Ута

— …и жили они на деревьях под густой серебряной листвой, которая осенью становилась золотой. И все поляны тогда устилало золото — хрупкое и хрусткое. Оно уходило в землю, чтобы дать жизнь новым цветам, наполняющим воздух медом.

На слове «мед» Габи облизнулась, Ута испуганно смолкла и захлопнула книжку. Волноваться не о чем — девочка дышала тихо и ровно — спала. Дедушка вздыхал и ворочался, но теперь укутался в изъеденный молью плед и отвернулся к стене.

Тогда Ута поднялась и бесшумно выскользнула из дома, набросив большую, как одеяло, зеленую дедушкину куртку. После подъездного смрада на улице дышалось легче, хотя вместе с ночью всегда приходила гарь.

Далекие канонады изредка прерывались чьим-то надсадным кашлем, но другие звуки не беспокоили ночь, и Ута ступала кошкой — черная в тени старых домов. На выходе из двора к ней присоединился Тодош, она молча кивнула ему.

Показались дома, развороченные авиабомбами. Ута не боялась их, только жалела, как стариков-инвалидов — безглазого, почти лишенного окон, кривого — без крыши, и того, с простреленной навылет грудью. Столько лет стоит, что впустил в свои раны траву, такую же старую — сухую и желтую.

Каждая рытвина знакома в бугристом асфальте, Ута скользит мимо, перешагивает аккуратно. Тодош нюхает знакомые земляные бугры и выкорчеванные деревья, на всякий случай оставляя метки. Да, это действительно их район, еще немного — и вот он — заросший парк, что за годы превратился в лес, Ута даже видела тут лису. Рыжая глянула дико, с опаской, и скрылась в зарослях. И Ута ее очень понимала. В парке еще темнее, чем во дворах. Кроны не пропускали света, но если вглубь не ходить — не страшно.

На старой аллее, клумбы которой корячились высохшим кустарником, Уту манило потайное место. Если продраться сквозь колючие заросли, окажешься у одинокой лавочки, со всех сторон защищенной от любопытных глаз деревьями. У этой лавочки горел фонарь. Обычный городской фонарь — круглый, желтый. Вроде ничего особенного, да только этот фонарь — единственный рабочий во всем городе. Ночь проглатывала город без остатка, лишала вражеские самолеты цели. Потому фонари никогда не включались, а этот — спрятанный — горел, светился, и деревья обнимали его. Ута не знала, что питало фонарь, резервная ли станция, забытый ли парковый проводок, но эта необъяснимость делала потайное место еще ценнее.

Вокруг желтого ореола танцевали ночные мотыльки, и Ута устроилась прямо под ними с книжкой, подобрав ноги и зарывшись в куртку. Пес лег у ног и тяжело вздохнул.

— Совсем как дедушка, — прошептала ему Ута.

Во влажной тьме надрывались кузнечики. Шелестели страницы. Хотелось спать, но история никак не отпускала. Чернота ночного парка стала фоном для чужих приключений, словно зрительный зал. Ута могла наблюдать за историей часами. Опомнилась только когда на страницу упала первая серая «снежинка». Провела по ней пальцем, и пепел оставил на бумаге угольный след. Пепел кружился в свете фонаря — запах гари стал нестерпимым. Теперь настала очередь Уты вздыхать. Она захлопнула книжку и с неохотой покинула укрытие.

Темнота ослепила на мгновение, и Ута подождала, пока зрение вернется, прежде чем двинуться домой. Тодош сонно семенил позади. У леса их снова встретили бугры домов, протянувшие вслед ржавую арматуру, как скрюченные артритные пальцы. Но что-то изменилось в картине. Ута замерла — к привычным теням добавились три новые. Они не разговаривали, но колыхались, как пламя свечи. Ута скользнула ближе к дому, прячась за кустами.

— Чего там? — спросил кто-то и смачно сплюнул.

Шаги приближались. Ута замедлила дыхание и не шевелилась. Шаги замерли у подъезда. В воздухе кружился пепел, оседая на волосах и одежде.

— Проклятая псина! Напугала до чертиков. Дай пушку!

Тодош и не думал прятаться и, фыркая, изучал куст.

— Э, береги патроны.

Шаги удалились. Унимая сердцебиение, Ута схватила пса за ошейник и в два прыжка очутилась за домом, а там — бегом — к знакомому подъезду. Уже у двери прислушалась — за ними никто не гнался, но вовсе не значит, что не следил. Ута осторожно открыла дверь на ширину ладони, чтобы просочиться внутрь и замкнула огромную сварную щеколду.

— Теперь спать, Тодош. Нагулялись.

***

— Ута! Ута, проснись!

Рывком выпала из сна. Исцарапанная ладошка сама потянулась к железному пруту, но Габи остановила ее.

— Воду дали!

Сон осыпался.

— Подключай шланг.

И в сторону:

— Деда, тазики!

— Ах, ты ж, боже мой, — драный плед заворочался, и оттуда показался худой обросший старик.

Воду давали редко. Это им еще повезло — район почти нетронутый: целые трубы, целая проводка.

— Как подключишь мой шланг, наполни в ванной все, что сможешь, любую емкость, поняла?

— Да знаю я, — отмахнулась девочка, уже скрывшаяся в ванной с первым ведром.

Наскоро одевшись, Ута схватила шланг и выбралась с ним из квартиры. Задача была нетривиальная — вход хорошо замаскирован и завален, человеку побольше Уты или Габи не пройти. Все выглядело так, как будто здесь уже побывали мародеры и не по одному разу: вещи опрокинуты, раскиданы, покрыты пылью. Ничего ценного — один хлам. Дверью в квартиру они давно не пользовались — она открывалась, но дальше проход прочно завален. В квартиру можно зайти только их тайным путем через пролом.

Хорошая маскировка, только шланг приходилось тащить через завалы, благо недалеко. Здесь, под проломом, прятались земляные кадки с зелеными стеблями растений. Стены уцелели и надежно скрывали посевы от посторонних глаз. Пролом в крыше небольшой, с воздуха зелень вряд ли бросалась в глаза, все-таки дома заросли.

Поливать всходы, таская воду из скважины чуть не с другого района, тяжело, и дождя давно не было. Поэтому водопроводную воду ждали с нетерпением.

