Нигде

1.

Теперь Алексий так понимал дорогу: от порога ты выходишь в стылое белое нигде, безвременное, безжизненное место между землёй и небом, и там мотаешься бессмысленно по воле ветра, хозяина тундры; когда надоедаешь хозяину, он бросает тебя к следующему порогу. Еесли духи благоволят тебе, то это и будет местом, куда ты хотел попасть. А если нет, так и останешься скитаться в нигде, изредка выходя к чужим домам и незнакомым людям.А может, дело было не в симпатиях дорожных духов. Может быть, Алексий потому оставался нигде, что плохо представлял себе место, в которое хотел попасть. Он там никогда не был и никого не знал, сердце его ни к чему не привязано, а бумажка с назначением для самоедских духов бессмысленна, ведь читать они не умеют. Зато проводник его, Натена, точно знал, куда хотел попасть. Потому нигде выпускало его, а Алексей таскался следом, несчастный, промерзший до костного мозга, уже не чувствующий ни голода, ни усталости. Раньше он спрашивал у проводника: "Далеко ещё? Сколько ехать?", но теперь это его не волновало, как не волновало уже и то, доберётся ли он когда-нибудь до места своего назначения. Он почти уже стал никем, и единственным, что держало в нём прежнего человека, была жгучая обида на тех, кто так жестоко обманул его, заманив в тундру: прежде всего, на Сэрако, этого подлого, неблагодарного, лживого предателя....

2

А ведь он, Алексий, был готов рискнуть всем ради этого человека - со всех сторон чужого, плохо говорящего на континентальном языке, вышедшего из пурги к посёлку в то время, когда в окнах уже гасили огни. Он ходил по домам, искал доктора, а когда настиг Алексия - упал ему в ноги, и стал кланяться, слёзно просить отправиться с ним в тундру, чтобы вылечить его дочь. Алексий пытался выспросить его о болезни, терзающей ребёнка, но Сэрако, как и все самоеды, отказывался говорить вслух о том, что считал плохим. Он только качал головой, стучал себя ладонью в грудь и всё повторял "спаси её, доктор, спаси мою дочь". Хозяйка дома, где остановился Алексий, пыталась предупредить его. Подошла тайком, когда собирал сумку, и зашептала на ухо горьким старческим шёпотом: "Не ходи с ним, Алёша. У здешних спасать умирающих нельзя.Сэрако здешний только наполовину, он всего не знает". Но Алексий тогда подумал, что этому человеку, Сэрако, понадобилась большая смелость, чтобы пойти против правил и обратиться к пришлому доктору. Бог знает, чем он рисковал, но из уважения к этому поступку Алексий был готов рискнуть и сам.
Капитану он оставил записку: "Уехал в тундру по зову долга. Дождитесь!", хотя прекрасно понимал, что ждать его никто не станет. А потому ещё наказал хозяйке не выпускать караван из деревни, пока он не вернётся. Вдова военных побаивалась, и потому стала причитать, как сильно капитан разгневается, если узнает, что его полковой лекарь ушёл с самоедом. Подумав, Алексий дописал: "Дело смертельной важности!". Тогда он впервые вышел в тундру на нартах. Перешагнул порог вдовьей хаты и оказался нигде. Всё равно что лишиться зрения, потому что дальше вытянутой руки только тьма и снег. Всё равно что лишиться слуха, потому что из всех звуков только песня ветра. Откуда Сэрако знал, куда вести нарты? Чувствовал ли он направление или полностью полагался на своего оленя? Сколько часов прошло с того момента, как они покинули посёлок и вышли к стойбищу? Вокруг было всё также темно, когда Алексий вошёл в самоедский чум. Внутри он тоже не чувствовал времени, потому что был увлечён борьбой за жизнь лихорадящей девочки, а Сэрако - борьбой с собственной женой. Когда они только вошли, в эту женщину словно вселился дьявол. Она кричала, кидалась на Алексия, падала на постель, подминая под себя дочь. Потом перевернула таз с топленым снегом, за что муж ударил жену по лицу. Она упала на колени, запрокинула голову и закричала, а с улицы ей отозвались собаки. Алексий многое повидал в жизни, но он впервые слышал, чтобы человек так кричал. Сэрако тоже испугался: он сел на пол рядом с женой, стал прижимать её голову к своей груди, гладить по волосам, говорить что-то на ухо. Она замолкла, обмякла в его руках и заплакала. Так они просидели долго-долго, и только голос девочки, попросившей воды, вывел их из транса. Потомженщина поила дочь тёплым чаем, а Алексий точил зубы о мороженую оленину, щедро обмазанную солью. Мясо пахло землёй и на вкус тоже было, как земля. От него внутри становилось холодно и ещё голоднее, так что Алексий сдался после второго куска и тоже попросил чаю. Сэрако принёс ему кружку и сел напротив. - Самое страшное позади, - сказал ему Алексий, - Теперь твоя дочь должна поправиться. По лицу этого человека он понял, что если и существовали в континентальном языке слова, способные выразить его чувства, то Сэрако не знал их. Он положил правую ладонь себе на грудь и сидел так, покачиваясь из стороны в сторону. Потом сказал: - Ты спас жизнь моей дочери. Я всегда буду это помнить.

