А тебе ещё досталось ждать

А тебе ещё досталось ждать

Сегодня Кате Мишиной исполнилось тридцать восемь – хорошая дата – половина жизни.

Просыпались они с солнцем вместе: «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт», — говорила мама. Катя была комсомолкой и в Бога не верила, но пироги ставила с утра – вечером братьям угощение. Тесто податливо липло к рукам, умытое небо баюкало на синем животе пухлые облака, мысли толкались скучные: комната большая – шестнадцать квадратов! А пустая, голая: кровать, шкаф, стол. Убираться – нечего делать. У братьев – тесно, весело, есть Витюша и Светочка, а ей даже кошку заводить – для кого?

Радио включилось, и голос Левитана выглянул из-за плеча: «Московское время – шесть утра». На душе повеселело, хорошо, когда рядом кто-то, пусть не живой, но близкий. Если бы не приёмник – выла бы от тоски. А так – музыка, спектакли или вот новости: «Восемнадцатого марта одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года Леонов вышел в открытый космос». Кате тогда стало обидно, что не Гагарин. Юра был красивым. Когда он разбился, плакала и повесила фотографию, ту самую, где улыбается, братья лишь подсмеивались:

— Ну, ты даёшь, Катерина!

— Лучше б мужа нашла, — старший, Николай, говорил прямо, как топором рубил.

— Моего мужа, Коля, немцы убили, — Катя давно поняла: если б не война проклятая, быть ей женой и матерью.

И, наверное, дрогнуло что-то в горле, даже толстокожий Николай смутился, а уж младший, Иван, потемнел лицом, обнял, только сунул брату под нос кулак: «Молчи!»

Пироги, пышные, румяные, спрятались под полотенце, чтоб отпыхнуть. Пора на работу, благо от барака до цеха – пять минут по прямой.

Звонкие птичьи трели лились свободно и радостно — май! Пахло сиренью и сдобой, солнце обнимало за шею горячими ладошками.

— Привет рабочему классу!

Катерина догнала Никитку Маслова, комсорга соседней бригады, и замедлила шаг.

— Слышала новости, товарищ бригадир?

На солнце набежала тучка, Катя поёжилась:

— Что случилось-то, Никит?

— Сегодня собрание в актовом зале.

— Как же я пропустила? – она покачала головой. – Братья вечером придут.

— Вчера на комсомольской летучке говорили, после обеда всем быть. Лектор приехал, из Москвы.

Никитка так важно надувал щёки, так хитро щурил глаза, что Катерина не выдержала и расхохоталась. Он напоминал ей самого младшего братца, Серёженьку, которому никогда не исполнится двадцать, навсегда останется одиннадцать, сгоревшего за неделю от неведомой хвори. Мама тогда перестала улыбаться, спустившись в горе, как в погреб: отец, Петя, Серёжа. А было ей – всего-ничего – сорок три.

Как-то она включила передачу «В мире слов», и там сказали, что самое длинное в русском языке – слово «превысокомногорассмотрительствующий». Катерина представила человечка с надутыми щеками и в толстых очках, рассмеялась и запомнила, а потом, ночью, слушая улицу и шорох на чердаке, поняла: самое длинное слово – никогда. Самое окончательное и бесповоротное. Никогда она больше не обнимет папу, не услышит его запах: махорки и машинного масла, папа остался под Москвой в сорок первом. Никогда не пойдут они с братом Петей купаться на Талку, не станут ловить руками юрких рыбок или крабов-щелкунов, был Петя, да выкипел в котле на Курской дуге. Никогда не выщелкнется наливным яблоком её живот, плоский, как доска. Пустой останется такая большая и бестолковая грудь, не грудь, коровье вымя, одно мучение с ней, другие женщины в магазинах бельё покупают, а она шьёт сама – попробуй найди размер!

— Кать? – оказалось, Никитка всё это время что—то говорил, округляя рот, как толстолобик, а она прослушала.

— Заговорил ты меня, Маслов! Айда на проходную! – и рванула вперёд дикой кобылицей, оставляя парня в пыли и недоумении.

Зеркальные двери мягко открылись, впуская народ в прохладу фойе.

Воздух гудел живыми и железными голосами:

— Посмотрите в камеру.