Вода забулькала, шланг утробно заурчал, зашипел и полил наконец. Ута с наслаждением подставляла воде руки, заботливо смывая с ростков пепел, превращавший зеленый сад в серый. Зеленый цвет отвоевывался метр за метром. Не в силах утерпеть, Ута скинула одежду и направила на себя холодный прозрачный поток. Серость сошла с кожи, обнажив узкие плечи, худые — в кость — руки, и мальчишескую фигурку — совсем без изгибов, ровную и маленькую. Но это даже удобно — Ута давно стриглась под мальчика и носила мужскую одежду — так безопаснее. Правда, волосы отросли и уже начали предательски кудрявиться.

Теперь — заполнить все емкости. И постирать наконец их обноски. И сварить суп. И…

— Дедушка!

— Я сам!

— Дедушка, вода еще не нагрелась!

— Я в блиндаже дождем мылся. Пшли! Ну! Подождите! Приемник!

Габи закатила глаза, но сбегала за стареньким радио, по которому передавали сводки с фронта. Дедушка забрал радио и заперся в ванной.

— Что он там боится пропустить?

На балконе послышался шорох, и Тодош зашелся лаем. В проеме показалось чумазое мальчишеское лицо.

— У вас воду дали? — спросил он, цепляясь за арматуру, как шимпанзе.

— А тебе чего? — Габи скрестила на груди руки.

— На суп… можно взять? — мальчик уставился в пол и ковырял носком ботинка балконную рухлядь.

— Кто там? — возмущенный голос из ванны. — Если это оборванец из сопров, то сейчас получит у меня! Прутом каленым!

Мальчишка попятился назад, но Ута остановила его.

— Тс-с, погоди!

И в ванну:

— Это опять голуби, дедушка! Тодош их ненавидит.

Шепотом:

— Габи, подключи шланг.

Габи скорчила мальчишке недовольную рожицу, но поручение выполнила, и скоро шланг вывалился с балкона, как безжизненное щупальце. Из дома напротив наблюдали. Когда бак набрался, и мальчик, напрягаясь изо всех сил, покатил его на тележке к дому, за грязным траурным тюлем показалась старушка. Они встретились с Утой глазами, и старушка кивнула.

Шланг убрали быстро, со всеми предосторожностями. Во дворе тихо — немногочисленные соседи убежали к воде.

— Ута! Да сколько тебя можно звать! Подай мне станок! И ту рубашку, чистую. И если ты поишь сопротивленцев, клянусь, я выгоню тебя из дома!

Забравшись в шкаф, Ута принялась рыться в остатках одежды в поиске чего потеплее. Скоро осень. Хотя дождя не было так давно, что листья пожелтели. Иссушенный мир с облезлыми квадратиками панельных квартир напоминал Уте колумбарий, где они схоронили погибшую на фронте маму — серый, бетонный, холодный.

— Ута!

— Иду, дедушка, сейчас!

Вечером Уте вспомнилась одна прочитанная история.

— …они очень ценили воду. Больше чем деньги. На их планете почти ничего не росло. Только песок стелился неспокойной гладью.

— Неинтересно! Почти про нас.

— Постой, я же недорассказала. Пески хранят в себе судьбу, древнюю жизнь и пряности. Только пряности они ценили дороже воды. Ведь тот, кто владеет пряностью, владеет всей вселенной.

— Пряности? Что за пряности?

— От пряности снятся сны, которые сбываются наяву.

— Вот бы и мне… что-нибудь приснилось такое.

В ответ Ута погладила Габи по волосам. Замолк приемник. Только Тодош нетерпеливо вилял хвостом.

Ута взяла куртку и книгу.

***

Днем безопаснее, хотя это слово не использовали. Ута сказала бы: днем дальше видно. Днем не запрещают перемещаться по городу, по крайней мере, по их району. Даже машины ездят. Но и людей, и машин Ута держится подальше, ей по душе тени и заросли, узкие заваленные проходы, о которых никто не знает. Тело настроено на осторожность — маленькое, быстрое, тихое. Сегодня без Тодоша, его лучше в толпу не водить — меньше внимания.

Пайки выдавали на площади. Налетов не было давно, и площадь вымели, но обугленные дома все еще несли траур. Ута прошла мимо искореженного значка пешеходного перехода, на который в отсутствие машин не обращали внимания, заняла место в очереди и раскрыла книжку. Когда открывалась книжка, захлопывался мир, затихали склоки в очереди, стиралось из зрения площадное место для публичной казни.

Ута видела зеленые холмы. Такие зеленые — должно быть, трава там очень мягкая, и тень от деревьев приятна в жаркий день. Вдалеке качали маковками небольшие приветливые рощицы, пестрели фруктовые деревья и стелились желтые плодородные поля с тяжелым урожаем, налитым влагой и солнцем. И вот на дороге появился старик с высокой островерхой шляпой и длинной, ниже пояса, белой бородой…

— Ты еще не на фронте?

Ута оторвалась от книжки и невидящим взглядом смотрела на раздатчицу, успевавшую лузгать семечки и сортировать провизию.

— А?

Уте показалось, все смотрят на нее. Даже вооруженная охрана не выглядывала крыши и близлежащие дворы, но косилась на девушку с книжкой.

Ута опустила глаза. Раздатчица сунула ей пакет.

— Пора уж, — буркнула вслед, но Ута уже спешила с площади.

Самое трудное — не добраться до площади, не отстоять очередь и не выслушивать вопросы раздатчицы, но донести паек до дома. На площади груз хорошо охраняется, а как вышел — ты сам по себе. Раньше патрулей было больше, теперь город совсем опустел — почти все ушли на войну. Кто не ушел, того забрали. Кого не забрали, готовился воевать.

Ута уже несколько раз оставалась без продуктов. Она помнит: угрожающее жало ножа и ухмыляющихся мародеров, скользящих по ней сальным взглядом. Но теперь она знает, что делать. Во-первых, нельзя выходить с площади в одиночку. Выход был один — и там караулили. Ута подождала других людей и вышла с ними. Они двигались какое-то время небольшим отрядом, впереди шли двое вооруженных мужчин, один сильно хромал, у второго вместо руки торчал обрубок, грубо замотанный в замызганную ткань. Все напряженно молчали, осматриваясь по сторонам.

Когда дошли до синих стеклышек, осыпавшихся с окон бизнес-центра, Ута отделилась от группы и скользнула внутрь. Дальше — быстро. Она знала — скорее всего, кто-нибудь обязательно увяжется следом. Одинокая маленькая фигурка с полным пакетом еды — легкая добыча. Она почти ощутила липкий жадный взгляд, услышала торопливые шаги за спиной.