3.

Тогда Алексий не придал значения этим словам, но сейчас понял - в них было всё. Сэрако не сказал "я твой должник", не сказал "проси, что хочешь". Только "я буду помнить", что давало понять: ты сделал мне добро, и я этого не забуду; но не жди, что стану делать тебе добро в ответ. Алексей попросил отвезти его назад в посёлок, но Сэрако настоял на том, что доктор должен отдохнуть. Ему постелили в самом центре чума, у очага, и он долго ворочался в душном коконе из оленьих шкур. А когда наконец смирился с запахом дыма и жёстким полом, увидел свой караван, покидающий посёлок: впереди идёт проводник из местных и его собаки, за ним - офицеры и солдаты. Спешат пересечь реку до ледохода. Спускаются с крутого берега, по одному ступают на лёд: он под ними гудит, поёт. Солдаты проваливаются в снег по колено. Проводник кричит: а-ну, а-нуу! А ветер хватает его голос и бросает на тот берег, под сосны. Вдруг один из офицеров проваливается с головой... Алексий проснулся и сразу понял, что пел не лёд, а жена Сэрако над постелью дочери. В остальном было тихо, и даже ветер снаружи замолчал. Вошёл Сэрако. Отряхивая снег с одежды, сказал: - Я нашёл тебе проводника. Он отвезёт тебя в посёлок. И следом вошёл Натена.

4.

Этот человек... Если Сэрако выглядел, как все самоеды, и тем вызывал жалость; если жена его была страшной в гневе, но хрупкой и трогательной над постелью дочери; если сама малышка ничем почти не отличалась от детей в посёлке; то этот человек, Натена, всем своим видом говорил - я не друг тебе, пришлый доктор, и нет между нами ничего общего. Не был он другом и семье Сэрако - Алексий понял это потому, как хозяйка чума вдруг вскочила, раскинула руки в стороны и крикнула что-то на своём, невнятном самоедском языке. Сэрако вжал голову в плечи, как вороватый пёс. Натена, уже вошедший в чум, шагнул назад, приложил ладонь к груди и смотрел на женщину нестерпимо-яркими глазами - такими светлыми, что они светились в полумраке. Холод, запущенный ими с улицы, пробежал по полу и укусил Алексия за пятки. Он выпутался из оленьих шкур, встал, споткнувшись о собственную сумку, брошенную у постели. - Жена говорит, ты её дорогой гость, - пояснил Сэрако, - Не хочет отпускать тебя так скоро. Алексий глянул на женщину, всё ещё загораживающую постель дочери, и отметил про себя, что о госте она думает в последнюю очередь. - Я думал, ты отвезёшь меня, - упрекнул он Сэрако. - Меня долго не было дома. Больше не могу уйти. Натена хороший погонщик, тундру хорошо знает. С ним тебе безопасно. Это волшебное слово из уст самоеда воплотило всё то, о чём думал Алексий. Он вдруг понял, как сильно хочет оказаться в безопасности: среди людей, говорящих с ним на одном языке, выглядящих также, как он, идущих туда же, куда идёт он. Затосковал по глуповатым солдатам и надменномукапитану с такой силой, которой никогда прежде не ощущал в себе. Возможно, обещанная безопасность усыпила его бдительность. А может, он уже тогда понимал, что больше не властен над собой и полностью принадлежит этим людям. В любом случае, Алексий согласился ехать с Натеной, и они позавтракали вместе в чуме Сэрако. Когда уже собирались выходить, женщина принесла ему подарок: шубу, ещё хранящую тепло и запах оленьей плоти. Алексий хотел отказаться, но Сэрако сказал, что это будет страшным оскорблением для хозяев. Наряжаясь в самоедскую одежду и борясь с брезгливостью, Алексий чувствовал себя до смешного нелепо; тогда он и подумать не мог, что эта вещь станет ключом к его свободе.