— …до вечера с ребятами в футбол гоняли!

— Пройдите в восьмой цех.

— Вчера в цуме нашла платье! Креп-жоржет!

Катерина замерла перед турникетом, послушно уставилась в камеру, дождавшись вспышки, кивнула: «Пройдите в десятый цех». Алюминиевая рука дрогнула и поднялась, запуская внутрь.

Впереди мелькнули и исчезли овечьи кудряшки под ситцевым платком. Аллочка – самая младшая в бригаде – зайцем поскакала вперёд, забыв поздороваться. На стене распахнулся транспарант: «С НОВЫМ ГОДОМ ЖИЗНИ, ТОВАРИЩ БРИГАДИР!» Глазам стало горячо и мокро, Катя бы расплакалась, влага подбежала близко, но девчонки налетели взволнованными галками, заобнимали – слёзы обернулись смехом, развеяли мысли.

Десятый цех – самый важный на «Химмаше» — в нём делали протезы, возмещая отобранное войной. Сосед по бараку, Мишка Додонов, поседел в двадцать лет, подорвавшись на мине. Он полз третьим, поэтому повезло: первого разнесло на кусочки, второго прошило осколками, а тут – живой, правда, на три четверти.

Дома Мишка пил по-чёрному, гонял сестру и мать, колобродил. Катя долго уговаривала, он отстреливался матерной бранью, как автоматными очередями, а потом прискакал сам, опухший, красный, но трезвый:

— Твоя взяла, Катерина. Давай, шарашь мне стальную ногу вместо культи, я готов, — и потянулся к ремню, снимать штаны.

— Миш, я ж не врач, — она замахала руками, — я наладчица. Протез-то мы тебе на заводе сделаем, но надо в госпиталь, к хирургам.

Додонов сопел. Капли пота собирались на лбу и бежали от носа по щекам, как слёзы:

— Двадцать два года я прыгаю, как подстреленный воробей. Сколько раз думал: в петлю залезть, а жить хочется. Мать измучил, сестру, только самому втройне тошнее! Лягу под нож, если уж зарежут, хоть свои!

— Правильно, Михаил! Молодец, что решился!

Он виновато опустил глаза:

— Сны стали сниться. Как будто фрицы мою ногу на костре жарят и жрут, а я лежу, смотрю, какие рожи у них красные, лоснящиеся, как пламя на рогах играет, и такая злость берёт: жрите советскую сталь, черти! Глупость, да? Я ж политруком был.

Она похлопала по заскорузлой ладони с чёрными обломанными ногтями:

— Какая же это глупость? Ты ветеран, тебе положено хорошо жить, а ты себя до какого состояния довёл, сам опустился, родных вниз тянешь, живёшь, как скотина, а можешь, как человек.

— Спасибо! – Додонов поднялся, затряс катину руку, — могу! Я всё могу.

И смог, научился управляться со стальной ногой, бросил пить, даже женился. Правда, не на Кате. Она не обиделась, но расстроилась немного. Жили бы, младенца качали. Всё же её муж на фронте остался. Зато к семидесятому году в цехе обещали запустить производство стальных сердец. Она первой записалась выучиться работать на новых станках, чтоб ещё больше людям помогать. Если б могла, она б и человека полностью из железа сделала, а что такого? Если уж родить не получается, зато не заболеет, как Серёжа, не умрёт, как папа и Петя, не станет инвалидом, как сорвавшийся с лесов Коля, сломавший в тридцать лет спину. Колю, правда, поправили, скрепили кости стальным штифтом, но ведь теперь инвалид!

— О чём задумалась, именинница?

Катя вздрогнула и обернулась. От грохота прокатного стана заложило уши.

— Здравствуйте, Василий Иванович!, — председатель профсоюза ей не нравился, маленький, кругленький, крепкий, как гриб-маслёнок, смотрел липко и всё время улыбался.

— Поздравить тебя пришёл, так сказать, пожелать счастья в личной жизни и успехов в труде! – ладони у него были розовые и неприятно мягкие.

— Спасибо! – улыбка вышла натянутой.

— Заходи ко мне, распишись за путёвку в санаторий, чаю попьём!

— Зайду как-нибудь.