Выученным маршрутом Ута бесшумно скользила по зданию, из холла по лестнице, с лестницы — на парковку. Лишь бы там никого не было! По темной парковке — бегом вдоль стены, не включая фонарик. По лужам, битым стеклам, мимо опустошенных давно машин, по мягкому (лучше не знать, что это), скользя пальцами по влажной штукатурке стены. Гулкие шаги: топ, топ, шлеп, топ-топ-топ. Не слушать, не слушать шаги позади, не останавливаться, пока не добежишь до лестницы — в соседнее здание, откуда выход вел на другую улицу, маленькую и незаметную. И дальше — нет, не бегом, они же как звери на бегущую дичь, дальше — спокойно, бесшумно до щели завалов, а теперь, в завалах, попробуй ее найди, а здесь она знает каждый прут арматуры, до самого двора, где пакет прячется — нет, не в рюкзак, никаких рюкзаков, под подол куртки, и так несешь до дома под заходящемся от стука сердцем.

Если крупа, соя и сублимашка, то целую неделю жить можно, разбавляя запасами из дедушкиных армейских консервов и свежей «зеленкой» с потайной грядки.

— Ну, что там? — с порога спрашивал дедушка.

— Не смотрела еще, крупу точно нащупала.

— Да на площади что?

— А… Как обычно.

— Грозились забрать тебя? Когда уж?

Ута выкладывала продукты, не отвечая и не глядя на дедушку.

— Как ты можешь, Ута? Зная, что там творится.

— Дедушка. Ну кто тебе помогать будет, если я уйду?

— Не надо мне помощи! Я сам все могу!

Ута давно не спорила, только молча сортировала припасы. Что-то в шкаф, а что-то — за дощечку. Знала — наблюдает, сдвинув брови. «В кого такая», — думает.

А в кармане куртки осталась недочитанная книжка.

— …в те давние времена, когда в мире было куда меньше шума и гораздо больше зелени, жил мирный народ. И жил он в зеленых-зеленых холмах, но не в грязной норе какой-нибудь, а в самых настоящих благоустроенных домиках со множеством погребов да кладовых.

— И что, холм этот бомбы выдержит?

Ута не ответила, зарываясь взглядом в тени на стене. Руки ее обмякли и безжизненно свисали по бокам, на коленях покоилась книжка.

— Их не бомбили, — наконец ответила.

— По койкам давайте уже, — пробурчал дедушка из-под груды покрывал.

Ночью Ута проснулась от утробного рычания Тодоша. Он сидел у заваленной двери и трясся от напряжения. Лаять нельзя — знал накрепко.

Ута бесшумно выбралась из спальника и прислонилась ухом к запыленной фанерке. В подъезде раздавалось эхо шагов, кто-то негромко переговаривался. Из темноты блеснули испуганные глаза Габи. Ута поднесла палец к губам. Может, выследили ее и пришли за припасами, может, случайная вылазка. Бывало мародеры устраивали тут шмон, но еще ни разу не нашли вход в квартиру. Шаги приближались. Скрипнула входная бутафорская дверь. Ута почти физически ощущала, как фонарик жадно лижет стены и пол, завалы, снова стены и пол, снова завалы, за которыми их — межкомнатная дверь. Такая неприметная. Такая запыленная. И никаких следов в комнате. Что-то упало и покатилось. Кто-то выругался. Щупают арматуру, щупают бетон, ближе.

Ута выразительно посмотрела на Тодоша, готового сорваться при первой же попытке проникнуть в дом. Казалось, дверь с той стороны поглаживают, простукивают. Нет, нет, слишком сильно завалена, не пробраться. Да и что искать, все вынесли. Только когда шаги отступили в подъезд, истоптали этажи и лестницы, заглянув в другие квартиры, только когда затихли наконец — уже под утро, Ута захлебнулась липучим сном, обнимая кусок ребристой арматуры, оставляющей на ладошке красную вмятину.

***

Иногда книжки заканчивались. Тогда Ута просыпалась пораньше — едва рассветет, брала мешок и выскальзывала в дымку раннего утра. В городе никогда не бывало солнечно — даже в хорошую погоду солнце скрывал дым от пожарищ и защитные туманные системы от вражеского огня.

До районной библиотеки — всего три двора. Ута хорошо ее изучила, там уже и брать-то нечего — самое интересное прочитано, а остальное стаскали на растопку. Ута остановилась на полпути. Что если?.. Что если — сегодня? Сегодня пойти в городскую библиотеку? Минувшая ночь была тихая. На улицах спокойно. Может, удастся пробраться? Если да, то как это сделать незаметно?

До центральной площади Ута добралась привычным путем, уверенным шагом. Дальше — сложнее, другие районы она знала только примерно. Значит, скользнуть в завалы и быстро убежать в случае опасности не получится. Ута помешкала, но все же двинулась осторожно в нужную сторону. Проспектам она предпочитала дворы — если можно через них пройти — а вот в незнакомые завалы лучше не соваться.

Ута тенью кралась вдоль стены панельного дома, квадратики которого были соединены заляпанными серыми швами. На одной из подъездных дверей небрежно выведено черной краской: «Мы тут еще живем». Подумалось, что написавший это — тут уже не живет. Слишком много внимания. А где что-то заметное — там мародеры и военные. Ута ускорила шаг. Хорошо, что в такой час город еще спит. А кто не спит — остерегается случайных прохожих не меньше Уты.

Ее волновали «раненые» дома. Иногда снаряд оставлял в доме дыру, сквозь которую проступал чей-то семейный мир: маленький темный квадратик с поклеенными обоями. Обои у всех разные: в полоску, с цветочками, часто простые без рисунка или вовсе облупившаяся плитка. Совсем недавно кто-то жил в этом квадратике. Хранил в шифоньере одежду, а в кухонных ящиках — посуду. На кровати укрывался мягким одеялом. В кресле — сидел, забравшись с ногами. И непременно был кот. Да, вот в той квартире обязательно жил кот. Из дыры на Уту печально глядели черные глаза опустошенных ящиков. Растерзанный шифоньер подогнул ногу, словно старик с больным коленом. Зеркала отражали темноту, но не черную, а серую темноту могильного памятника.

Ута осмотрелась по сторонам и не удержалась, прильнула к ранке. В разрушенной квартире царил хаос — предметы, которые раньше имели свое место, оказались на полу, выкорчеванные, как деревья, тумбочки, лампа с детскими наклейками, а наверху груды хлама — фотокарточки — россыпью. На Уту устремили взгляд серьезные люди с черно-белых портретов. Оторваться от них невозможно. Фотокарточки, которые принадлежали тем, кого уже нет в живых, изображающие тех, кто умер еще раньше. С них смотрели недоуменно, словно задаваясь вопросом: почему мы здесь? Почему никто не стирает пыль с наших тусклых, но родных кому-то лиц? Даже мародерам — не нужны. Ута протянула руку, словно желая утешить, погладить снимок. В то же мгновение раздался шум — глухой звук падающего предмета. Ута присела и вжалась в стену, всматриваясь в серые окрестности. Никого не видно. Тогда бесшумно, быстро, шаг-второй, дальше еще быстрее, скрываясь за одичавшими цветниками.