5.

Так он во второй раз переступил порог, чтобы оказаться нигде. Но ещё до того, как они покинули стойбище, к ним вышла старуха. Алексия она проигнорировала, зато Натене поклонилась едва ли не в ноги. Потом стала о чём-то просить: Алексий понял это по интонации и по тому, как она прижимала правую ладонь к груди. Пурга тогда уже улеглась, и Алексий наконец увидел тундру: полотно снега от края до края и серое небо над ним. Солнце в те дни ещё не поднималось, но выходило из-за горизонта на несколько часов в середине дня. Мир вокруг был чистым и сонным, как котенок у живота кошки. Вдалеке проходило оленье стадо: позвякивало колокольчиками на рогах. - Ещё одна к тебе просьба, доктор, - сказал Натена, когда старуха ушла, - Эта женщина хочет, чтобы ты посмотрел её сестру в соседнем стойбище. Алексий удивился тому, как хорошо этот человек говорит на континентальном: не было у него ни странного выговора, ни плаксивых местных интонаций. И говорил мягко, как будто через улыбку. - Нам это по пути? - спросил он, наивный, ещё не знающий, что есть дорога в тундре. - Будет по пути, если согласишься, - ответил проводник.Алексий не понял, что это значит; подумал, что Натена имеет ввиду небольшое отклонение от маршрута. Вспомнил о своём караване - даже если они ушли утром, как собирались, то двигаются медленно из-за грузовых нарт. У Натены же сани лёгкие, пусть и двухместные; они легко нагонят солдат у переправы. Так он успокоил себя и согласился.После этого они сели в нарты и вошли в нигде. Всё в мире потеряло смысл; Алексий слушал скрип снега под полозьями и ритмичное дыхание оленя; вдыхал его горячий, землистый запах. Рассматривал широкую спину своего проводника. Грел руки в карманах шубы. В правом нашёл забытый, видимо, амулет - деревянную рыбку на верёвочке. Ощупал её со всех сторон и решил потом отдать шубу Натене вместе с амулетом - пусть вернёт Сэрако.

6.

До соседнего стойбища добрались в темноте. Алексий посмотрел хрипящую старуху, оставил ей лекарства. Потом смешал капли для её внука - парнишки, слепнущего на один глаз. Выслушал жалобы молодого погонщика, обморозившего пальцы на ногах. - Я думал, у самоедов не принято обращаться к докторам, - сказал Натене, когда они сели за стол в очередном чуме, пропахшем горьким яглевым дымом. Натена рассмеялся. Те, кто сидел с ними, тоже заулыбались, хотя Алексей готов был поклясться, что эти люди не понимали континентального - до сих пор Натене приходилось быть их переводчиком. - Что ещё ты думал? Что мы едим себе подобных? Алексий не сразу понял, на что намекает его проводник, а когда сообразил, покрылся испариной и спрятал лицо за чайной кружкой. Он снова почувствовал себя наивным мальчишкой, которого презирал многие годы; глупым ребёнком, мечтающим впечатлить старших братьев дурацкими выходками; тем самым, кого жестоко высмеяли за блюдечко с молоком, оставленное у печки для домового. Больше Алексий не спрашивал ни о чём и не болтал лишнего. После еды простился с хозяевами, принял их подарки - кусок мороженого мяса и два отрезка оленьей шкуры, которые самоеды наматывали на ноги вместо обуви. Перешагнул порог в третий раз и забрался в нарты, уверенный, что на этом его приключения окончены и через пару часов он будет выслушивать нотации капитана по поводу своевольной и безответственной отлучки. Натена задержался, чтобы поговорить со стариками у соседнего чума. Потом подошёл, погладил морду потянувшегося к нему оленя. Посмотрел на Алексия своими странными светлыми глазами. - К северу отсюда стоит семья брата хозяина этого стойбища. На его жену в тундре напал песец. Ей тоже нужна твоя помощь. Тогда-то Алексию и стоило обо всём догадаться. Будь он чуть смышленее, обладай чуть лучшей интуицией - почувствовал бы что-то кроме усталости и мимолётного разочарования. Догадался бы, что Натена, этот таинственный приятель всех местных стариков, с самого начала не собирался возвращать его каравану. Что жена Сэрако боялась подпустить его к ребёнку потому, что этот человек пришёл забрать с собой чью-то жизнь, и если уж больная девочка ему не досталась - оставалось забрать пришлого доктора, чужака, за которого некому вступиться посреди тундры. Но Алексий понял всё это много позже, когда уже не имело значения, знает он о своей судьбе или нет. Тогда он зачем-то вспомнил свой сон о переправе, содрогнулся внутренне и ответил: "Поехали". И они вошли в нигде.