Она отвернулась, спиной чувствуя: ждёт. «Чего надо, жук усатый?»

— Кать, ушёл, — Аллочка тронула за локоть. – Нравишься ты ему.

— А он мне – нет.

Сказала – как топором обрубила. Она умела хлестнуть голосом больнее хворостины: четверо младших братьев, надо, чтоб слушались беспрекословно.

Резкий сигнал перекрыл грохот железа: обед.

— Товарищ бригадир, в столовую идёшь?

— Я попозже догоню, — ей хотелось закончить с деталями.

Девчонки упорхнули говорливой стайкой: синие рабочие халаты, яркие косынки, смех. В цехе осталась Катерина и тишина, только деловито ворчал станок, штампуя.

Собрание уже началось, пришлось бежать.

— Катя!

Она залюбовалась Иваном: высокий, широкоплечий, как сам про себя говорил, приглядчивый, он махнул рукой:

— Пошли, мы место заняли!

Мимоходом она пожалела иванову жену: вон, как стреляют глазами барышни, улыбаются, каково Вале на это смотреть? Колька попроще, меньше ростом, неказистее, да и ходит, как деревянный, Клавде повезло.

— Поздравляю, сестра! – обнимали оба, как в детстве, ей опять захотелось расплакаться.

— Приходите вечером, я пирогов напекла!

— Придём! – Николай улыбнулся. – Клавдя только не сможет, Витька приболел.

— Валь, а ты?

— А я? Чего я. В правой руке – сетка, в левой руке – Светка. Впереди – пятилетний план, сзади – пьяный Иван.

Коля заржал, а Иван нахмурился, заходили желваки на кирпичных щеках.

— Товарищи, тише! – впередисидящий шикнул, не дав разгореться семейному скандалу.

Да, и у братьев не всё гладко. Сердце кольнула печаль. Почему мир их не берёт? Жили бы, детей рожали, друг друга любили. Живут, рожают, а любви маловато. Будь у неё муж, слова б против не говорила…

Гул микрофона пронёсся по душному залу, сметая шёпотки и шуршание.

— Здравствуйте, товарищи! – лектор приветственно взмахнул рукой. – Я очень рад выступить перед аудиторией рабочих «Химмашстали», одного из крупнейших в СССР заводов-миллионников. И я не буду тянуть время. Вы прекрасно знаете, какие изделия выпускаются на производстве, как важны они для народа. Сегодня у меня для вас радостная новость, точнее, я имею честь пригласить на сцену почётного гостя, ради которого мы все собрались здесь. Аплодисменты!

Раздались хлопки, скорее вежливые, чем бурные.

— Катя, а ты не знаешь, что за хрен на сцене? – Коля наклонился почти к самому уху.

Она вынырнула из омута мыслей, прищурилась.

— Вроде, лицо знакомое, но не разберу. Кажется, видела в газете.

— Товарищи! – впередисидящий снова возмутился. – Это же Борис Василенко, дайте послушать!

Сцена задрожала под тяжёлыми шагами. Катерине показалось, что даже у нее внутри всё подпрыгивает и трясётся. Железный гигант помахал рукой:

— Рабочим «Химмаша» рабочий привет! – голос с лёгкостью перекрыл удивлённый гул.

Люди сорвались с мест, теперь уже хлопая искренне.

— Коль, я вспомнила! Это преподаватель из Калининграда, они со студентами смастерили робота-андроида!

Волнение затопило зал, почти выплёскиваясь на сцену. Лектор постучал по микрофону, но безуспешно. Из президиума поднялся директор:

— Внимание! Товарищи, нужна тишина! – ликование не смолкало.

И тогда железный человек знакомо улыбнулся, как будто даже вздохнул и запел:

— Век двадцатый – век больших потерь, — голос его, бархатный, мощный, как будто ласковой ладонью накрыл каждого, убаюкивая. — А тебе ещё осталось ждать ровно столько, сколько мне летать…

Он замолк, но тишина, оглушительнее шума, так и осталась стоять между рядами. А потом — грянули овации, каких не знал даже Муслим Магомаев. Катя вытерла щёки – слёзы всё же пролились из самой глубины, и не только у неё, сидящие рядом украдкой доставали платки.