Все же пришлось выбраться из дворов. Ута вглядывалась в грязно-желтые дома цвета гнойной раны, пытаясь распознать знакомые. Осталось недалеко. Но по дворам идти больше нельзя, иначе заблудишься. Дворы — одинаковые. По проспектам и старым вывескам ориентироваться куда удобнее.

Ветер разгонялся по широкой, не занятой людьми улице, подгонял в спину, торопил. Ута шла так быстро, как могла, но все же иногда замедляла шаг и зачарованно разглядывала внутренности разграбленных магазинчиков и ресторанов. Люди ей встретились только один раз — из двора не вышла — выкралась женщина с темными космами, прятавшая у груди ребенка. Он хныкал и выворачивался, отчего мать еще сильнее прижимала его к себе. Ута поймала ее взгляд, полный ужаса от встречи с другим человеком, вполне возможно врагом, мародером. Женщина заторопилась и вскоре пустилась бежать. Взгляд этот, искривленный, будто от жара плавящийся, воткнулся в Уту, отчего ей хотелось зажмуриться, почесаться и плотнее запахнуть куртку.

Улица слишком пустая и широкая. Еще совсем недавно здесь вздымались горы мусора, засыпанного штукатуркой и битыми стеклами. Брюшки полиэтиленовых пакетов вскрывались легко, в них копошились голодные люди и крысы. Ута тоже иногда заглядывала в эти мешки. Теперь улицу вычистили. За столько лет город свыкся с войной. Дома еще не ремонтировали, но завалы — растаскивали. Говорят, там до сих пор находят мертвых.

Мертвых очень много. Еще детьми, они, бывало, устраивали игру: нужно прийти на улицу после обстрела и подойти к мертвецу. С этим справлялись все. Потом — заглянуть ему в лицо. Здесь уже кое-кто отсеивался. Затем — взять его за руку. Ута мертвых не боялась, только жалела очень. Она зажимала мертвую руку в теплых ладошках, пытаясь согреть, но это все равно что отогревать лед. Поглаживала по грязной коже. Поправляла волосы.

Мертвые не лежали, а скорее валялись как придется. Кто-то — распластавшись, как морская звезда на воде, другие — будто спали на животе. Особенно выделялись те, кто успел подогнуть ноги, сжаться калачиком от боли. Они хотели спрятать живот, как звери. Но тот уже продырявился.

Иногда Ута выпрямляла скрюченные конечности еще не закостеневших тел, чтобы «лежать удобнее». Сначала дети крутили у виска, потом привыкли и не обращали внимания, все заняты — игра постепенно превратилась в шмон, нужно было обыскать мертвых до того, как придут взрослые или приедет труповозка. Важно не испачкаться в крови, которая повсюду и плохо смывается с одежды.

Под некоторыми людьми разливались маленькие аккуратные лужицы вокруг головы — полукругом, как с иконы. Под другими — целые болота вязкой жижи. Ута как-то опустила туда палец, чтобы узнать, чего все так боятся. Кровь не щипала и не жгла, не холодила. Ута представляла, как она вытекает из человека, словно из сосуда, и он, человек, становится пустой, от того и умирает. Ута посмотрела на свои ладошки. Под белой кожей синели венки — такие тоненькие. Тогда к ней пришло осознание, насколько тело на самом деле хрупкое, ломкое, хрусткое, слабое и тонкое. Один укольчик, один осколок или даже одна пуля — и оно дырявится, протекает и может вытечь на грязные прямоугольники плит. И тело это тоже жалко, до сердечной боли.

Мертвых стаскивали в одно место и накрывали брезентом. Оставались только ноги — бесполезные косточки в ботинках, мешавшие труповозам. А теперь все так вычистили, даже плиты отмылись дождями от крови. И от пустоты делалось странно и неуютно, комфортнее Ута чувствовала себя среди завалов.

Наконец на горизонте замаячил серенький кубик городской библиотеки, и тогда Ута пожалела, что не составила никакого плана. Библиотека была на открытом месте, с просторным крыльцом. Это значило — стать мишенью для любого, кто там окажется. Ута снова юркнула во двор, но скоро уперлась в забор, обнесенный колючей проволокой. Что за ним — не помнила. Пришлось вернуться и двигаться в обход.

Стук сердца мешал слушать, но Ута уже не могла повернуть назад, когда цель оказалась так близко. Забор кончился, Ута прошмыгнула в щель и оказалась в узком проулке между другим зданием и библиотекой. Проулок такой тесный, что она с трудом могла двигаться. Нашлись битые окна, но до них не достать. В пристройке, примыкающей к основному зданию, заметила подвальные окошки, совсем маленькие. Ута присела на карточки, оглядывая здание. Последнее окошко оказалось прямоугольнее других и как раз без стекла. Быстро оглядев задворки и никого не обнаружив, как могла тихо подбежала к окошку и провалилась в пыльную темноту библиотечного коридора. Ладошки ожгло остатками стекол на раме, но Ута не обращала внимания на боль, вся обратившись в слух. Нащупала фонарик в кармане, но не достала. Пока из цокольных окошек падает свет, фонарик не нужен.

С одной стороны коридор упирался в уличную дверь, на вид крепко запертую. С другой — тоже дверь, межкомнатная. Она жалобно скрипнула, когда Ута пробралась внутрь. Весь воздух, скопившийся в легких из-за страха слишком громко дышать, Ута выдохнула в восхищении, оказавшись в библиотечном хранилище. Где-то тут есть лифт, по которому книжки раньше поднимали в читальный зал. И если наверху могло быть что угодно — мародеры, угли от пожарища, то тут полки стояли нетронутыми, под толстым слоем пыли. Удивленно потрескивали крашеные половицы, когда Ута скользила между стеллажей в немом восторге. Ей хотелось унести все или усесться читать прямо здесь, но Ута переборола себя, выдохнула еще раз и достала припасенный мешок.

