороны.

На следующий день ничего не изменилось, на следующий — тоже. Только оплавленный край, кажется, начал продавливаться к центру.

Пора было готовиться к взлёту.

Мы пришли втроём, с профессором и Патриком. Профессор был мрачен, он ещё не исчерпал свои аргументы и ещё надеялся убедить Айриса в своей правоте. Ведь они оба учёные, они должны понять друг друга.

Мы с Патриком подошли к Ёжику.

— Хороша машинка. — Патрик похлопал по обшивке. — Только тяга слабовата. Скорей бы перейти на антиграв, что ли?

Ямы никуда не делись. Ещё видно было, что их здесь три. И вот он, оплавленный край, прямо под соплом. И отчётливо видно, что повреждённый участок сместился вовнутрь.

Профессор долго стоял, покачиваясь на самом краю. Я подошёл к нему:

— А вы говорите: инстинкты.

Он продолжал молчать, наконец ответил:

— Про инстинкты — это не я говорил, это Айрис. — Потом добавил: — Нам и в голову не приходит, что жизнь может быть вот такой… Мне не приходило… Человек привык к своей уникальности. Если они не умеют и не знают того, что умеем и знаем мы, то это какая-то неполноценная жизнь — там нам… так мне казалось.

Мы ещё постояли и помолчали, потом Максим Ильич спросил Патрика:

— У тебя ведь есть место ещё для двух пассажиров?

Я вздохнул и добавил:

— А может, тебе пригодится второй пилот?

* * *

Когда мы подлетали к шлюзу, Айрис собрал нас в кают-компании и прочёл черновик отчёта об экспедиции на Странную. Отчёт получился коротким. В него не вошли описания оранжевых гор и сине-голубых холмов под сиреневым солнцем. Нет ни слова о том, что горы и ямы могут передвигаться. Ни намёка на неорганическую жизнь. Нет и упоминания о золоте и осмии, только про серу и хлор. И целый абзац про инфразвуковые всплески, которые губительно действуют на организм и психику человека.

* * *

Я добавил в конце рукописи текущую дату: 15 декабря 3023 г и приложил палец к сенсору — зафиксировал своё авторство.

На первой странице рукописи, сразу под названием, я вставил стандартный текст: «Все персонажи вымышлены, все совпадения – случайны». Так полагается. Хотя на самом деле имена я оставил настоящими. Времени прошло много. Айрис погиб сорок лет назад. Максим Ильич ушёл тоже. Жаль, они уже не прочтут мой рассказ. Я написал всё, как было. Почти всё, что помнил. Только финал получился скомканным — в рассказе я не попрощался с Ёжиком. Может, Диана подскажет, что ещё можно добавить?

Она повела внучку в бассейн. Вернётся — дам ей прочесть. Я бы послал рукопись Патрику и Викраму, но связь с колониями давно прервана, уже тридцать два года мы летим в абсолютной пустоте. Да, мы с Дианой реализовали юношескую мечту и отправились-таки к новой звезде, к нашей новой планете. Я — третий запасной пилот огромного крейсера. Диана — штатный геохимик экспедиции.

Не думаю, что мой рассказ кто-то воспримет всерьёз. В предыдущем бравые космолётчики сражались с говорящими динозаврами на спутнике Кеплера-1090, так что… фантазия автора — штука непредсказуемая. А на крейсере благодарные читатели. Музыка, которую сочиняет Диана, им тоже нравится.

За годы до нашего отлёта много что произошло. Открыто несколько тысяч новых планет, несколько сотен обследовано. Иноземную жизнь до сих пор не обнаружили. Странная вошла в каталог под номером 830549523751. После стандартных астрономических сведений — короткая приписка: интереса не представляет.

Мы убедились, что не одиноки во вселенной, но человечество об этом пока не знает.

Думаю, мы приняли правильное решение. Вряд ли человечество потеряло что-то очень важное. Зато у ям появился шанс выйти когда-нибудь на связь с нашими потомками.