— Спасибо, товарищи! Эту песню очень любил Юрий Алексеевич Гагарин, хоть посвящена она другому лётчику-испытателю, Георгию Мосолову. Я тоже лётчик, поэтому песня – мой подарок вам. Я создан, чтобы осваивать космос, но первый полёт закончился аварией, — он указал вниз.

Только сейчас Катерина заметила, что левая нога была покорёжена, сталь как будто побило градом.

Микрофон ловко перехватил Кривошеин:

— Мы рады, что именно наш завод был выбран как, не побоюсь этого слова, санаторий, для такого почётного гостя!

— Гладко стелет, — Коля покачал головой. – Начальство.

Уважением директор не пользовался, что сразу стало понятно по шуршанию и шёпоткам в зале, которые мгновенно прекратились, когда слово вновь взял калининградец:

— Год назад мы с ребятами из девятого ГПТУ собрали железного гиганта, которого привезли на выставку в Москву. Наш Нептун победил в конкурсе, и это не удивительно: он мог двигаться со скоростью до пяти километров в час, видеть с помощью тепловых датчиков, слышать специальными микрофонами и даже говорить. Весь год мы работали над новой моделью, роботом, который плечом к плечу встанет с человеком у пульта управления космическим кораблём, поднимется в небо, как Гагарин, выйдет в открытый космос, как Леонов, отправиться исследовать поверхности Луны, Марса и других планет. Наш Атлант – пионер космоса! Он был готов к полёту, учтены ошибки, перепроверены данные, но старт, запланированный на апрель, пришлось отложить, а потом – аварийная посадка, и понадобился ремонт.

— И тогда я попросил товарищей инженеров назвать меня по-русски, — Атлант с лёгкостью говорил и без микрофона.

— Мы долго совещались, но решили, что настолько схожий с человеком робот имеет право выбора.

— Я выбрал имя Юра, — Кате снова почудилась улыбка на гладком лице.

Зал ответил овациями и хохотом. Самый смелый выкрикнул:

— Юра, надолго к нам?

— Как лечить будете, — робот не растерялся.

— Что тебе понравилось в городе?

— У вас очень красивые девушки.

Женская часть аудитории расцвела улыбками и румянцем.

— Юра, ты ы футбол играешь?

— Мой вес – почти двести килограмм, я лучше поднимаю штангу.

Вопросы сыпались со всех сторон: серьёзные и дурашливые, простые и сложные. Атлант Юра завоевал сердца мгновенно. Беседа затянулась на два с лишним часа, расходиться не хотели.

— Товарищи! – Кривошеин постучал по микрофону. – Встреча окончена! У нас непрерывное производство! Начальники пятого, восьмого и десятого цехов, жду на совещание через десять минут. Товарищу Василенко и Юре надо отдохнуть с дороги.

— Товарищу Василенко точно не помешает поспать, а я железный, — Атлант развёл руками.

Народ снова захохотал: никто не ожидал, что робот умеет шутить.

— А что ты ешь, Юра?

— У меня есть персональный повар, техник Коля. Он следит, чтоб батареи всегда были заряжены, а подшипники смазаны.

— Как же ты купаешься?

— Никак, заржаветь боюсь. Зато могу помыть полы.

Ответом снова стал смех.

— Вы, товарищи, возвращайтесь к работе, а я вас здесь подожду, — робот замер около трибуны. – После смены приходите, поболтаем.

Народ потянулся к выходу.

— Катя, мы тогда с Ванькой часиков в шесть придём? – Коля подмигнул брату.

Катерина нахмурилась:

— Что за секреты? Вы ж до без четверти пять работаете.

— Дела, — коротко ответил Иван. – Пока!

Снова стало неспокойно: что задумали?

Конец дня растрепался перекати-полем: мысли носились туда-юда, не давая развернуться работе. Она, как и многие, потянулась к актовому залу, но замерла, не дойдя несколько метров. Сквозь открытые двойные двери хорошо было видно мощную серебряную фигуру Атланта и восторженную толпу вокруг:

— Как добрый великан. И статный, как Гагарин.

— Любуешься, красавица?