Полка с разноцветными корешками даже в тусклом свете подвального окошка выделялась среди остальных. Под слоем пыли пестрели краски, вилось золотое тиснение, светили во тьме магические посохи, торчали чешуйки крыла дракона, высились готические шпили. Скоро мешок наполнился и переполнился. Ута не думала, как понесет книги до дома. Ее пальцы быстро скользили по корешкам, утопая в пыли. В мешок все книги не влезли, тогда Ута засунула парочку в карманы дедушкиной куртки. Забыв об осторожности, следующую дверь она толкнула весело, предвкушая продолжение книжного пиршества. Но едва переступила порог, на грудь вспорхнула красная теплая точка. Ута замерла. Она почти видела, как из лазерной точка становится настоящей, кровяной. Но в нее не выстрелили, только схватили и отобрали мешок.

Ута не сопротивлялась, пока военные тащили ее по ступенькам — наверх. Фронтеры тоже молчали, но Ута чуяла их злость на чужака-вторженца. Они миновали темный холл, усыпанный хрустальными осколками люстр, и Ута потеряла зрение. Ее втолкнули в комнату, так хорошо освещенную, что после подвального полумрака глаза затуманила боль. Проморгавшись, она обнаружила себя в центре комнаты. Мешок бросили на пол. Сержант поворошил его и недовольно сплюнул.

— Мародеришь? — спросил он.

Другие принялись досматривать Уту.

— Нет, — ответила.

— А что тут делаешь? Тогда, выходит, шпионишь.

— Нет. Я за книгами, — ответила Ута.

Сержант внимательно изучал ее лицо.

— Почему не на фронте?

— Девка, — ответили за Уту солдаты, ощупавшие все, что надо.

— Вопроса не отменяет… — пробормотал сержант, потирая потный лоб. Уте показалось, он устал и хочет спать. Ему бы отоспаться хорошенько, а приходится возиться с ней.

В соседней комнате, такой же светлой, вполголоса переговаривались люди. Ута заметила кусочек стола с картой.

— Фамилия! — рявкнул сержант.

Ута ответила.

— Почему не на фронте?

Ута теребила куртку. Этот вопрос преследовал ее, занозой впивался в висок, елозил лазерной точкой.

— У меня дедушка. Старенький, — наконец ответила. — Еще сестра маленькая.

— Знаем мы ваших дедушек…

Из другой комнаты показалось лицо с косматыми бровями и розовыми шрамами.

— Сопр, — ответил на немой вопрос сержант.

В то же мгновение Уту стиснули твердые сильные руки и куда-то поволокли.

— Я не сопр! Эй! Стойте! Не сопр я! — кричала Ута уставшему сержанту, но у того разговор короткий. — Мой дедушка фронтер! Он ветеран!

Уту никто не слушал. Солдаты выволокли ее в соседнюю комнату, пустую и тесную. Сосуды лопались от цепких пальцев, и кожа на тонких руках расцветала синим.

— Я не сопр… — шептала Ута, когда запястья стягивали жгутом. Но солдаты не глядели на нее.

Что делали с сопрами, Ута не знала. Знала, что для фронтеров они — предатели родины. А что делают с предателями родины? Ута вспомнила горячую красную точку — на лбу и груди. Она уже сотни раз умирала во сне. Но во сне не больно. Но если не станут пытать, а пристрелят сразу, то и теперь не будет больно. Интересно, а как она упадет — на спину, как морская звезда, на живот или подогнет ноги от боли, пока кровь не вытечет?

Жалко только, что не успела прочесть тех книг, с золотым тиснением на красной обложке…

В соседней комнате закричали. Даже не закричали, а отматерились, что, надо сказать, довольно точно описывало ситуацию. На Уту навалились все звуки разом: кто-то выпрыгивал из-за стола, отчего тот громко оцарапал пол, кто-то отдавал команды, кто-то начал стрелять.

— Тебя спасают, гнида?! — солдат схватил Уту. Кажется, она целиком могла поместиться в огромном багровом кулаке.

И опять клещи рук потащили ее куда-то и тут же выпустили — алых точек было слишком много, и Ута упала вместе с убитым солдатом. Она крепко зажмурилась, но и в этой темноте ей мерещились мечущиеся красные паучки, которые искали ее.

Когда она осмелилась открыть глаза, ожесточенная схватка переместилась ближе к выходу. Ута выбралась из-под мертвого тела и поползла к единственной комнате, где не стреляли. Маленькие движения на засыпанном известкой полу. А что в той комнате? Окно? Как выбраться с завязанными руками? Мысли лихорадочно метались.

«Все-таки на животе», — подумала Ута, когда позади послышались шаги и громкая брань.

В глаза бросился серый прямоугольник книжного подъемника. Шатаясь и боясь распрямиться, борясь с гулом в ушах, Ута ударила рукой по всем кнопкам сразу, маленький лифт скрипнул, зашуршал трос. Ута хотела прыгнуть в шахту, но тут сверху показался железный поддон. Она протиснулась внутрь и забралась на ледяную железку. Кто-то вбежал в комнату, послышалась стрельба, совсем рядом.

«Нет, я умру, подогнув ноги», — Ута обняла колени и зажмурилась. Трос шуршал. Пули решетили стены — где-то наверху. Стало темно.

Когда лифт приехал вниз, Ута не сразу смогла уговорить ноги встать. Она оказалась в том же хранилище, где так радовалась найденным книгам. Сердце билось неистово, изнутри колотя тело, и тело тоже вибрировало, глаза не хотели видеть, оставили только щелочку, и по этой щелочке Ута шла, не сразу выбравшись из лабиринта полок в коридор к тому самому окошку. Вылезти обратно оказалось труднее — пришлось навалить груду книг, чтобы дотянуться, но мышцы не слушались, слабели и тряслись, а со связанными руками не получалось уцепиться за раму. Ута все бросала и бросала книги в кучу, пока стопка не стала достаточно высокой, чтобы выбраться почти без рук.

Она протиснулась в щель между зданиями и дальше — бежала без оглядки.

«Все же упаду на спину». Спина теплела и истекала потом от алых точек, которые воображала Ута. И только на пятнадцатом-двадцатом дворе от библиотеки, когда грудь уже не могла набрать воздуха, Ута остановилась. Теплая и тяжелая от крови, чужой крови, куртка тянула к земле. Ута ощупала карман и обнаружила твердый лакированный уголок книги.

***

— …в этом городе гуляют по разноцветным мозаичным тротуарам, каждый камешек которых может многое рассказать, любуются огоньками лавок и трактиров, а стихи читают прямо на небе. Здесь есть мохнатый дом, увитый растениями с мягкими иголочками, и река с зеленой водой и гребнем, перекинутым с одного берега на другой. И город этот может присниться, потому что любит сниться.