7.

В нигде не существовало времени, поэтому Алексий не знал, сколько дней прошло с тех пор. Он перестал чувствовать голод и усталость, оленьи шкуры хранили тепло его тела. Люди в стойбищах не понимали его, поэтому он общался через Натену. Садясь в нарты, проваливался в зыбкое марево сна, но не видел там ничего, кроме серого неба и снега.Лекарства в его сумке закончились. Алексий каждый раз боялся оказаться беспомощным у постели лихорадящего и радовался, когда дело обходилось сломанной рукой или несварением. Вскоре он догадался, что Натена намеренно отказывает тем больным, которые, как говорили здесь, "уже видят под веками отсветы небесных огней". Алексий много думал о том, что сказала ему старая вдова в посёлке. Послушай он её тогда, остался бы с караваном, пересёк бы реку, уже добрался бы до острога. Поселился бы в избе с каменной печью, стал бы лечить солдат и иногда - местных; может быть, даже тех, по чьи души капитан привёз своих стрелков. А когда перебили бы всех разбойников, нападающих на посёлки, вернулся бы домой, на заработанные деньги купил усадьбу, женился, воспитывал бы сына, каждое утро пил кофе и катался верхом вдоль реки. Нужно было только не ходить в тундру по зову самоеда. Потом грёзы об утраченном будущем надоели Алексию. Он стал думать о Сэрако и его семье. Тогда-то догадался, что его обменяли на жизнь девочки. Догадался, но не стал говорить об этом Натене. Он вообще боялся заговаривать с ним лишний раз, потому что уже знал - его проводник никакой не погонщик, более того, он вообще не человек. Старики, выходящие к ним в стойбищах, кланяются ему; хозяева, приглашая его в чум, прячут своих детей. Он никогда не спит, не мерзнет, не устаёт. Впрочем, если рассуждать так, то сам Алексий теперь тоже не совсем человек. От стойбища к стойбищу через нигде. Сколько лет они будут так скитаться? Настигнет ли его смерть в тундре, или вне времени даже она не властна над человеком?

8.

В своих снах Алексий часто встречал робкого суеверного мальчика, воспитанного нянькой, потому что матушка его скончалась в родах. Ребёнок этот не был любим своей семьёй: старшие братья его дразнили и задирали, отец искал только повода отослать сына подальше, чтобы не видеть его лица, так похожего на лицо женщины, которую он погубил своим рождением. Юность свою мальчик провёл в семинарии, потом был послан учиться в столицу. Раз в пару месяцев из дома он получал деньги на хлеб, а в остальное время питался чернилами со страниц учебников. Мальчик был задумчив и меланхоличен, учился прилежно, но особым талантом не обладал. Он чувствовал себя лишним на улицах большого города, был изгоем в весёлых студенческих компаниях. По ночам мальчик грезил о том, как станет богатым и уважаемым доктором, встретит женщину, которая его полюбит, сам заведёт детей. Алексий гладил мальчика по голове и говорил, что всё проходит, и это пройдёт, и он обязательно будет любим, важен и нужен, и что в каждом чуме посреди нигде будут ждать его, как дорого гостя…
Потом мальчика, уже юношу, распределили на службу, и не куда-нибудь - на север, где уже много лет шла война, и откуда не возвращались ни солдаты, ни переселенцы. Молодой доктор писал отцу, просил замолвить за него словечко, но отец ответил, что “таков долг его перед Родиной, служить Императору и положить на то свою никчёмную жизнь, ни на что больше не годную”. Так он и отправился в тундру с военным караваном, и Алексий говорил ему на прощание, что это не конец, что он обязательно вернётся, заработав много денег и честное имя. Лгал безбожно, потому что не знал, как ещё ободрить этого жалкого, несчастного человека, который всего-то в жизни и хотел, что хоть раз быть кому-нибудь нужным.
А потом просыпался нигде и не мог открыть глаз, потому что слёзы мальчика застыли на его ресницах и надёжно склеили веки между собой. На обратной стороне их ничего не было, только тьма. Впрочем, Алексию уже ничего и не нужно было - он научился узнавать приближение к стойбищу по ритму оленьих шагов, а ещё слышал, как проводник его напевает себе под нос колыбельную, так похожую на ту, что когда-то пела нянька тому мальчишке.