Незнакомый чернявый парень улыбался дерзко и насмешливо:

— Николай Протасюк, техник-наладчик, — он протянул руку, и Катерина от неожиданности пожала её.

Ладонь была жёсткая, шершавая, кожу закололо иголками, как от тока.

— Катерина Мишина, бригадир.

— Очень приятно, — горячие пальцы невзначай погладили запястье. – Понравился тебе Атлик?

— Кто?

— Мы его Атликом называем в шутку. Уж не Юрой же.

— Техник Коля? – до Кати дошло, кто перед ней, и стало обидно за Атланта.

— Он самый, — парень опять засмеялся, сверкнули крупные белые зубы.

«Ржёт, как жеребец, а у самого – ни кожи, ни рожи», — техник едва доставал ей до уха ростом.

— Как вы говорите…

— А как? Машина и есть машина. Железная болванка. Блестит, жужжит, но попробуй не заряди – встанет. Я его ходить учил – умора! Он же сам подняться не сможет, если упадёт. Как ребёнка водил.

— Откуда вы знаете, как с детьми?, — Катерина отступила на шаг.

— У меня в Луцке трое. Младшему – год. Закончится командировка – сразу к ним, соскучился! И жена заждалась. Она красивая, на вас похожа.

Катерине стало скучно и гадливо. Вот же сморчок! Про Атланта наговорил, сам женат, а вокруг неё трётся.

— До свидания, товарищ Протасюк!

Некоторое время он, подпрыгивая и вихляясь, шёл рядом, пытаясь заговорить то про одно, то про другое, шутки как горошины, прыгали и отскакивали от стены катерининого молчания.

— До свидания, товарищ Мишина! – наконец, он отстал на проходной, но взгляд долго сверлил между лопаток.

Сиреневый дым кустился под окнами, заглядывал в стёкла – есть кто дома?

— Я пришла, — по давней домашней привычке Катя говорила вслух, так веселее.

Подмести, протереть полы – за день комната нагрелась, пришлось распахнуть обе оконные створки. Заварить чай, разогреть щи, пироги – радио просигналило, что в Москве восемнадцать часов, Катерина выглянула в окно – никого. Острая лапа царапнула сердце. С улицы донеслось возмущённое чириканье: воробьи не поделили горбушку хлеба.

— Где их носит? – чайник свистел успокаивающе, но ответа не знал.

Наконец, шарканье, сопение и скрип крыльца доложили: идут.

Катерина рванула к двери и замерла на пороге. Братья стояли странно скрючившись, одинаково потные, раскрасневшиеся и улыбающиеся. Позади маячила фигура – давешний кудрявый Николай держался поодаль, сунув руки в карманы модных светлых брюк.

— Спасибо, тёзка! – с чувством выдохнул Коля. – Мы без тебя чапали и чапали.

— На здоровье именинницы! – он приподнял белую шестиклинку. — Где у вас нужду можно справить?

— Вон туда иди, в конце бараков сортиры, колонка рядом, не промахнёшься.

Техник посмотрел, кивнул и пошёл, странно вихляясь, как будто пританцовывая.

— Принимай, сестра, «Рубин—401»! Куда поставить? – Иван оглядел комнату. – Давай в красный угол? Сейчас соберём, у него ноги есть.

— Ну, вы даёте! Дураки! Он денег стоит! – она смеялась и плакала, обнимала братьев, одновременно замахиваясь позабытым в руках полотенцем. – Теперь приходите семьями смотреть!

— «Радиозавод» наладил линию, новенький, с конвейера! Я у них варил кое—что в цехе, ребята подсобили, а Колька добавил рублей и Николая нашёл. Хороший мужик, тащил с нами, а телевизор шестьдесят пять килограммчиков весит!

— Надо же! Тяжелее меня, — Катя посмотрела на подарок с уважением: деревянный короб, выпуклая линза экрана, справа – панель переключения.

— Двенадцать каналов ловит! – Николай похлопал полированный бок.

Ужинали при свете голубого экрана:

— Телевизор цветной, но лучше видно без света, — объяснил Иван.

«Мальчишки, — Катерина смотрела, как братья едят, как низко наклоняются над тарелкой, как топорщатся стриженные затылки. – Выросли, остепенились, но не повзрослели. И будут – седые мальчики. Я их старше, не на годы, на жизнь. У них ещё всё впереди, а у меня отцвело, отболело. Значит, судьба такая».