Ута потерла красный след на запястье. Габи новыми книгами не интересовалась, историю не слушала. До сих пор дулась за то, что Ута явилась домой вся в крови, позже обычного, с изрезанными ладошками и вдобавок в наручниках. Пусть одноразовых, но факта не отменяет.

— Ты нормальная?! — кричала на нее Габи. — Капец! Я в шоке.

Габи выросла, подумала Ута. Еще пару месяцев назад она бы немедленно позвала дедушку.

— Что там? — спросил тот, с неохотой оторвавшись от радио.

— Опоздала, — буркнула Габи, с грохотом вышвыривая из ящика с инструментами все, что не подходило для перекуса наручников.

Сестры заперлись в ванной. Габи зачерпывала ковшиком нагретую воду и поливала Уте на спину. Та скорчилась, мыться не хотела и только смотрела на изъеденные маленькими красными муравьями стыки плитки. По дну ванны заструилась бурая жидкость. Ута с удивлением оглядела свое тело, словно не веря, что в нем нет ни единой пули.

— Ты где, блин, шастала?

Ута набрала чистой воды и погрузила туда лицо. Раненые ладошки ожгло мылом.

— Сто́ят того твои книжки, а? Сто́ят? Ни о ком не думаешь. Лучше бы на фронт пошла, как нормальные люди!

Ута наконец посмотрела на Габи. Мокрые пряди волос жалко свисали со лба. Габи швырнула ковшик в пустой таз и вышла, ругаясь на путающегося под ногами Тодоша.

Когда стемнело, Ута отыскала засаленное пальто, взяла одну из книг и ушла. Все что ей хотелось — впиться в страницы взглядом, провалиться в черные буквы, сжать их забинтованными руками, уткнуться в хрупкие странички, чтобы снился недостижимый город с мозаичными тротуарами, а не солдат с продырявленной грудью и мертвыми рыбьими глазами. Чтобы прекратилась пляска алых точек, жадных и кусачих.

***

— Раз, два, три… — шептала Ута у раскрытого кухонного ящика.

— Что? — спросила Габи. — Что ты считаешь?

Ута покосилась на дедушку, дремавшего в кресле и едва заметно кивнула в сторону выхода. Габи неохотно оставила карандаши, швырнув блокнот на продавленный диван.

В узком коридоре, среди завалов, Ута призналась:

— Я не могу пойти за пайком.

Габи вопросительно подняла брови.

— Фронтеры думают, что я из сопров. Они записали фамилию, а потом на них напали, и они думают… В общем, меня схватят. Отправят на фронт или убьют, я не знаю…

— И что, мы теперь с голоду подохнем? — спросила Габи, скрестив руки на груди. — Этого ты не боишься? Или ты только на фронт идти боишься?

Ута поморщилась, будто сестра ущипнула ее.

— Прости…

Габи цыкнула и, ловко маневрируя среди завалов, направилась к выходу.

— Ты куда? — спросила Ута.

— Куда надо.

«Слишком быстро, — подумала Ута. — Слишком быстро уходит, взрослеет». Потом выпустила Тодоша.

— Ищи Габи, — наказала.

Так спокойнее.

Когда Габи вернулась, Ута не стала ничего спрашивать, только тихонько наблюдала за сестрой: как вытянулись за лето руки и исцарапанные, расчесанные ноги. Дырявились малые уже ботинки. Пробивался сквозь ежик стриженых волос непокорный завиток. В сестрах не было схожести. Ута подмечала, что Габи ниже и крепче. Утины ладошки узкие, прозрачные, с синими жилками. Сестрины — плотные, розовые, хваткие.

— Ну что? — спросила Габи, заметив изучающий взгляд, который Уте не удалось скрыть.

— Придется тебе пойти за пайком.

— А то я не догадалась.

— Это завтра.

— Нет.

— Почему нет?

— Потому что у меня та же фамилия, что у тебя, — Габи оторвалась от блокнота и поджала губы. — Что если меня спросят за тебя?

Ута бросилась к сестре.

— Габриэль, умничка моя, как же я сама не догадалась-то?

Габи скривила нос.

— Не называй меня так!

Оглянулась на спящего дедушку и важно добавила:

— Мешхе отведет нас.

Утины и без того большие глаза совсем округлились. Что соседский мальчишка из сопров знал о пайке?

— Он получает паек для бабушки. У своих. — Габи перешла на едва слышный шепот.

— Контрабанду что ли?.. Как же ты донесешь?

Габи дернула плечами.

— Ну, ты же носишь.

***

Ута вжалась в стену дома. В ногах поскуливал Тодош — он тоже хотел идти с Габи, но та не разрешила.

Соседский мальчишка, Габи и еще несколько незнакомых Уте ребят жевали оплавки — жвачку, которую собирали после бомбежек.

— Слышь, Габ, что твоя сестра не воюет? — спросил один.

Габи сосредоточенно жевала.

— Поди спроси.

Подростки покосились на Уту. Дедушкина куртка болталась на ее узких плечах, как плащ-палатка. Руки свисали как-то безвольно и прятались в длинных рукавах. Глаза на бледно-сером лице глядели рассеянно, но не упускали группку из вида. Ноги слишком тонкие для грубых ботинок и втыкались в землю, как арматура раскуроченного дома по соседству.

— Капец она жуткая.

Габи нервно пожала плечами, не глядя на сестру.

— Твоя бабка, можно подумать, не жуткая.

Подростки принялись было препираться, но тут показались еще два мальчика, и группа двинулась вместе с ними в сторону окраин.

«Ну да, — подумала Ута. — Сопры в центр соваться не будут».

Очень хотелось пробраться за ними следом, но Габи просила не ходить. Ута пожевала губу, придирчиво оценивая облезлые серые дома. Ее взгляд остановился на одном, из тех, что повыше. В нем никто не жил. Авиаснаряд разворотил полдома, только выпотрошенные кишки проводов, труб и арматуры безжизненно свисали наружу. И все же одна лестница, заваленная, уцелела. Тодош чихнул от пыли, и отказался лезть выше, но Ута юлила среди обломков, пока не забралась на самый верх. Точка обзора оказалось идеальной. Дальше завалов из-за дыма или туманной защиты — не разберешь — не видать, но Ута запомнила, куда юркнула компания, и понимала примерное направление. Значит, оттуда и стоит ждать.