9.

Однажды к ним в нарты запрыгнул юркий мужичок в поношенной шубе, устроился в ногах лежащего и улыбнулся ему, обнажив ряд первозданно-белых зубов. Тот, Кого Ждут обернулся, посмотрел светлыми глазами. Вокруг был только ветер и снег. - Кто будешь? - спросил мужичок у лежащего. Тот представился. С трудом. Собственное имя показалось ему незнакомым, выговорить его было тяжело. Мужичок повторить не смог: присвистнул, похлопал себя по коленям. - Подменыш, - сказал уверенно. - Я доктор. - Ага. А если, допустим, у человека голова кругом, и живот болит так, что ноги ватные, и при этом в ушах звон - это, по-твоему, чем лечить? - Смотреть надо...- Ты допусти, - улыбнулся мужичок. - Отчего голова кругом и живот болит? - Это загадка, - подсказал Тот, Кого Ждут. Доктор нахмурился, потёр лоб варежкой. - Ну, может, от голода. Поесть надо. Мужичок ударил себя по коленям, расхохотался, стал качаться из стороны в сторону. Смех у него был дурной, нечеловечий, да и сам он с каждой секундой всё меньше походил на человека. Доктор стал шарить по карманам, ощупывать вещи в нартах. Мужичок уже не смеялся: рычал, выгнув спину. Шерсть на нём топорщилась в разные стороны, волосы стояли комом, а глаза были очень светлые, почти белые, как снег под полозьями нарт. Вдруг доктор нащупал в кармане деревянный амулет-рыбку. Выдернул его, швырнул в чудовище на нартах: тот щёлкнул зубами - поймал - спрыгнул в нигде и исчез. Тот, Кого Ждут натянул поводья. - Что ты дал ему? - Рыбу. - Откуда у тебя рыба? - Подарок.
Помолчали. Доктору неприятно было под пристальным взглядом проводника. Чтобы отвлечь Того, Кого Ждут, доктор спросил:
- Кто это вообще был?
Тогда проводник посмотрел за спину доктора: туда, где спрыгнуло с нарт чудовище и где загорелись небесные огни, уходящие лучами за горизонт.
- Везучий ты, Подменыш. Иди посмотри, чем Стерегущий Мост отблагодарил тебя за угощение.
Доктор с трудом выбрался на снег. Запрокинув голову, проследил за огнями. Пошёл к ним, ускоряясь с каждым шагом, и остановился только в том месте, из которого расходились лучи.
Он вдруг вспомнил всё, что забыл о себе, и узнал то, чего не знал прежде. В отсветах небесных огней увидел девушку, которую спас когда-то, её сыновей и внуков. Увидел своего капитана, спящего на дне реки, отца и братьев своих, спящих в земле. Увидел женщину, предназначенную ему, и юношу, который должен был стать его сыном. Услышал, как огромные рыбы бьют плавниками о воду, и как белые лисы зовут друг друга в темноте. Почувствовал солнечные лучи на коже и ощутил сладкий привкус тёплого молока на губах.
И ещё он отчётливо понял, что по ту сторону Моста его ждут куда сильнее, чем по эту, и что там ему уже дали новое имя, и уже любят его так сильно, что он уже готов полюбить в ответ. Однажды там он снова встретится с Тем, Кого Ждут, как со старым другом; снова сядет к нему в нарты и поедет к Мосту, где снова угостит Стерегущего, и снова пройдёт по небесным огням.
Так будет ещё раз, и потом ещё много раз после этого.