По стенам плясали разноцветные светлячки. Диктор рассказывал, как идёт посевная в Ставрополье.

Майские синие сумерки любопытно заглядывали в распахнутые окна, лягушачий хор распевался, настраивали скрипки соловьи.

— Спасибо! – Катерина собрала два узелка: пироги племянникам и вышла проводить братьев на крыльцо.

— Ты идёшь? – Николай оглянулся на младшего.

—Коль, вода закончилась, доедешь с флягой до колонки? Нам с Иваном пошептаться надо, — неожиданно для самой себя Катерина задержала брата, а тот поперхнулся дымом папиросы, закашлялся.

— Не вопрос, торопиться не буду, - в темноте блеснула широкая улыбка.

Иван курил, слушая ночь, Катя молчала, собираясь с духом. «Что я ему скажу? Тоже советчица выискалась! Без меня с женой не разберётся?»

— Вань, найди мне кого-нибудь, — она выпалила совсем не то, что собиралась и явно не то, что ждал брать, снова закашлявшийся.

— Кого тебе найти?

— Не понял что ли? Мне ведь так, чтоб ребёночек был, без женитьбы.

— Понял. Не дурак, – хорошо, что темно, а то от таких разговоров со стыда сгоришь. — Только где я тебе найду? Объявление на доске повешу?

— Себе же находишь, — Катерина сжала кулаки для храбрости, ногти остро впились в мякоть ладони.

— Знаешь, что? – брат вспылил.

— Знаю, Вань, знаю. На чужой роток не накинешь платок. Я не осуждаю, семья твоя, решать тебе. Прошу только, помоги. Зарплата у меня хорошая, здоровье есть, я подниму, ты только найди мне кого.

Низко над горизонтом висел месяц, качал осуждающе рогатой головой: что на земле творится, стыдоба!

— Пойду я, Кать, поздно.

— Иди.

— Я тебе ничего не обещал!

—Колю поторопи, ещё посуду мыть.

В комнате бормотал телевизор, Катя плакала, а ветер ласково целовал холодными губами мокрые щёки: «Всё наладится!»

— Ничего уже не наладится! Тридцать восемь! Точка!

Она вернулась в дом, зажгла электричество. Брат затащил бочку и убежал – дома ждут.

На столе громоздились тарелки и улыбался с фотографии Гагарин. Тяжёлое опустошение плескалось внутри, как грязная вода. Машинально убирала, мыла, расчёсывалась, а слёзы текли и текли.

За окном мелькнула и исчезла тень человека, Катерина не успела испугаться, а потом махнула рукой: кому она нужна?

Легла уже поздно, почти в одиннадцать, думала, не заснёт, но провалилась, как в омут, в картины минувшего дня: розовый рассвет, розовый Никитка Маслов, стальной прокатный стан, стальной человек, цветной телевизор.

Проснулась она мгновенно, села в кровати, как и не спала:

— Кто здесь?

Тяжелые шаги, высокий силуэт отливает серебром у распахнутого окна:

— Ждала меня, красавица?

Лица мужчины не было видно, но улыбка чувствовалась в голосе знакомая до боли. Катерина ответила сердцем:

— Всю жизнь.

Твёрдое горячее тело едва уместилось рядом в кровати, от поцелуев кружилась голова и перед глазами плыл цветной дурман. Жадные руки ласкали, гладили, скользили там, где она сама стеснялась себя трогать.

— Не бойся, — распахнутые близко-близко глаза смеялись, а дыхание обдавало жаром.

«Не боюсь», — хотела сказать, но не смогла, уплывая куда-то, наверное, на небо.

Солнце светило неистово, облизывая щёки жёлтым языком. Катерина зажмурилась, закрыла глаза рукой:

— Куда ночь, туда и сон! – вспоминать такое было стыдно.

Тёплые квадраты вольготно разлеглись на голой груди. Она охнула, вцепилась зубами в руку: скомканная рубашка валялась в ногах. Не сон!

День пролетел в тумане воспоминаний: было? Не было? Кто он?