Ржавое пятно солнца ползло к зениту, и, несмотря на плотную облачность, на город навалилась удушающая жара последних недель лета. Ута сбросила куртку. Клонило в сон. Кажется, она задремала, когда вдалеке раздался и тут же оборвался крик. Ута отлежала лицо, и глаза отказывались видеть четко, она то принималась их тереть, то, не мигая, вглядывалась в кромку завала. Пыля, по дороге со всех ног неслись подростки. Ута заметила, что они рассредоточились, чтобы разделить преследователей. Сами мародеры показались не сразу. Ута встала, пытаясь разглядеть среди бегущих Габи.

Она бежала не медленнее, но и не быстрее остальных. Паек мешал развить полную скорость, но Габи лишь плотнее прижимала его к себе. Осматриваться было некогда, Габи только краем глаза отметила клубы пыли по правую руку, где тяжело пыхтел Мешхе. Вдруг он свернул и прыгнул во двор.

Перед глазами болтался вход в завалы. Если успеет добежать, считай спаслась. Но взрослые бегали быстрее. Уже перед самой кромкой завала Габи ощутила горячее дыхание в спину, чья-то потная рука схватила ее за плечо, соскользнула и упустила.

— Стой, сучонок!

Габи бросилась в завалы, но преследователь был слишком близко — не оторваться, а подтягиваться на верхние уровни с поклажей оказалось труднее. Наконец, в особенно узком проходе, он схватил ее за куртку, Габи выкрутилась, но мародер добрался до руки и сжал так, что кости затрещали. Мгновение они смотрели друг другу в глаза и тяжело дышали, потом бандит замахнулся, но ударить не успел — на голову ему обрушился железный прут.

— Габи! Сюда!

Ута протянула Габи руку, и девочка, скользя и спотыкаясь, забралась наверх.

Прежде чем удрать, Ута оглянулась на мародера. Он поднялся, шатаясь, держась за окровавленный затылок, и метнул на девочек полный ненависти взгляд. Но теперь не догонит. Не знает лазеек. Застрянет. Не знает их двора, не проследит. Нет-нет-нет.

Пробираясь окольными путями, Габи все оглядывалась. Но ни преследователей, ни знакомых ребят видно не было. Уже дома, Габи подкралась к плотно занавешенному окошку. В окне соседнего дома показался нос Мешхе. Только тогда Габи отлепила от потного живота мешочек с пайком. Руки тряслись.

Ута погладила ее по плечу. Обе тяжело дышали. Бормотало дедушкино радио.

***

На другой день Габи, захлебываясь словами, рассказывала сестре о погоне. Утром ребята уже успели пересчитать друг друга и каждый выдал свою версию событий. Оказывается, все было чинно-мирно, пока не добрались с контрабандным пайком до района.

Сестры лежали на полу. Ветерок колыхал плотную оконную занавесь, солнечный свет щекотал лицо и шею.

-… а тот, раздутый, как бочка, увязался за Мешхе, да куда ему! А Мешхе раз — и в окошко, а тот — разве прыгнет — полез да свалился! — Габи рассказывала сквозь хохот. — Пока вставал, Мешхе уже до дома Кондыбихи долез. Она из окна — глянь, а он — на балконе. А в пайке — дырка проделалась — ободрал на железках, и оттуда крупа как посыпется! Кондыбиха-то на Мешхе, то на крупу глядит, не знает, куда бежать, и все же за кастрюлей прям так и бросилась, а Мешхе в соседнюю квартиру перебрался!

Смех мешал Габи рассказывать, и слова прерывались иканием и гоготом. Габи брыкалась ногой, и Уте тоже стало смешливо. Она и не заметила, как дедушка выбрался из одеяла. Его мутные глаза прорезал нездоровый блеск, подбородок трясся от гнева.

— Ваши родители погибли на фр-ронте! — прорычал дедушка. — На фр-ронте! Где каждую минуту гибнут люди! Осознаете вы это? Как вы можете? Веселиться! Смеяться! Одна и вторая! Обе хороши! А ты! Ты-ы! — дедушка ткнул в Уту пальцем, тем самым, без ногтя. — Весь зад дома просидела! Да мать в твои годы бойцам раны шила! Сидишь! Уставилась! Бестолочь! Позор, за что мне такой позор? У-у! — отмахнулся дедушка и спрятал лицо в ладони.

Хорошо, что у них не было двери, а то бы район услышал обиду Габи. А так — шмыгнула в лаз, алая, как реактивный снаряд на взлете.

Ута не пошевелилась, только еще больше ссутулилась. Взгляд ее искал оставленную тут где-то книжку.

— …выбор между большим и малым злом — все равно выбор в пользу зла. Так говорил он. И носил два меча. Один — для дорог, что у жилища человека, другой — для леса. И не боялся чудовищ, боялся только, что одна чародейка его отвергнет.

Габи вернулась поздно. На вопросительный взгляд Уты бросила:

— Что? Ты по ночам шастаешь, и ничего. Я ж не умерла тебя ждать. Не ревела, когда просыпалась — а твоя постель пустая.

Ута не ответила, только поглубже зарылась в запыленные желтые страницы.

Габи наблюдала за сестрой исподтишка. Над обложкой виднелся лоб. Не морщинистый лоб рано стареющих местных женщин, но совсем гладкий, как… бумага. Зарывшись в книгу, Ута не слышала ничего. Казалось, приди сейчас мародеры — не очнулась бы. Не замечает и прямого, осуждающего взгляда. Не беспокоится больше о еде. Габи отвернулась. Видеть сестру, слышать кашляющего дедушку — опротивело. Надоела и эта каморка в одну комнату. Габи ощутила омерзение, представив, как доживает здесь следующие десять лет, как ее сестрица, — вынося утку из-под деда, который опять не добежал до горшка, покрываясь пылью от тупых книжек, где одни сказки. Ута улыбнулась чему-то прочитанному, и Габи в приступе отвращения накрылась одеялом с головой.

***

Во рту жгло, язык — словно ржавая детская горка во дворе, оборванная посередине. Когда над головой в очередной раз с гулом пролетал самолет, Ута вжимала голову, но не останавливалась. Дедушка, Габи. Габи, дедушка, дом. Дома или нет Габи? Теннисный мячик мыслей долбил черепную коробку изнутри. Ближе к центру шел воздушный бой. Совсем рядом осыпалось крошево осколков, и только тогда Ута остановилась, задыхаясь и опустив руки на колени. Надо бежать. Дедушка, Габи. Габи, дедушка, дом. Бежать с районной библиотеки недалеко. Но не когда над тобой звездопад из подбитых истребителей. Загадать желание при такой падающей звезде можно только одно: лишь бы падала не сюда.