Девчонки с удивлением разглядывали, как Катерина роняет детали, как безвольно смотрит в пустоту, забыв включить станок.

— Катя, пойдёшь с нами в актовый зал? – Аллочка вынырнула из-под локтя.

— А что там?

— Не что, а кто. Робот! Пошли! Вчера намотчицы ходили, он такие шутки отмачивал, обхохочешься!

Катерина дала себя увлечь. Ей было безразлично, куда идти, что делать, подробности ночи всплывали перед глазами, обдавая то стыдом, то радостью.

— Привет, красавицы! – она вздрогнула и уставилась во все глаза на Атланта.

Те же слова! Те же интонации!

— Здравствуй, Юра, — Аллочка, как самая смелая, пожала стальную руку. – Какой ты сильный!

Катерина подошла почти вплотную, провела пальцами по груди:

— Холодный.

— Так никто не греет, — и подмигнул.

Девушки засмеялись. На плечах робота – рубиновые звёзды-погоны сияли и переливались.

— А почему всего одна? — спросил кто-то.

— Одна, зато какая! – Атлант вытянулся.

— Юра, а ты кино смотришь?

— Смотрю!

— И какое?

— Про любовь, конечно! «Три тополя на Плющихе» очень нравится.

Катерина вышла, не оглядываясь. «Не может быть», — удостоверилась она и до вечера едва дотянула, измучившись ожиданием. Электронное табло мигало насмешливо-зелёным, но цифры прилипли намертво. Наконец, прозвенел сигнал – рабочий день окончен.

На проходной столкнулись с Валей, поздоровались, пошли рядом, но разговор не клеился – невестка держалась отстранённо, не роднилась, Катя тоже.

— Как Светочка? – племянницу она любила. – Приходите в гости, телевизор посмотрим!

— Сегодня готовить надо, на выходных стирать, Иван робу принесёт, на целый день. Светка спрашивала, когда можно к тёте с ночёвкой.

Катя даже испугалась:

— Я в субботу буду окна мыть.

Валя отвернулась. Вот и поговорили. Разошлись недовольные друг другом. Катя почувствовала обиду, но что ей теперь, не жить? А если гость?

Оглушительно надрывались соловьи. Луна выбелила свежевымытый пол. Охнули половицы – пришёл.

— Ждала?

— Ждала, — она обняла за шею, пытаясь надышаться новым и уже родным запахом.

Руки сжали почти больно, как стальные обручи, Катерина охнула и подалась вперёд. Она плавилась кусочком сливочного масла на раскалённой сковороде, внутри всё сжалось запульсировало и взорвалось.

— Какая у тебя грудь, — пальцы ласкали податливую плоть, слишком тёмные на молочно-белой коже.

— Большая?

— Красивая, — язык заскользил, оставляя влажный след, заставляя выгибаться дугой.

— Я потная, солёная!

— Бабий пот, как мёд, — останавливаться он не стал.

Неделю Катерина жила не свою жизнь, наблюдая со стороны как почти пожилая уже женщина мечется, горит последним жаром. Она молчала невпопад и смеялась, где не смешно.

— Катерина, ты, часом, не заболела? – брат Николай подсел в столовой.

Ложка выпала из рук, пришлось нагибаться и искать.

— Щёки красные, глаза лихорадочные. Отлежаться тебе три дня, как в армии? И витамина цэ побольше: сальце, яйце и маслице.

Смех получился слишком высоким, неестественным, брат нахмурился, посмотрел пристально:

— Случилось что?

— Всё хорошо, Коль.

И всё действительно было хорошо каждую ночь.

— Кто ты? – спрашивала она.

— А чья карточка на столе?

— Гагарина.

— Я Гагарин.

— Смеёшься надо мной?

Поцелуй прерывал допрос, но, отдышавшись, она спрашивала снова и снова:

— А почему раньше не пришёл?

— Я летал.

— Где?

— От звезды к звезде.

— И как там?

— Красиво, но одиноко, там не было тебя.

— А бога видел?

— Зачем мне бог, если есть ты?

Среда. Четверг. Пятница. Суббота. Воскресенье. Понедельник. Как будто кто-то отщёлкивал дни на счётах, точнее, ночи, проведённые вместе.