В соседнем дворе Ута замерла, не чуя горящей груди и присохшего языка — дымило страшно. Хотелось плакать, хотелось лечь на землю, но Ута уже не бежала — шаталась по направлению к дому, вдыхая черный дым. Их дом уцелел, дымила многоэтажка Мешхе. Повысыпали люди. Ута даже столкнулась с кем-то, но до нее никому не было дела. Какая-то женщина орала дурью и стучала по стене. Изо всех щелей рвался дым и огонь.

Ута влетела в подъезд, где тоже что-то дымило, и больно ушиблась о торчащую арматуру, пока пробиралась в квартиру. Дедушка лежал на полу. Он полз к выходу, но не сильно в этом преуспел. Увидев Уту, он захрипел.

— Сердце… Прихватило.

— Сейчас… — шептала Ута, выворачивая аптечку на стол. — Сейчас… — слезы мешали искать таблетки и туманили глаза.

Таблетки не лезли в рот, и дедушка выплюнул их на пол.

— Иди…

— Куда идти, деда? — плакала Ута, сжимая его плечо.

— Иди, — повторил дедушка, захлебываясь воздухом, ставшим вдруг таким тяжелым. — Умри… как полагается.

Воздух загустел, в нем растворились звуки и дедушкино восковое лицо.

— Ута-а! Ута!

Ута тихо подвывала, и вой этот смешался с гулом самолетом, крики долетали издалека.

— Ута, блин! Вставай!

Кто-то с силой потянул ее наверх, а потом куда-то к той арматуре, ранившей бедро, и дальше, дальше через завал, и Уте казалось, она летит со страшной скоростью по горке, но та обрывается посередине, и черная дыра засасывает все.

Уже на улице Габи, перемазанная сажей, как следует встряхнула сестру.

— Помоги, Ута!

И опять ее куда-то потащили и сунули край простыни, и пробирались через дым, и ноша была тяжелой, а ноги ватными, и Ута запиналась, боясь выронить край простыни, на которой дергалась еще живая рука.

— Габи, деда там… — вцепилась Ута в сестру, когда наконец у них отняли простыню с телом.

— Знаю, как ты сама не сдохла?! Дыма — жуть!

— Знаешь?

Габи всмотрелась в ее лицо.

— Тебя контузило что ли? Ты сколько там сидела в дыму? И на кой хрен? Иди присядь во дворе. А то тебя еще откачивать.

Бой отдалился. Ута невидящим взглядом провожала людей, потом все как-то кончилось, и даже пожар уже не дымил, а больше остывал. Когда Ута нашла в себе силы снова встать и зайти в подъезд, то обнаружила, что снаряд все-таки зацепил их дом, угодив точно в сад, где начали поспевать осенние овощи. От кадок не осталось следа, только вывороченная земля и дым, дым и земля.

По темноте приехали труповозки, и Ута снова тащила носилки, толкала их, упираясь в узком проходе, а потом наблюдала, как дедушкино тело свалили к остальным — серым, черным от пожара или красным, продырявленным. Горка безжизненно повисших рук, уставших ног.

Кузов накрыли брезентом, и машина уехала.

Все стихло. Только Габи гремела консервами. Дым ушел, но его горечь осталась на каждом предмете.

— Успокойся! — кричала Габи, срываясь на фальцет. — Вставай и помоги мне собраться.

Ута все всхлипывала, тело разбила дрожь, и унять ее не было никаких сил.

Тогда Габи взяла сестру за плечи, будто старшая.

— Ута, мы с Мешхе едем с сопрами. Тут делать больше нечего. Те не могут нас защитить. Они вообще ничего не могут. Ута! Ты слышишь меня?

Ута глядела на сестру воспаленными глазами, и краснота совсем вытеснила серо-голубую мягкость из этих глаз.

— Слышишь меня? Поедем. Поедем с нами! На фронт! Поедем!

Ута хотела просить сестру не уходить, но не смогла ничего сказать и только вцепилась Габи в руку.

— Понятно все с тобой, — бросила та. — Овца, блин.

Крупные слезы катились по лицу. Габи резко смахнула их, заталкивая в мешок консервы. Подумав, выложила две. Потом вздохнула и села вплотную к сестре, ласково поправляя ее волосы, прилипшие ко лбу.

— Одевайся, — сказала мягко. — Ты контуженная, не соображаешь, одевайся, я что-нибудь придумаю, уговорю Мешхе.

Ута мягко отстранила ее руку.

— Не пойду.

Габи посмотрела на нее странно, обняла одним резким движением, взяла мешок и ушла.

Тодош чуял неладное и скулил, не зная — бежать ли за Габи или остаться дома — с Утой. Ута протянула ему руку, и пес ткнулся в нее лбом.

Утром воздух налился желтоватым прокисшим молоком, намешанным из тумана и дыма. Было прохладно, но Ута не запахнула куртки. Не пряталась к домам, брела посередине дороги. Когда рядом послышались торопливые шаги, не побежала, и чей-то огромный кулак припечатал ее серую скулу.

Тодош зашелся рыком и бросился на мародера. Тот выругался и откинул пса, но пес бросался снова и снова, пока мародер не всадил ему в горло финку.

Ута лежала на асфальте. Изо рта капала кровь. Мародер пинком перевернул ее и довольно осклабился.

Ута вгляделась в его лицо и узнала преследователя Габи, которого она приложила арматурой. Дернулась бежать, но не успела. Одной рукой он схватил ее за горло, а второй расправился с брюками. Когда он вдавил ее лицо в асфальт, Ута увидела еще теплое тело Тодоша. Из его маленького тела выпросталась целая лужа крови.

«Как много», — подумала Ута.

***

Поднялся ветер, и воздух прояснел в одно мгновение. Скисший туман разнесло, и тут же послышался гул самолетов. Ута поднялась.

Из-за обстрела и новых пожаров на щербатой дорожке побежали красные отблески. Мелькал калейдоскоп, превращая асфальт в мозаику. Подул ветер, и с какого-то здания повалил густой пепел. Ута запрокинула голову. Серебряные листья кружились в воздухе. Солнце заслонили самолеты. Так близко.

С грохотом дома складывались в бетонные кучи. Не складывались только погребы, и Ута наблюдала, как люди выбегали из домов и ныряли в темные зеленые норы.

Красный свет приближался, дикая пляска огней потянулась к ней, и Ута не отпрянула, только вынула из кармана и крепко прижала к груди последнюю из своих книг, словно надеясь отгородиться ею от надвигающейся бури из огня и обломков.