— Почему не приходишь днём?

— Нельзя, я тебе не нравлюсь.

— Ты мне нравишься!

— Увидишь меня и спрячешься, как в том фильме.

— В каком?

— Там героиня на тебя похожа, такая же красивая, «Три тополя на Плющихе».

— Где я, и где она?

— Ты со мной, - и снова жар поцелуев, руки, губы, скользящие по коже.

Во вторник Катерина проспала, подскочила за двадцать минут до начала смены, помчалась на проходную, влетев вместе со вторым звонком.

— Вылечили! – Аллочка подбежала, почти повисла на шее, но Катерина отступила.

— Ты о чём?

— Юру вылечили. Сегодня в обед торжественный митинг, уезжают они. Пойдёшь?

— Пойду, куда деваться, — интерес растаял давно, но не скажешь же.

Актовый зал набился битком, хорошо, что братья оставили место.

— Здравствуйте, товарищи! – сегодня выступление начал Кривошеин.

Рядом протокольно улыбались Василенко, какое-то начальство из администрации, дружелюбной глыбой поблёскивал Атлант.

— Смотри, — шепнул Иван, — кто-то у него звезду увёл. На память, наверное.

Рубиновая искра горела только на правом плече, левое опустело.

— Ну, народ! Находчивый! – и рассмеялись оба.

Долго награждали причастных, зачитывали по бумажке одинаковые речи. Глаза слипались – бессонные ночи давали о себе знать.

— Катерина, ты что? – она задремала на братнином плече. – Точно заболела!

— Сплю плохо, Коль.

— Телевизор ночами смотришь? – съязвила Валя.

— Да. А что мне ещё делать? – ответ дался спокойно. – Ни мужа, ни детей.

— Я бы тоже посмотрела, — невестка не успокаивалась.

Вокруг зашикали. Слово взял Атлант:

— Спасибо, дорогие товарищи! Я навсегда запомню ваш город, вашу помощь, прекрасных людей и красивых девушек!

— Приезжай к нам ещё Юра, женим! – какой-то балагур вмешался в официальную речь, послышались смешки.

— Как только, так сразу! – робот взмахнул рукой. – А сейчас – поехали!

Овации стали ответом на такой знакомый жест.

— Может, отпустят пораньше? Всё равно у них банкет, — размечтался Иван.

— У них банкет, а у тебя – пятилетка в три года, — хмыкнул Николай. – Что-то я техника Колю не видел на сцене.

— Его не зовут, рожей не вышел, точнее, ногой, которую Атлик раздавил, - Иван сплюнул.

— Откуда знаешь?

— Сам и сказал, в литейке столкнулись. Мол, учил робота ходить, тот ошибся и раздробил ступню. А вот и он!

Протасюк стоял в стороне, по лицу бродила кривая ухмылочка. Он картинно махал кепкой, но не шёл.

— Идите, — Иван приостановился. – Я догоню.

— Вань, ты чего? – Валя крепко ухватила мужнин локоть, но тот лишь повёл плечом, она едва не упала.

— Покурю с товарищем. Иди!

— Хорошо, что уезжает. Неприятный он какой-то. О чём им разговаривать? — невольно Катя оглянулась, успев заметить бумажник в руках Ивана. — Неужели этот взаймы брал? На выпивку, наверное!

Иван догнал уже на территории – дальше каждому в свой цех.

Дома Катерина замерла на пороге, ноги отказали, она привалилась к косяку: на столе перед фотографией Гагарина одиноко мерцала рубиновая звёздочка.

А через девять месяцев Катю забирали из роддома. Николай только получил новенький запорожец, положенный инвалиду первой группы, сиял и гордился, баюкая крошечный коричневый свёрток с розовой лентой – племянницу.

— Как назовёшь? – он отогнул кружево, рассматривая вздёрнутый носик и кольца волосиков, – Рыжая! В Мишиных!

— Майа Юрьевна, — улыбнулась Катерина. — Моя Маечка.

— Садись скорее, — Клавдя, тоже беременная, перекрикивала злую февральскую метель. – Грудь застудишь!

— А где все?

— Иван с семьёй у тебя дома, стол накрыли, ждут. Поехали!